Под знаком земли. Наперегонки с камнем
7 марта 2026 г., 09:00
Каменные своды над ними дрогнули. Сначала Герман подумал, что это снова порыв ветра в проёмах, но через секунду всё содрогнулось. С потолка посыпалась мелкая крошка, потом тяжёлый грохот накрыл их обоих. Под ногами прошла вибрация.
— Ложись! — рявкнул Эзра, хватая Германа за плечо и прижимая к полу.
Трещина прошла по потолку, и массивные блоки рухнули вниз. Свет настольной лампы на мгновение выхватил летящие камни и клубы пыли, а потом резкая вспышка — и тьма схлопнулась окончательно. Раздался треск, и за их спинами что-то обвалилось.
— Чёрт… — выдохнул Герман, кашляя и ощупывая пол вокруг. Камни, битые кирпичи, щебень — всё под руками.
Фонарик, который оставил брат Симеон, чтобы они нашли дорогу обратно, так и остался на столе. Наверное. Ему очень хотелось, чтобы он был там. И стол, желательно, тоже остался бы на прежнем месте. Библиотекарь что-то говорил про перебои с электричеством, но во время спуска в архив Требс его почти не слушал. Оказавшись в кромешной тьме, Герман запоздало понял, что порой неплохо обращать внимание на кого-то, кроме собственных демонов и Эзры, который тоже, в общем-то, один из этих демонов.
— Где ты? — опомнился Герман, едва успев подумать про Риверу.
— Здесь, — отозвался Эзра хрипло. Голос казался далёким, будто они находились по разные стороны каменной стены.
В следующую секунду Герман нащупал край рукава, потом запястье. Ривера резко вцепился ему в ладонь — так, что суставы затрещали.
— Не отпускай, — послышался гулкий приказ.
— И не собирался, — ответил Герман, стараясь звучать уверенно, хотя сердце билось как бешеное.
Они поднялись на колени. Слепо, на ощупь. Камни сдвигались под руками и ногами, воздух был густой, пыль забивала горло.
— Надо идти, — сказал Требс.
— Идём, — буркнул Эзра, сжимая его руку сильнее, чем следовало. — Только медленно.
Ривера встал в полный рост и медленно покрутился, пытаясь сориентироваться. Получилось примерно никак. Ему будто выкололи глаза.
— Идём, — самому себе повторил Ривера, осторожно шагнув в сторону предполагаемого выхода.
Под ногами срывался щебень, стены дышали пылью, рухнувшие стеллажи создавали непроходимые препятствия. Иногда Герман спотыкался, и каждый раз хватка Эзры удерживала его — порой грубо, с рывком, явно оставляя синяки, но это скорее успокаивало. Внушало надежду, что Ривера знает, что делает и способен вытащить их обоих даже из такой вот задницы.
— Эзра?.. — прошептал Герман.
В ответ его сильнее стиснули за руку.
— Без паники, — коротко ответил тот.
Глухой треск прокатился по стенам, едва они успели добраться до двери и вывалиться в коридор. Сохранять спокойствие это совсем не помогало. За треском последовал грохот, такой, что своды словно провалились внутрь себя. Камни посыпались сверху, воздух наполнился известковой пылью, которая резала глаза и горло.
— Держись! — крикнул Эзра, и в следующее мгновение Герман почувствовал, как его буквально сбили с ног, снова прижимая к полу.
Грохот стих так же внезапно, как начался. Их окружала вязкая тишина, нарушаемая лишь собственным кашлем и скрежетом камней, скатывающихся где-то в глубине. Герман молился лишь о том, чтобы обвалилась не та часть, которая вела к лестнице. Судя по приглушённой ругани над ухом, молитвы его не были услышаны.
