Легенда и пророчество
6 декабря 2025 г., 09:00
[Norden
Выпуск №143, март 2023 год.
В Копенгагене обнаружен древний рунический свиток: учёные говорят о «пророчестве, связанном со снами»
14 марта: «На закрытом аукционе в Берлине в партии старинных картин и навигационных журналов был найден свиток, происхождение которого уже вызвало бурные споры в научных и оккультных кругах».
Пергамент, согласно предварительной экспертизе, изготовлен из бересты, датируемой приблизительно концом X века. Поверхность покрыта аккуратными рунами, вытравленными тёмно-бурым пигментом — смесью древесного угля, мёда и, предположительно, крови животного.
«Текст явно связан с северогерманской мифологией, но содержит упоминания, которых мы никогда не встречали в сагах — например, о Дархейме и «шести узах памяти». Это может быть важнейшее открытие в изучении скандинавских культов сна», — заявляет профессор Ингрид Лёкке, Университет Осло.
История перемещений свитка, известная по архивным записям, напоминает детективный роман: из языческого храма в Хравнсхольме он попал в монастырь Нидарос, затем был вывезен в Данию, спрятан в «Тёмных полках» Королевской библиотеки, а после бомбардировки Копенгагена 1801 года доставлен в Исландию. В начале XX века документ оказался в Санкт-Петербурге, где и затерялся в годы Русской революции.
Особый интерес вызвал сам текст, в котором говорится о «восьми дорогах», «четырёх ветрах» и «шести узах памяти». По легенде, если два неких «Путника Снов» вновь встретятся в мире живых, то начнётся цепь событий, затрагивающая все сны человечества.
В социальных сетях уже появились первые слухи о том, что в разных странах люди стали видеть похожие ночные видения — туманный берег, два силуэта и тихий, но навязчивый шёпот. Официальных подтверждений этим сообщениям пока нет, но мистические сообщества интернета уже называют их «Первым Сном».
Местные власти Копенгагена и представители аукционного дома от комментариев воздерживаются].
Свиток, о котором говорится в газете, был выставлен на аукцион и продан вместе с коллекцией старинных картин. Спустя пару месяцев после завершения сделки, в дом Гвен Суотамо постучал человек, одетый в сшитый на заказ серый костюм и широкополую шляпу.
Тогда она даже представить не могла, что за документ спрятан у него в портфеле из крокодиловой кожи. И, конечно же, она даже не подозревала, что спустя год встретится лично с одним из героев сюжета, написанного смесью древесного угля, мёда и крови на бумаге из берёзовой коры, произраставшей больше тысячи лет назад. Искусная мистификация — так посчитал сам покупатель, но всё же проделал огромный путь в Норфилд, чтобы обсудить с ней полученные знания.
С этого всё началось. С известия, что в мире существует снотворец, который выстрадал свой дар через жертву, остался верен себе и путешественнику, ради которого и решил научиться направлять сновидения.
Легенда о Двух Путниках Снов
«В старых хрониках народов севера, что жили меж холодных морей и горных гряд, есть рассказ о двух братьях — не про крови, но по сердцу. В одних землях их звали Айвар и Сиверт, в других просто Двоими.
Айвар, что был младше на пять зим, с детства был слаб, будто его лёгкие пили не воздух, а дым костра. Сиверт же был ловок, широкоплеч и имел силу, способную поднять вёсла, коими гребут драккары. Они были неразлучны, пока болезнь не начала гасить пламя в глазах Айвара.
Знахари не могли помочь. Жизнь по каплям покидала слабеющее тело. И тогда Сиверт отправился к хранительнице тайн — Вёльве, что жила на краю мира, где земля утопает в море. Она поведала о пути в Мир Снов. Дархейм — место, куда каждый человек уходит ночью, но не всегда возвращается. Дорога туда лежит через Гиннунгагап — пустоту, в которой обитают духи, питающиеся воспоминаниями.
Сиверт решился. Он принял отвар, поданный хранительницей знаний, и погрузился в сон.
Восемь врат встретились ему на пути, каждые из которых открывались через жертву:
— Воспоминание. Сиверт забыл лицо Айвара и больше не смог вспомнить.
— Страх. Из сердца исчезли все переживания за дорогого друга.
— Радость. Душа потяжелела и больше не могла воспарять к небесам.
