Не забудь (не) проснуться

      — Ты хочешь скандала?       Так говорила Эмма перед тем, как начать скандалить. Почему-то у неё никогда не хватало терпения выслушать ответ. Да и какая разница? Герман ещё в первый месяц брака усвоил, что вне зависимости от того, хочет он скандала или нет, он его получит. Крики, слёзы, битая посуда, попытки достучаться. В такие моменты Требс хотел только одного: чтобы Эмма выполнила свою угрозу, собрала вещи и бросила его подыхать в одиночестве. Но она не уходила. Видно, из них двоих скандала хотела только Эмма.       И тогда Герман искренне не понимал, зачем ей это. Зачем тратить столько сил и энергии на человека с эмоциональным диапазоном камня, который постоянно блуждает в лабиринтах собственной головы?       К несчастью, Требс узнал ответ.       Когда впервые в жизни действительно сам захотел скандала.       Оказаться в шкуре бывшей жены — последнее, о чём Герман мечтал. Сидеть на пассажирском сиденье и в пустоту отправлять обеспокоенные фразы. Слушать, как Эзра блюёт за закрытой дверью туалета на заправке, а потом молча наблюдать, как вместо лекарств он берёт себе выпивку и энергетики. Смотреть в расширившиеся зрачки и лицезреть нездоровый румянец…       И не мочь ничего сделать.       Совсем.       Только ждать, когда эмоции станут настолько невыносимы, что ты уже не сможешь сдерживаться и закричишь.       Ты представляешь, как говоришь, что уйдёшь, если человек не перестанет так себя вести. И к тебе прислушиваются. Всё налаживается, и ты счастлив.       А потом отвратительная реальность плюёт тебе в лицо. Ты сам ни разу не прислушался. Мог бы прислушаться, будь тебе не плевать, но тебе было. И даже если бы получилось хотя бы недолго вести себя так, как тебя просят, ты с вероятность почти в сто процентов снова бы сорвался.       Самое дерьмовое — угрозу уйти ты тоже не выполнишь. А он её услышит и ничего не сделает, чтобы тебя остановить. Человек вам обоим продемонстрирует, какого размера хуй положил на тебя и на твои чувства, но ты останешься. Будешь ощущать себя самым безвольным куском дерьма на свете, но не сможешь хлопнуть дверью и навсегда вышвырнуть ключ.       Это началось не в клубе. И даже не по дороге к океану. Герман и раньше частенько злился на Эзру, ревновал Эзру, грозился, что вычеркнет Эзру из своей жизни. И день за днём прислушивался к себе, с нетерпением ожидая нового приступа и новой истории.       Однако, одно дело ругаться и мириться с тем, кто и при желании ответить не может, и совсем другое — глотать обиды одну за другой, сознавая, что этого желания в человеке нет.       Такое вообще реально вытерпеть или есть два пути? Как в случае с Эммой — разбежаться в разные стороны. Или дождаться взрыва, который кто-то один из вас не сможет пережить. Или оба. Впрочем, первый вариант не выглядит выполнимым. Стоит только Герману хотя бы подумать о побеге, как Эзра говорит или делает нечто такое, что заставляет тянуться к нему с удвоенной силой.       Мысли крутились вхолостую, как стрелки сломанного компаса. Герман не пытался найти решение: в глубине души он понимал, что если оно и существует, то принимать его будет точно не он. Хотелось немного упорядочить бурчащий внутри эмоциональный двигатель, дать ему характеристики и попытаться хоть как-то подстроиться под его ритм.       История снова про Эзру. Про его путь, его мысли и действия. Герман опять лишь сторонний наблюдатель, которому позволяют идти по раскадровке вслед за героем и не оставляют ничего иного, кроме как принимать происходящее.       Ривера не спрашивает советов, не просит помощи, не делится планами. В легенде движущей силой был Сиверт, но, похоже, где-то на пути замысловатого копирования их паттерны столкнулись, отбились друг об друга и поменялись местами.       Ему грех жаловаться. Если бы всё осталось так, как в легенде, и всем бы заправлял Герман, то они с Эзрой умерли бы ещё во время потопа.       Требс повернулся на бок и попытался закрыть глаза.       Рёбра воспротивились и взвыли.       Герман перевернулся на спину, не собираясь заниматься оценкой физического состояния. Нет, он точно сдохнет. И те пятьдесят лет, что оптимистично напророчил ему Эзра — порог совершенно недосягаемый.       Взгляд уткнулся в потолок. На фоне что-то мерно постукивало.       Вот чем сейчас занят Ривера? Спросить? И получить в ответ какую-нибудь не относящуюся к делу лекцию?       Чем дольше Герман слушал, как пальцы Эзры барабанят по клавиатуре, тем сильнее в нём росло раздражение.       