Они приподнялись. Поворот, через который они прошли по пути сюда, теперь был засыпан до потолка. Каменные блоки намертво сомкнулись, оставив между собой тонкий глухой шов. Ривера на ощупь исследовал препятствие, поднял невидящий взор к потолку и, прежде чем начать размышлять, что теперь с этим делать, мысленно проклял аббатство, Орегон, Германа и того Эзру, которому не сиделось дома и захотелось отправиться на поиски ответов. Заодно под раздачу попал Сиверт. Плевать, что его не существовало. Кем бы на самом деле ни был тот одержимый психопат, он по доброй воле переживал трудности стихийный бедствий, совершенно не задумываясь о том, что сохранит этот паттерн в истории и заставит страдать невинных людей.
— Надо искать другой путь, — сказал Эзра совершенно спокойным тоном, вопреки бушующей внутри ярости, смешанной с раздражением.
Герман ощутил, как со дна желудка поднимается паника: воздух густой, стены слишком близко. Ему вдруг показалось, что ещё немного — и он больше не сможет пошевелиться и останется замурован заживо. Но хватка Эзры на запястье удержала и его самого, и мысль о том, чтобы сорваться в истерику.
— Тогда вперёд? — выдавил Герман.
Оказывается, до этого его ещё щадили. Во время пожара света было столько, что можно было обмазаться им с ног до головы. И двигаться получалось в любую сторону, правда, сквозь огонь, но это такие мелочи. Да и, чего уж там, спасаться особо не хотелось.
Потоп Герман практически не помнил. Какие-то обрывки, боль в груди и холод. Лучшая тактика при попадании в катастрофу — отключиться и надеяться, что кто-то тебя вытащит. Или надеяться, что не вытащат, кому как больше нравится.
Всё познаётся в сравнении. Огонь и вода не кажутся такими страшными, когда появляется вероятность быть похороненным заживо. Первые двое хотя бы всё делают быстро. Сколько человек может продержаться под завалом, если ему не повезёт проломить себе череп камнем?
Всё познаётся в сравнении. И лучше бы Герман никогда ничего не познавал и не сравнивал.
Они двигались по коридору, который уходил всё глубже под землю. Потолок опускался, воздух становился плотнее, будто их затягивала сама порода. С каждой минутой шаги давались тяжелее, словно под ногами не камень, а вязкая земля.
Тьма напоминала живое существо. Она веками обитала в этих стенах, а теперь пришла полакомиться любопытными посетителями. Липкая плотная масса уже окружила их со всех сторон и открыла зубастую пасть.
— Эзра?.. — позвал Герман.
Ответа не последовало сразу, и сердце ухнуло вниз. Но затем ладонь сомкнулась на его руке с новой силой.
— Здесь, — ответил Ривера. — Прекрати меня звать. Я же иду рядом с тобой.
— Я должен точно знать, что это ты.
— Какой ещё идиот окажется с тобой рядом в подобной ситуации? — язвительно процедил Эзра. — Постарайся не отправить меня в путешествие прямо сейчас, иначе нам обоим крышка, — добавил он.
И они пошли дальше. Слепые, но сцепленные пальцами. Иногда Герман спотыкался о камень, иногда Эзра задевал плечом выступ и сдержанно чертыхался, но ни один не отпустил другого. Почему-то казалось, что если на миг разорвать контакт, то тьма растащит их в разные стороны и больше не позволит встретиться.
Чем сильнее они углублялись, тем явственнее становилось ощущение, что земля давит на них всей своей тяжестью: стены, потолок, сама почва — всё вокруг превращалось в живое, неподъёмное тело, которое могло придавить в любую секунду.
Они брели вслепую уже, казалось, вечность, пока вдруг впереди не раздался звук, словно кто-то пнул по пустой деревянной бочке.
— Стой. — Эзра дёрнул Германа на себя.
Они осторожно протянули руки вперёд, и пальцы наткнулись не на грубый камень, а на пустое пространство. Коридор расширялся, стены уходили в стороны.
— Здесь… какой-то зал, — выдохнул Герман.
— Обожаю констатацию очевидных вещей, — пробормотал Эзра.