— Имя. Он отринул себя самого и с той поры его звали Никто.
— Обет — Забвение. Самая дорогая истина о нём превратилась в слабый отголосок былой решимости. Будущий снотворец не знал, для чего так отчаянно ищет власть над снами.
— Кровь. По рекам вен вместо крови потёк яд, причиняющий боль при каждом последующем шаге.
— Тень. Дальше он шёл один, оставленный собственной тенью, как существо без плоти.
— Сон. Для него навсегда осталась закрыта дорога в потаённый мир сновидений.
Четыре стихии поджидали его в мистическом городе Дархейм, куда герой добрался, преодолев последние врата. Каждая ночь там проходила под знаком одной из них. Первая — в огне. Вторая — в воде. Третья — в камне. Четвёртая — в воздухе.
Шесть уз памяти были выкованы в Небесной Кузне, где он встретил Хранителя Плети Снов. Путешественник связал свою душу с душой умирающего Айвара шестью фрагментами прожитой жизни, застывшими в вечности.
Сиверт не мог спасти Айвара от смерти, но сумел подарить ему долгие годы жизни. Плеть, что попала к нему в руки внутри Кузни, обратилась узорами сновидений, которые отныне Сиверт мог переписывать, но никогда не мог увидеть. Четыре ночи, что он провёл в Дархейме, стали десятками счастливых лет для Айвара, а на пятую они оба умерли. Но по легенде их души не отправились в Хельхейм и не погрузились в Вальхаллу. Ритуал, что провёл Сиверт, был под запретом для смертных, и своим поступком он навечно запер их обоих где-то в пучинах Гиннунгагап».
Гвен несколько раз перечитала перевод текста, после чего с силой дёрнула себя за волосы. Посетитель сидел в кресле, сложив ногу на ногу, и терпеливо ждал вердикта.
Старуха покусала иссохшие губы.
На обратной стороне свитка был стих. Пророчество, которое пугало даже её, хотя Гвен искренне считала, что в её годы бояться уже нечего.
«Когда восемь дорог вновь сойдутся,
И четыре ветра станут одним дыханием,
Шесть уз памяти затянутся железом.
Запертые души пройдут сквозь тень времени,
Воссияв в новых обличиях.
Они не вспомнят друг друга,
Но сны одного станут полем,
Где второй посеет ад.
И пойдут они дальше рука об руку,
И дрогнут стены Дархейма,
И сквозь Гиннунгагап потечёт река мёртвых снов.
И все, кто спит под этим небом,
Будут видеть один и тот же сон.
Огромный Чёрный Сон».
— Ты в это веришь? — поинтересовался посетитель.
— Да, — совершенно серьёзно кивнула Гвен. — И буду молиться не дожить до того времени, когда герои легенды снова встретятся.
Мужчина покачал головой, цокнув языком.
— Дар снотворца нельзя получить, — заметил он. — С ним можно только родиться. Легенда, конечно, красивая, но не думаю, что хоть что-то из этого может быть правдой.
— Или ты просто недооцениваешь силу и решимость некоторых людей?
— Думаешь, кто-то действительно мог связать себя с душой другого человека нерушимыми узами только ради того, чтобы подарить ему четыре растянутых сна?
— Он подарил ему жизнь, — возразила Гвен. — Целую жизнь, которую смог уместить в четыре короткие ночи. Сиверт отдал всё, что у него было, но не позволил Айвару погибнуть в столь юном возрасте.
— Но сам он его больше не встретил, — хмыкнул мужчина. — И какой тогда смысл?
— Видно, что ты ничего не смыслишь в любви.
— Я рационалист.
— И тебя нисколько не тронули узы? Ты только посмотри.
Гвен поднесла к лицу снимок с подробным описанием уз.
Узы клятвы под Ясенем. Момент, когда Сиверт и Айвар поклялись быть вместе до конца своих дней. Это произошло в раннем детстве, под ветвями старого ясеня на берегу шумного фьорда.
Узы оружия, Которое Никогда Не Было Обнажено. Сиверт впервые получил в руки меч, но отказался убить человека, даже защищая себя. Возможно, именно этот акт милосердия позволил ему погрузиться в Дархейм.
Узы Песни на Ледяной Переправе. Путешествуя через ледяную реку, Айвар, несмотря на слабость, не переставал петь, чтобы Сиверт не уснул от холода.
Узы Падения с Утёса. День, когда Айвар сорвался со скалы и выжил лишь благодаря тому, что Сиверт бросился за ним.
Узы Последнего Выдоха и Вдоха. Когда наутро после завершения ритуала грудь Сиверта последний раз опустилась, его дыхание преодолело пространство и коснулось щеки Айвара, которое тот вдохнул — и для него тот вдох стал последним.
Узы Бессонной Ночи. Сиверт так и не узнал, что Айвар прошёл только через три растянутых сна. Айвар уже знал, что скоро умрёт и понимал, что сон — единственный способ отсрочить этот момент, но так и не смог уснуть, потому что Сиверта в этих снах никогда не было.
— Ты понимаешь, сколько всего тут намешано? — неожиданно проговорил мужчина. — Это же сборник мифов и легенд разных народов. Греки, индейцы, китайцы, скандинавы, египтяне. Если присмотреться, можно обнаружить фрагменты традиций множества культур.
— Свиток датирован 980 годом, — кивнула Гвен, — но сама история произошла гораздо раньше. Она передавалась из уст в уста и в конечном итоге её описали так, как получилось.
— Всё зависит от интерпретации. Я считаю, что это был обычный снотворец и самый обычный путешественник в небытие. Айвар просто научился растягивать сны, как делали многие до и после него, а Сиверт с самого начала мог задавать этим снам направление. Впоследствии их посчитали возлюбленными и добавили романтических подробностей, хотя на деле всё обстояло совсем иначе. Кажется, в современном мире это называется фанфиком.
Старуха покачала головой, не разделяя скептицизм собеседника. Восемь путей, четыре стихии, шесть уз. Всё повторится и на мир обрушится Огромный Чёрный Сон. Путники вернутся, и всё живое поглотит хаос.
— А зачем им это? — задал новый вопрос мужчина, прочитав всё необходимое в тусклых глазах Гвен. — Зачем погружать целый мир в кошмар? Никто не виноват в болезни Айвара и никто не заставлял Сиверта отправляться к Вёльве. Им не за что мстить человечеству.
— Ты думаешь, за пару тысяч лет они ничего не увидели? Их души были заперты между миром живых и миром сновидений. Оттуда ясно видно, как такие как ты поступали с такими как я.
— Им-то какое дело? — фыркнул гость. — По твоим собственным словам, Сиверт даже не был рождён снотворцем. Это не его народ и не его война.
— Быть может, таким образом сам Дархейм собирается совершить возмездие? Сколько поколений путешественников бессовестно пользовались даром растягивания снов и делали соучастниками снотворцев? Вполне вероятно, что Город Снов измучен и обескровлен, а Хранитель Плети в ярости из-за постоянных переписываний чьих-то сновидений.
— Ты пытаешься придать нашему и без того магическому сообществу ещё больший мистический смысл.
Гвен печально улыбнулась. У неё было ещё одно предположение, которое сложно было облечь в слова, не выставившие бы её наивной дурочкой в столь почтенном возрасте.
Говорят, что у всего должна быть причина. У жизни, у смерти, у любви, у ненависти. И, конечно, исполнение пророчества должно иметь причину. Зло не может существовать обособленно, не имея истоков. Иначе — страшно.
Зачем? — вот какой вопрос первым приходит в голову, когда речь идёт о катастрофе. Но что, если ответа нет? Что, если Сиверт своим нахальством нарушил баланс между снами и явью, чего не делали другие снотворцы? Сиверт никому не хотел зла, но иногда самые чудовищные вещи случаются по неосторожности.
— Или где-то прямо сейчас рушатся восемь врат, — прошелестела Гвен, — четыре стихии смыкаются над головой возродившегося Сиверта и нерушимые узы железными цепями тянут к нему Айвара.
— Думай как хочешь. Я выкупил свиток ради сохранения нашей общей тайны. Не переживай. В конце концов, Огромный Чёрный Сон не может причинить тебе вред. Ещё ни один снотворец не видел снов после проявления дара.
— В этом и смысл. Дархейм отомстит всем, кроме жертв.
— Считаешь себя жертвой? Да брось. Тебе же нравится ощущение силы и власти. Ты потратила годы, чтобы возродить в себе снотворца. Не лицемерно ли? К тому же, я обращаюсь с тобой явно лучше, чем Он обращается с Ней. Ты по крайней мере не заперта в подвале.