Они сделали несколько шагов и остановились. Пространство было прямо перед ними, а понять, что оно из себя представляет, возможности не было. Всё, что оставалось — эхо их шагов и собственное дыхание.
— Идём, — сказал Эзра, и они втиснулись внутрь.
Ниша оказалась тесной, но именно это давало ощущение защищённости: потолок не мог рухнуть, стены не нависали так страшно.
Герман тяжело опустился на камень, провёл рукой по лицу, глубоко и часто дыша.
— Думаешь, мы выберемся? — спросил он тихо.
Ривера присел рядом и облокотился на стену.
— Выберемся, — убеждённо выговорил он. И добавил: — Этот мир с нами ещё не закончил.
Гул пришёл снизу — низкий, протяжный, как будто сама земля выдохнула. Стены застонали, и пыль сорвалась с потолка, осыпав волосы. Эзра резко прижал Германа к стене, прикрывая собой.
— Не двигайся. Ещё одна волна.
Камень вздрогнул под ногами. Сначала — едва заметно, как если бы рядом с ними по шоссе проехал грузовик. Но затем толчки стали сильнее: земля будто дышала, расширялась и сжималась, стремясь вытолкнуть чужаков из своих кишок.
Герман судорожно втянул воздух, вслепую хватаясь за Эзру. Тот отнял его руку, но не оттолкнул — переплёл пальцы и потянул подняться.
— Перерыв окончен, — сказал он ровным, стальным голосом.
Они двинулись вглубь ниши. Каменные плиты скользили под ногами и крошились, стены то прижимались слишком близко, то внезапно исчезали, открывая пустоту. Каждый шаг отдавался гулким эхом, которое возвращалось сотней шёпотов, будто сама земля шептала им вслед.
— Ты уверен, что мы идём в правильном направлении? — выдохнул Герман.
— Ты уверен, что знаешь, как работает зрение? — отгрызнулся Ривера. — Я вижу не больше твоего.
И снова шаги. И снова стены, дышащие вокруг. Воздух густел, будто сам становился частью камня — тяжёлый, влажный, с горьким привкусом сырой глины.
Где-то над ними снова хрустнуло, и от потолка отвалился каменный блок. Он ударился об пол так близко, что Герман вздрогнул всем телом. Пыль мгновенно забила лёгкие, и воздух стал густым, как сироп.
Эзра не отпускал его руку и чувствовал, как она дрожит. Ладонь Германа скользила — то ли от пота, то ли от крови. Сам он тоже ощущал горячую полоску ссадины на виске, где зацепил камень, но не считал это поводом для беспокойства.
— Быстрее, — процедил он, таща их вперёд.
Шаг. Второй. С потолка осыпались мелкие камешки, царапая плечи. Герман чуть не оступился, коленом врезался в край плит и зашипел от боли.
И тут раздался сухой треск, как будто огромный хребет ломался у них над головами. Потолок начал смещаться, камни тяжело покатились вниз.
— Стоять! — крикнул Эзра, и в тот же миг, уже на инстинкте, рванул Германа к себе.
Оба рухнули на бок, и через секунду массивный блок с гулом ударился об пол в том месте, где они стояли мгновением раньше. Волна воздуха и пыли обожгла лица обоих.
Эзра чувствовал, как бешено колотится сердце. Уши заложило. Он прижал Германа к земле, оберегая его то ли от мелких осколков, то ли от безрассудных попыток вскочить и броситься бежать.
— Близко, — выдохнул Герман, голос дрогнул.
— Хотя бы немного прислушивайся к тому, что вокруг происходит, — загробным голосом попросил Ривера.
Когда всё стихло, они поднялись и продолжили путь. Теперь шаги стали резче. Они больше не пробирались осторожно — они почти бежали, цепляясь за выступы стен, спотыкаясь о собственные ноги. Каждый новый звук сверху казался смертельным приговором.
Герман споткнулся об обломок и, не удержавшись, ударился плечом о стену. Острая боль полоснула по телу, и он едва не вскрикнул. Эзра рванул его вперёд, не давая задержаться ни на секунду.
Подземные вибрации участились. Двигаться становилось всё труднее. Требс кашлял до тошноты, сгибаясь и виляя из стороны в сторону следом за единственной нитью, отделявшей его от смерти. За рукой Риверы.
Вокруг них взвихрился акустический водоворот из кошмарного грохота и треска. Порой казалось, что обвал произошёл не где-то вдалеке, а прямо у них в головах. Колени подгибались, мышцы слабели. Вся эта вакханалия решительно напоминала калейдоскоп, в резких обрывках звуков, запахов и ощущений.
Эзра чувствовал, что теряет силы. Распадается на ментальном и физическом уровне. Ледяной космический мрак давил с обратной стороны глаз, взрывал перепонки, заставлял судорожно цепляться за остатки концентрации, подходя к краю своих возможностей.
Стены, пол и потолок словно хотели поменяться местами, в процессе пережевав пленников лабиринта. Герман уже не понимал, трещит ли это очередной обвалившийся свод или его собственные кости. Пока он пытался хоть как-то сориентироваться в происходящей круговерти, Ривера тянул его с упорством быка, успевая среагировать в самый последний момент, будто был на одной волне с землетрясением и точно знал, чего от него ожидать в следующую секунду. В этом грохочущем и разламывающемся аду Эзра был единственным оплотом стабильности и безопасности.
Пространство сужалось. Возможно, так казалось из-за нехватки воздуха, но менее клаустрофобично от этого не становилось. Когда прямо перед ними рухнула плита, отрезав ещё один рукав лабиринта, Ривера готов был сдаться. Земля уже дышала тленом прямо ему в лицо, и, если задуматься, у него не было никаких причин отказываться от финального поцелуя смерти. Отголоски прожитых жизней замыкали его в свой карающий круг, и ледяное пламя облизывало высохшие внутренности. Пытаясь придать бегству хоть какой-то стимул, Эзра силился вспомнить, зачем вообще всё это начал. Желание отомстить за разрушенную судьбу, надежда на снятие странной порчи, что преследовала его с пяти лет, потребность привести время к непоколебимому постоянству. Сейчас ему казалось, что каждым своим действием он только отдалялся от того, чего когда-то хотел больше всего на свете.
Так и какой смысл? Бежать, согнувшись практически вдвое, тащить за собой бесполезный груз и слушать гул, который уже, кажется, проносится в каждой отдельной клеточке его тела — явно совершенно не то, чего хочет он сам.
— Эзра…
Деформированная, перевёрнутая реальность не торопилась дать ему смиренно опустить руки. Голос Германа пробивался сквозь ставший непроходимым воздух, отбивался от стен и подталкивал его в спину. В мире Эзры долгое время не существовало других людей, и только сейчас он понял, насколько свободным и независимым тогда был. Если бы только ему хватило мозгов оставить Требса ждать в машине! На что он вообще рассчитывал, взяв Германа с собой в архив? Какое божественное озарение должно было опуститься на голову горе-писателя при взгляде на тексты, чтобы это могло компенсировать необходимое унизительное бегство от падающих камней?
Нет никакой гарантии, что они не сделали круг и не вернулись в начало, которое превратилось в тупик. Возможно, их беспорядочное бегство от одного обвала к другому завело в ловушку, из которой не выбраться. Под старыми монастырями могут существовать лабиринты, полную картину которых не знают сами обитатели. Они давно могли загнать себя в такой угол, откуда ни один отряд спасателей их не достанет. Они бегут, расталкивая стены, врезаясь в стены, пробираясь сквозь стены, но это вполне возможно окажется напрасной тратой сил. Герман уже задыхается. Эзра не слышал собственного дыхания и не мог точно определить, хриплое оно или нет, но почему-то пограничное состояние Требса сознавал предельно чётко. Кто-нибудь, скажите, что это вполне нормальное состояние, а не последствия их аномального взаимодействия.