Гвен перевела взгляд на распустившиеся цветы, расставленные по всей комнате. Совсем скоро один из них станет её проводником в мир духов. Последнее путешествие, которое она подарит человеку перед собой.
— Ты бы поторопился, — выдохнула старуха. — Я могу и не дождаться.
Гость тоже посмотрел на Такку и задумчиво почесал щеку. Порой судьба ставит перед тяжёлым выбором.
Снотворцы — проводники между миром яви и миром снов, но их сила ограничена телесной оболочкой.
Момент гибели для них — единственный миг, когда граница между двумя мирами полностью исчезает, а сознание перестаёт быть привязанным к телу. Если суметь попасть в этот миг и направить энергию в определённое русло, то можно закрепить её в бесконечно долгом сне. В реальности пройдёт одна ночь, но для получившего такой подарок — десятки лет.
К этому нужно подготовиться. Образ, место, сценарий — ядро будущего погружения. Важное уточнение: снотворцы при жизни не способны повторить ни один из созданных им снов, но в момент гибели это ограничение исчезает.
Смерть снотворца — катализатор, позволяющий переписать все правила растянутых снов.
Цветок — связующее звено между телом и «почвой» мира сновидений, удерживающий в фокусе нужный сценарий.
Убийство — символ передачи власти. Вместе с жизнью путешественник забирает у снотворца ключ к той стороне.
С таким нельзя спешить, но внешний вид Гвен прямо говорил: есть риск, что она умрёт с минуты на минуту по вполне естественным причинам. И тогда самое ценное, что она может ему подарить, исчезнет.
Это раздражает. Иметь возможность выбрать себе новую жизнь и не мочь определиться. Если что-то пойдёт не так, если сценарий ему не понравится, то второго шанса уже не будет. В их сообществе ещё нужно побороться за это право, ведь количество путешественников явно превосходит количество снотворцев, а он, имея в руках подобную власть, никак не может решиться.
В ту ночь они проговорили до самого рассвета. Мужчина уехал, так ничего и не выбрав.
Гвен не могла знать, что через год к ней на порог заявится Герман Требс.
Посетитель не мог знать, что через год потеряет возможность погрузиться в самый долгий сон, потому что другой путешественник сорвётся и сделает это вместо него.
История повернулась так, как того хотела Гвен Суотамо. Она не дожила до момента, когда две затерянные души вновь встретились.
История повернулась так, как того не хотел мужчина в дорогом костюме.
Первая выполнила предназначение и по вечнозелёному тоннелю отправилась на небеса.
Второй против воли взрастил в себе веру в Огромный Чёрный Сон. И, само собой, захотел остановить исполнение мрачного пророчества. Вероятно, именно гибель Гвен стала последним кирпичиком в фундаменте его убежденности. Смерть наглядно продемонстрировала, сколь крепка и опасна связь между снотворцем и путешественником. Мужчина боялся даже представить чувства человека, который любил так сильно, что создал подобную связь искусственным путём. Вечная любовь, вышедшая из-под контроля и ставшая разрушением. Не из ненависти. Из невозможности существовать по-другому. В такое трудно поверить, но ещё сложнее — не поверить.
Оригинальный свиток почти год хранился у него на вилле, а снимки, что он приносил Гвен, были сожжены. Однако после начала обсуждения «Одиссеи» мужчина решил переместить легенду поближе к месту событий. Он не оставил его на виду, но и не зарыл слишком глубоко. Рукопись найдёт нужного человека или нужный человек найдёт рукопись. Знать бы только, к чему это приведёт.