Внезапно Ривера остановился, будто на мгновение прозрел. Из хаоса возникла пусть и смутная, но упорядоченная картина, в которой угадывалось что-то знакомое, однако прежде оно терялось в нагромождении звуков, запахов и размытых темнотой образов.
— Эзра?..
Собственное имя вонзилось в висок и растеклось обжигающей лужей. Слух, слишком долго подвергаемый пыткам, внезапно очистился от всех ненужных примесей. И в образовавшемся коконе тишины Эзра услышал то, что уже не надеялся услышать никогда в жизни.
— Ты слышишь?.. — выдавил он, очень надеясь, что ему не показалось. На миг в голосе Риверы мелькнула та же беспомощность, что насквозь пронизывала голос Требса, но Эзра быстро вернул себе маску спокойной уверенности. — Слышишь?
— Что? — Герман сглотнул, не понимая, о чём речь.
— Вода, — коротко сказал Эзра, и теперь он был абсолютно уверен. Холодный поток воздуха касался лица, ерошил волосы. — Вода шумит.
Они пошли на звук, держась за каменные выступы, пока пальцы не наткнулись на деревянную раму. Вековые доски рассохлись и поддались от удара плечом. За ними открывался узкий ход — низкий, влажный, стены которого были покрыты мхом и слизью.
— Дренажный тоннель, — сказал Эзра скорее самому себе. — Ведёт наружу.
Они втиснулись внутрь, и за их спинами тут же что-то обвалилось, отрезав путь к отступлению. Влажные стены обдавали холодом, но с каждым шагом становилось легче дышать. Где-то впереди на миг дрогнул свет — слабый, едва уловимый, но достаточный, чтобы оба затаили дыхание.
— Видел? — Герман едва не вскрикнул, но Эзра успел зажать ему рот.
— Тише. Если тоннель ведёт к улице, он может выйти и в самую гущу завала.
Через несколько шагов они выбрались в круглую камеру с низким потолком. В центре зияла узкая щель, откуда поступал свежий воздух и где слышалось журчание.
— Чёрт возьми, — выдохнул Герман. — Это…
Эзра ничего не ответил, наконец выпустив руку Требса и наклонившись, чтобы сплюнуть порцию вязкой слюны.
И они оба на секунду позволили себе роскошь — дышать полной грудью. Глаза слезились, лёгкие жгло, колени дрожали. Мелкие царапины, незамеченные благодаря выбросу адреналина, начали саднить.
— Вперёд, — первым опомнился Ривера. — Ещё немного.
Они выбрались через щель, сбивая локти и колени, и вдруг рухнули в мир живых. Им на головы спикировали осторожные снежинки, волосы растрепал ветер. Если бы не усталость и крайняя степень напряжения, кто-то точно заорал бы от радости.
Над монастырём стояла странная тишина, нарушаемая лишь приглушёнными голосами.
Своды обрушившегося крыла библиотеки выглядели как вырванный зуб — пыль клубилась, оттуда доносились жалобные стоны камня. У ворот теснились монахи: кто-то крестился, кто-то что-то выкрикивал, но большинство просто молчали, глядя на руины.
Герман, рухнув на землю, захлебнулся воздухом и едва не разрыдался — от облегчения, от восторга, от всего сразу.
Эзра позволять себе заслуженный отдых не торопился. Отряхнувшись, он ощупал взглядом окрестности и резко сорвался в сторону парковки.
— Эй! — Герман попытался подняться. — Ты куда?!
Но Ривера даже не оглянулся. Под ногами уже расходились паутины трещин, куски плитки и гравия осыпались в зияющие швы. Воздух вибрировал от глухих подземных толчков.
Требс провожал его беспомощным взглядом, не понимая, зачем возвращаться в ад, из которого с трудом выбрался. Ради тачки? Так он же её всё равно угнал — угонит потом другую.
Монахи тоже не поняли манёвра и попытались остановить сумасшедшего, напролом бросившегося к месту, которое уже частично обвалилось, и могло обвалиться сильнее в любой момент.
Парковка стояла полупустая. Несколько машин накренились — колёса уже свисали в трещины. Внутренний голос кричал, что это безумие, но Эзра рванул к своему форду. Когда-нибудь он сумеет выбить из себя нормальное объяснение этого поступка, а пока списал всё на состояние аффекта.
Ривера отыскал ключ в кармане куртки, щёлкнул брелоком и влетел внутрь. Руки дрожали, сердце стучало японскими барабанами. Эзра вставил ключ в замок зажигания и повернул. Ничего. Ещё раз. Стартер щёлкнул, мотор кашлянул и заглох.
— Давай, чёрт тебя побери! — заорал он, с силой хлопнув по рулю.
Машина дрогнула, завелась, но колёса закрутились вхолостую, визжа по плитке. Парковка заходила ходуном. Где-то рядом раздался треск, будто кто-то ломал гигантские кости.
— Ну! — Эзра вдавил педаль газа в пол.
Шины сорвались, форд дёрнуло вперёд — ровно в тот момент, когда асфальт за её кормой провалился, оставив зияющую дыру.
Ривера, стиснув зубы так, что скрипнули челюсти, вывел машину к воротам. Только когда передние колёса перескочили через разлом, он позволил себе короткий вздох.
И лишь теперь он понял, что ладони на руле горят — то ли от пота, то ли от крови из мелких ран, оставленных камнями в подземелье.
— Что это такое было? — прохрипел Герман, не без труда ввалившись на пассажирское сиденье. — Жить надоело?
В зеркале заднего вида Ривера рассмотрел подъезжающие машины спасателей и сорвался с места.
— Я тебя спрашиваю, — не унимался Требс, который был слишком оглушён произошедшим, чтобы подбирать слова.
— Тут все мои вещи, — отмахнулся Ривера, свернув на неприметную лесную дорогу.
— И что?
— Заткнись.
Эзра закурил, посчитав, что пострадавшим от пыли лёгким хуже уже не станет.
Герман давно не был так зол. Если бы мог, он бы взглядом проделал дыру в профиле водителя. Болван! Ноутбук, шмотки и старый свиток, который Ривера уже наверняка выучил наизусть, стоили того, чтобы лезть за ними на покрытую трещинами парковку? Никто не полез! Монахи и посетители аббатства разумно стояли за воротами, а они даже перед этим из лабиринта не выбирались! Какого хрена?! А если бы он провалился? Так и остался сидеть за рулём своего дорогого автомобиля в обнимку с бесполезными вещами и забрал бы всё это богатство с собой на тот свет? И что бы, в таком случае, делал Герман? Эвакуировался бы вместе со всеми, вернулся домой и наслаждался рисунками с образами человека, которого больше нет в живых? Попытался бы посчитать произошедшее сном и двигаться дальше? Куда? Одному в психушке будет не так весело.
— Куда мы едем? — буркнул Герман. Он тоже хотел прикурить, но Ривера выдернул у него из рук зажигалку вместе с пачкой. — Ты чего?
— Потом покуришь, — отрезал Эзра, с силой затягиваясь. — И так дышишь как дырявый воздушный шар.
Этот воздушный шар чуть не задохнулся от возмущения, а после — от кашля. Правота Риверы ударила по лицу. Герман обессиленно откинулся на спинку кресла и прикрыл веки.
И ему опять не сказали, куда они едут.
— В отель, — словно прочитал его мысли Эзра. — Надо отдохнуть.