***
— Герман. — Что? Что опять Герман? Чуть что — так сразу Герман! Под прицелом двух пар глаз этот самый Герман бегал по палате в поисках вещей, собираясь немедленно покинуть стены больницы. — Врачи не рекомендовали… — осторожно начала Дженна. — Мне надо домой, — отрезал пациент. — Как видите, я жив, здоров и полон сил. Он даже остановился и согнул руку в локте, демонстрируя скромный бицепс. — Нужно больше данных, — воззвала к здравому смыслу Эмма. — Твой обморок… — Боги! — Требс с силой оттянул вниз нижние веки. — Поверьте мне, дамы, я никогда не был счастливее, чем в эти пару дней отключки. И если причины станут известны, я несомненно попробую это повторить. Две женщины синхронно вздрогнули и обменялись тяжёлыми взглядами. Герман понял, что ляпнул лишнего, и прикусил язык. Вот только этого ему не хватало! Почему так сложно просто засунуть собственное «я» в задницу и начать притворяться нормальным человеком? — Мне работу искать надо, — примирительно проговорил он. Кому ты врёшь? — красной строкой пробежало по лбам обеих. Требс пожал плечами. Ну, он хотя бы попытался. Обнаружив одежду сложенной в шкафу, Герман принялся одеваться, совершенно не стесняясь зрителей. На самом деле потеря сознания на два дня его испугала, но Требс не собирался никому об этом рассказывать. Требовалось немедленно оказаться дома, в безопасности, тишине и покое, и как следует всё обдумать. — В следующий раз, — угрожающе протянула Эмма, — меня не будет рядом. — Очень на это рассчитываю. Мам, ты меня отвезёшь? Дженна только кивнула, сдаваясь. Она давно утратила власть над собственным сыном, и всё, что ей оставалось — быть с ним, пока он позволяет. Герман стал таким не сегодня и даже не вчера. Сложно назвать точный момент. Он отдалялся крошечными шагами, а когда она опомнилась — был уже далеко. — Кто такой Эзра? — решительно спросила Эмма. — Ты к нему так торопишься? Как же ты права, чёрт возьми! Конечно, к нему. Как будто кроме него вообще что-то ещё существует. Злость поднялась и забилась в глотке. Внезапно захотелось расплакаться. Ведь на самом деле всё так и есть. Он спешит домой не потому, что еда в больнице дерьмовая или у медсестры холодные руки. Ему совершенно нечего делать в крошечной студии за шестьсот баксов в месяц, но Герман неизменно туда вернётся. Потому что записи остались без присмотра. Кому они нахрен нужны, кроме него, спросите вы? А он не ответит, потому что не имеет ни малейшего понятия. Восемь, четыре, шесть. Восемь, четыре, шесть. Соберись, Герман. Скоро вернёшься в свой персональный ад. — Никто, — вяло обронил Требс, натягивая футболку. — Мальчик из рассказа, — подло подставила его Дженна. — Тот самый?.. Ну и память у некоторых! Мать видела всего один текст восемнадцать лет назад, но каким-то образом сумела запомнить имя. К слову, рассказ про Бостон, как и ещё два самых первых, ему пришлось восстанавливать по памяти из-за непредвиденного срыва и уничтожения рукописей. Герман чуть с ума не сошёл, переписывая всё, и проклял себя за безрассудство. В трансе писать — как два пальца… ну, вы поняли. А вот вживую это чревато нервными срывами, болью в руке и хит-парадом ненависти ко всему и вся, где на первой строчке намертво застыло твоё собственное имя. Да лучше бы он ногу себе сломал… Стоп, опять заносит куда-то не туда. — Ты что-то путаешь, — на ходу сочинил Требс, — того мальчика звали Эраст. Дженна не выглядела убеждённой и вцепилась пальцами в ладонь Эммы. Кажется, этим двоим будет что обсудить за чашкой кофе. Меньше всего на свете Герман хотел тащить кого-то за собой в преисподнюю. Ему вполне комфортно вариться одному. Однако в голове не было ни одной идеи, как заставить их перестать волноваться и оставить его в покое. Ренард заезжал час назад, убедился, что его сын ещё дышит и, пожелав ему скорейшего выздоровления, отправился восвояси. Ренард — молодец. Будьте все как Ренард. С отцом всегда было как будто бы проще. Порой Герману даже казалось, что Ренард полностью ему доверяет и только поэтому в любой ситуации сохраняет каменное спокойствие. Потом закралось подозрение, что Ренарду просто плевать. За это хотелось сказать папе отдельное спасибо, только стало интересно, в какой момент сын разочаровал его