***
Дешёвый номер напоминал театральную декорацию. Две узкие кровати, жёлтые шторы, маленькие тумбочки. Эзра затолкал его в душ, помог раздеться и прошёлся жёсткой губкой по всему телу, сосредоточенно выискивая переломы и сильные ушибы. Герман чувствовал себя так же комфортно, как если бы стоял на сцене перед зрителями, которые решали между собой, какую часть тела ему отрезать в первую очередь. Ривера умел смотреть так, что складывалось ощущение, будто ты пьёшь темноту и потом бесконечно в неё проваливаешься. Эзра не хотел запоминать географию тела Требса. Его память — и без того огромный пыльный склад с бесконечным количеством коробок, большинство из которых ему нафиг не сдались. Однако парадоксальным образом самые бессмысленные из всех возможных данных начали откладываться на верхние полки, будто он собирался регулярно их доставать и перечитывать. Шрам на груди, темные вьющиеся волоски, родимое пятно на плече. Выпирающие рёбра и неожиданно крепкие ягодицы. Нездорового цвета кожа и проступающие под ней вены. Изгибы локтей и бёдер. Ривера запомнил это всё ещё тогда, когда выхаживал едва живого Германа в заброшенном фургоне видеопроката, и с тех пор не забыл ни одной крошечной детали. Ривера провёл пальцами по шраму. Требс дёрнулся, но не отшатнулся. Да и некуда, в общем-то. Художник изъявил желание потрогать личную подпись — пусть наслаждается. Герман не сразу осознал случившееся. Если честно, даже по прошествии суток он так и не смог оформить в голове события, которые обрушились на него в убогом номере незнакомого городка с силой, превосходящей обвал в монастырском архиве. Когда сотни раз представляешь одно и то же событие, а потом оно внезапно происходит в реальности, сложно даже самому себе сказать: а на самом ли деле ты хотел этого или тебе нравилось именно представлять? Реальность не даёт добавить красок, не подчиняется воле твоего воображения и предстаёт перед глазами в полный рост, заставляя принимать себя такой, какая есть. Когда они вышли из душа и Герман протянул в темноте руку, чтобы включить свет в номере, Эзра схватил его за запястье. Едва ли не с той же грубостью, с какой тащил по каменному кишечнику, спрятанному под землёй, но контекст совершенно точно был другим. Сначала хотелось оттолкнуть его, заявить, что он устал и вообще им обоим сейчас не до этого. Тело же, видно, имело свои размышления на этот счёт, потому что сделало нечто противоположное: подалось вперёд и позволило им столкнуться губами. В мире слов это зовётся «поцелуй», но в тот момент мира слов для Германа не существовало. Существовала только стальная хватка на запястье и жжение вокруг рта. С какой-то мстительной гадливостью Требс подумал, что Эзре ещё хуже. Дискомфорт Германа ограничен только тем, что лицо исцарапано после обвала, а Ривере дополнительным бонусом досталась чужая щетина. А ещё у Германа было оправдание. Герман спятил и может себе позволить творить безумства. Герман одержим Эзрой с десяти лет, и кто посмеет сказать, что он поступает неправильно? Чем руководствуется Ривера, объяснять будет сам Ривера. Начинать искать оправдания ещё до того, как что-то начал, наверное, не самая лучшая идея. Падать на кровать и даже не понимать, на какую именно — идея ещё хуже. Снова тьма, снова только руки Эзры. Герман с трудом мог вспомнить, как его зовут и как он выглядит. Он будто и не выбирался из грохочущего ада, где мир сужается до одних ощущений. И эти ощущения резкие и обрывистые, словно им не достаёт воздуха. Тут тоже было шумно. Скрип пружин. Дыхание. Стук сердца. Даже запах плесени с потолка, казалось, издаёт звуки. Ничего страшного. Герман провёл ладонью по спине Эзры — по плотным, тугим мышцам, по позвоночнику, который будто держал на себе весь мир. Влажная кожа была горячей, почти обжигающей. Ничего страшного. Ни в пальцах, ни в поцелуях, ни в свистящем дыхании. Вообще ничего страшного. Герман не понял, откуда пришла боль. Или она была тут с самого начала, а он просто не замечал, плескаясь в водовороте собственных