настолько, что тот перестал интересоваться жизнью Германа. Наверное, лет в четырнадцать, когда по утрам начал дышать на весь дом перегаром. А между прочим, Эзра в своих путешествиях порой баловался веществами и похуже, после чего Герман вынашивал в голове мысль о чём-то подобном, но сдержался. Могли бы и похвалить. — Идёте? — поинтересовался Требс, закончив собираться. — Мне ещё нужно что-то подписать о самовольном уходе из больницы. — Давай хотя бы поесть заедем, — жалобно попросила Дженна. — У тебя же наверняка дома ничего нет. Дома есть всё, что ему нужно, но говорить об этом — опять вызвать подозрения. Дома нет разве что желания заезжать куда-то поесть в компании двух переживающих за него женщин, но и про это упоминать не стоит. Вообще Герману лучше помалкивать, правда, он постоянно об этом забывает.***
Напрасно Герман надеялся на скромную забегаловку рядом с шоссе, где ему принесут состряпанный на скорую руку сэндвич и дадут запить его минералкой. Нет, его привезли в роскошный ресторан, с полноценным меню, натёртыми бокалами и официантами в накрахмаленных рубашках. В своей растянутой футболке и грязных на коленях джинсах он выглядел там также органично, как будка с шаурмой в Версальском дворце. У них приняли заказ. Официант с одинаково учтивой улыбкой смотрел как на Дженну с Эммой, так и на него. Вот это выправка! Даже не поморщился! Герман сам вздрогнул, когда проходил мимо зеркала, и чудом удержался от тирады, что ему лучше поесть на полу из одноразовой посуды. — Рекомендации врачей… Ещё не успели принести салаты, а Эмма умудрилась испортить ему аппетит, вытащив из сумочки сложенный вчетверо лист. — Спасибо, — кисло отозвался Герман, сунув рекомендации в задний карман, собираясь использовать их в качестве стратегического запаса на случай дефицита туалетной бумаги. — Тебе нужно чаще бывать на свежем воздухе, — заметила Дженна. — Там так написано. Чаще бывать на свежем воздухе! Храни Господь медицину Америки! Что бы он делал без таких фантастических советов?! Что дальше? Предложат спать не меньше восьми часов, разговаривать с людьми и слушать успокаивающую музыку? Или, быть может, скажут, что алкоголь — это плохо? А что? Вдруг он просто не в курсе и только поэтому регулярно напивается? Чаще бывать на свежем воздухе. Всё равно, что сказать «не грусти» человеку с затяжной депрессией. Или «ты только дыши» — страдающему туберкулёзом. Ещё можно выкинуть чертовски полезный совет пойти зарабатывать тому, кто умирает от голода. Сказал бы он, на каком месте вертел врачебные рекомендации, да только обстановка и компания не позволяют. Принесли наконец салаты. Герман заказал первый попавшийся и с удивлением обнаружил в тарелке морепродукты. — Говорят, — неожиданно для всех произнёс он, — что осьминоги могут видеть сны и менять цвет в это время. — Что? — хором спросили женщины. Требс помотал головой, отказываясь давать пояснения. — Салат, говорю, выглядит аппетитно. Вообще нет. Он выглядит, как проблемы с желудком на ближайшие сутки. Просто навеяло. Осьминоги меняют цвет во время сна. Это происходит благодаря хроматофорам — пигментным органам, которые расширяются и сужаются под кожей, изменяя цвета и узоры на её поверхности. Во время медленного сна цвета исчезают с кожи осьминогов, а их зрачки сужаются в тонкие щели. В этом состоянии животные становятся совершенно неподвижными, за исключением периодических мягких, медленных движений присосок и кончиков щупалец. Быть может, Эзра — осьминог? Поэтому седой с пяти лет? Герман хихикнул, представив, что всё это время его единственный и крайне воображаемый друг был простым осьминогом. Тогда неудивительно, что он не может представить себе его лицо. А волосы-щупальца — вполне. Требс прыснул со смеху, вовремя зажав рот ладонью. — Ты меня пугаешь, — призналась Эмма, осуждающе покачав головой. — О чём ты только думаешь? Пугает… Страх. Герман внезапно подумал, что никогда по-настоящему не боялся за Эзру. Разве что за самого себя, если вдруг Эзра исчезнет. Что бы с ним ни происходило, в какие бы кошмарные ситуации он ни попадал — Герман не мог сказать, что действительно боялся за его жизнь. Странно, ведь какая-то часть Германа совершенно точно влюблена в Эзру и, наверное, нормально бояться за него, как Эмма беспокоится за бывшего мужа. Как-то это не сильно здорово. Требс пропускал через себя боль Риверы, вместе с ним погружался в самые пучины отчаяния, но не испытывал страха. — Может, нам стоит съездить в отпуск? — заискивающе предложила Дженна. — Всем вместе. В детстве ты так радовался путешествиям. Радовался… Герман поводил челюстью, пережёвывая резинового кальмара, а заодно пробуя на вкус чудное слово. Если задуматься, он уже не помнит, когда в последний раз чему-то радовался. Равно как и сейчас не готов коллапсировать от всплеска эндорфинов при мыслях об отпуске. Сложно даже представить, что может принести ему радость. Утешение, спокойствие, комфорт — что-то из этого вполне легко организовать, но вот радость?.. Какого испорченного баклажана он вообще думает о всякой ерунде? — Герман Луис Требс, — требовательно позвала Эмма. — Хотя бы подавай нам сигнал, что ты в курсе происходящего, — для верности она пощёлкала пальцами у него перед носом. Оказывается, успели сменить блюда, и теперь перед ним стояла тарелка с сырным супом. В голове набатом билось — Герман Луис Требс. Имя. Его имя. Он совершенно точно с ним родился и прожил двадцать восемь лет. И ни один из текстов он этим именем не подписал. Рука зачесалась, словно по ней поползли насекомые. Почему? Почему он никогда об этом не задумывался? Да, ему ни за что не стать настоящим писателем, но ведь обычно он подписывал школьные тетради… Или… Это всегда вместо него делал кто-то из родителей? Где и когда он вообще хоть раз в жизни написал собственное имя? Учителя, кажется, даже ругали его за отсутствие подписей к сданным работам. Как будто он сам, своей собственной, в данный момент чешущейся рукой неосознанно прятался за безымянным псевдонимом, лишая себя права на свои же истории. — Ты как-то побледнел, — заволновалась Дженна. — Тебе плохо? Может, стоит вернуться в больницу? Герман помотал головой, мысленно умоляя их обеих заткнуться. Каждой репликой они каким-то образом пробуждали в нём нечто странное. Даже по меркам Германа. Вернуться. Вернуться. А есть куда возвращаться? Если есть, то значит, что ты до этого куда-то шёл. Куда? Зачем? По каким причинам цель собственного существования стёрлась из подсознания? Забвение, не иначе. Впрочем, вряд ли много кто может похвастать чётким смыслом жизни. Большинство либо плывут по течению, либо сдаются. И лишь некоторые ясно усвоили, кто они такие и для чего пришли в этот мир. Фух. Есть в этой забегаловке что-то кроме неприлично дорогой воды? Нужно срочно… — Тебе нужно повторно сдать анализы крови, — заявила Эмма. — Видишь же, что ещё не полностью здоров. Да нет у него в венах ни капли крови! Там один только чистый спирт. Яд, которым он добровольно наполняет организм, лишь бы хотя бы на время выбрасывать себя из реальности. — Твои соседи уже начали шептаться, — загробным голосом добавила Дженна. Шептаться. Подумаешь. Он потерял репутацию в раннем возрасте, и уже тогда о нём начали ходить далёкие от реальности слухи. Даже родители перестали видеть в нём прежнего человека, словно он превратился в новое, неизученное существо. Существо без истории, без… Тени?.. — Хватит, — взмолился Герман. — Поехали домой, — участливо выговорила Дженна, — тебе нужно поспать. Спать. Сон. А ведь когда-то он видел сны, но уже не помнит, что в них было. Даже кошмары ему снились, после которых постель становилась мокрой. Но потом… Ни одного сна с того дня, как появился Эзра. Память почему-то очень избирательно чётко помнит, что снов не было восемнадцать лет. Восемь реплик сложились в голове в единый бессмысленный пазл. Лицо, страх, радость, имя, забвение, кровь, тень, сон. Восемь… Восемь, четыре, шесть. Восемь, четыре, шесть. Поздравляю, Герман, в собственном безумии ты только что переплюнул сам себя. Восемь… Резко вскочив, Герман оттолкнул стул и бросился в сторону, где предположительно находилась уборная. Заблудившись, не добежал, и в результате его вырвало непереваренным обедом прямо в горшок с цветком. Ресторан не взял с них денег, заверив, что продукты точно свежие и ни о каком отравлении не может быть и речи. Герман был абсолютно уверен, что дело не в еде, но от экономии средств матери отказываться не стал.