мыслей? Тело — одна сплошная пульсирующая рана с каким-то незнакомым напряжением в глубине. Руки машинально сомкнулись вокруг шеи. В ответ на это Эзра сильнее стиснул его бока. Вскоре боль стала невыносимой, и Герман подумал, что готов закричать. Однако внезапно закричал Ривера. Или это просто было дыхание, вылетевшее чуть громче предыдущих выдохов, но для Требса всё равно прозвучало как раскат грома. Какая-то своеобразная игра на выживание, в которой тела сумели договориться друг с другом, а головы — нет. Эта дисгармония витала в воздухе вместе с ароматом сигарет, дешёвого мыла и тёплой кожи. Словно они винили друг друга в том, что случилось в архиве, словно им было тошно в одной комнате, словно они бы с большей радостью сейчас истекали кровью где-то под завалом. Это не было похоже на попытку сбросить напряжение и прийти в себя после смертельной опасности. Им будто не хватило адреналина, и они совместным решением пришли к тому, что добивают самих себя. Эзра усилил давление — Герман укусил его в плечо. Эзра надавил на шрам — Герман проехал ногтями ему по спине. Эзра прижал его сильнее, практически вбил в матрас — Герман со всей силы заехал пятками ему по ягодицам. — Больно, — простонал Требс. Эзра неопределённо хмыкнул. То ли принял к сведению, то ли порадовался. Герман рвано выдохнул и потянулся за поцелуем, надеясь содрать кожу у него с лица. Вот теперь даже в мире слов это сложно назвать «поцелуем». Резко, до крови, без малейшей попытки быть аккуратным. Так, скорее, высасывают душу, нежели проявляют любовь и страсть. Внезапно по поверхности сознания Германа застучали практичные мысли. Он кое-что вспомнил о мужской физиологии и о том, что необходимые для секса приспособления не надел ни один из них. Не к месту вспомнилась глупая фраза, которою он ещё в школе подслушал у одного из одноклассников: «Если выйти из девушки с задержкой на несколько секунд, потом у неё будет задержка на несколько месяцев». От этого стало весело настолько, что боль отошла на второй план. Герман, Герман. Чокнутый ты извращенец. На фоне последних событий вероятность того, что в тебя кончит мужик, — последнее, о чём стоит волноваться. Требс не испытывал той опьяняющей эйфории, бурлящего восторга и воспарения к небесам на крыльях любви. О том, что у него вообще стоял, Герман узнал только тогда, когда рука Эзры накрыла его член. Да чего уж там, Герман и о том, чья это рука, не сразу догадался. С Эммой всё было как-то иначе. Он специально стимулировал себя, и помимо эрекции его особо ничего не волновало. А тут она как будто не играла роли. Секс для Германа был довольно изнурительной тропой к оргазму, однако сейчас финиш перестал иметь значение и на вершину приоритетов вышел сам процесс. Тело Эзры было не таким как у бывшей жены. Что закономерно. Жёсткое, напряженное, оно словно целиком состояло из металлических пластин, которые предварительно разогрели в печке. Тело Эзры ощущалось совсем не так, как выглядело. Изящная утончённая хрупкость на деле оказалась гранитной плитой. Такой, под которой не жалко и похоронить самого себя. Скрип пружин стал громче. Можно сколько угодно говорить про тысячелетия страстей и повторять красивые стихи, но на деле всё замыкается на этом ускоряющемся ритме. Никаких фейерверков. Никаких ангельских песен. Только толчки, хрипы и боль. Привкус металла во рту. Напряжённые мышцы, перекатывающиеся под пальцами. Желание вылезти из собственного тела и позволить этому телу закончить всё без твоего участия и между строк прочитанное точно такое же желание от Эзры. Внизу живота зародился тугой ком энергии. Той самой, что давит сначала на почки, потом проползает в желудок и по пищеводу проникает в горло, вырываясь приступом истеричного хохота. В темноте Герман сумел почувствовать удивлённую растерянность Риверы. Как у акробата, промахнувшегося мимо трапеции. И почти сразу после этого Требс ощутил, как тёплая струйка брызнула ему на живот, смешиваясь с точно такой же, что вместе со смехом выплеснул он сам.