Поговорить никто не хочет? Например, о том, что если Ривера ещё раз закинется порошком, то пусть лучше сразу перережет ему глотку. Это не секс. Это случка. Гнев и страх — с одной стороны. Маниакальная одержимость и нечеловеческая выносливость — с другой. В какой-то момент Герман не выдержал, вырвался и с силой ударил Риверу по груди, после чего попросил остановиться. Сердце застучало в глотке от вида совершенно безумного лица и мысли, что Эзра может и не послушать. Сейчас уже сложно сказать, что произошло бы дальше, если бы так всё и было. Потому что Ривера остановился. И стало только хуже, ведь Герман не просто так заработал себе звание психа. Герман яростно сверкнул глазами, притянул Эзру к себе за шею и спросил, какого хрена тот остановился. Дальнейшие события для Германа ничем хорошим не обернулись, однако винить в этом оставалось лишь самого себя.       Так вот. Разговор. Как будто пора. Один раз ещё можно засчитать за случайный занос в сторону, но сейчас это больше похоже на решительный намеренный разворот.       Ох Герман, если ты хотел усложнить себе жизнь, то у тебя отлично получилось.       С тех пор как Эзра перестал быть фантазией, всё пошло наперекосяк. Раньше Требс жил в уверенности, что Ривера всегда будет с ним. Эзра существовал только на страницах его тетрадей и принадлежал ему одному. Герман от и до знал каждую историю и мог предсказать, что Ривера будет делать на следующей странице. Как ни парадоксально, но физическое тело, которое находится с ним в одной комнате, куда дальше, нежели герои рассказов. Эзра может сидеть на расстоянии вытянутой руки, но быть за сотни миль от него. Не просто может. Хочет. Ривера всем своим видом говорит, что рядом с Германом он задыхается.       Как ожог внутренних органов, который не заживает, но и не убивает. Пульсирующий очаг где-то под рёбрами, напоминающий, что рядом есть человек, вместе с которым невозможно, но и без него невыносимо. Будто кто-то подменил воздух на горючий газ, и тело стало дышать иначе. Вдохнёшь — сгоришь. Не вдохнёшь — задохнёшься. Если представить жизнь как линию, то его собственная давно уже свернула на чужую орбиту. Он больше не движется сам — его тянут, ведут, вращают. Эзра — не центр этой системы, а скорее аномалия, тёмная звезда, вокруг которой он крутится, теряя массу, энергию и способность различать день и ночь.       Что ж, любовь к идиотским метафорам никуда не делась. Молодец, Герман, продолжай в том же духе.       Как же так получается, что живой человек заставляет его чувствовать себя более одиноким, чем призрак? Каждую годовщину, четырнадцатого октября, Герман бронировал столик в ресторане, заказывал в два раза больше, нежели мог съесть сам, и отлично проводил время. Воображаемый Эзра хотя бы не мог сбежать от него вглубь собственной головы и заявить, что там ему гораздо интереснее. Герману, может, тоже куда интереснее в голове Эзры — так сложно дать один пропуск?       Лучше бы он умер.       Ривера был прав с самого начала. Для Германа действительно лучшим возможным исходом было истечь кровью в ночь первой встречи. Он умер бы счастливым человеком рядом со своим личным призраком и не спятил бы окончательно.       Герман перевёл взгляд на Эзру.       Он не мог знать, спал ли Ревера. Не мог знать, спал ли он сам или просто упал в обморок в процессе. Неизвестно, получилось ли поспать хоть у кого-то из них, но проснулись они, очевидно, в совершенно разном настроении.       Ривера выглядел посвежевшим. Он сидел к наблюдателю боком, сосредоточенно печатая что-то в ноутбуке, и держал спину совершенно ровно. Эзра надел светлую рубашку, какую Герман на нём ещё не видел, и бежевые брюки. Истинный библиотекарь, только порез на щеке добавлял образу юношеского хулиганства.       Себя Требс видеть не мог, но очень подозревал, что похож на гусеницу, которую сунули в стиральную машину, вытащили, разделали, после чего собрали заново, перепутав местами сегменты брюшка.       Через мгновение всё, о чём Герман мучительно размышлял после того как очнулся, обнулилось.       Эзра повернул к нему голову.       Во взгляде — ни следа раскаяния. Губы стянуты в одну линию. Между бровей пролегла глубокая складка. Однако этого было достаточно, чтобы развеять тучи над головой Германа и потушить очаг его недовольства.       — Ты когда-нибудь обращался за помощью в сомнологический центр? — вместо приветствия спросил Ривера.       — А должен был?       — Ты не видел снов с десяти лет, — рассудил Эзра. — Нормально начать беспокоиться.       Требс проглотил ответ, что с десяти лет его волновали совсем другие вещи.       Герман что, псих, что ли, чтобы беспокоиться о том, чего не замечал?       — К чему ты спрашиваешь? — вяло поинтересовался Требс.       — Я всё думал, как они его нашли, — пробормотал Эзра, повернувшись к экрану.       — Кого?       — Беатриче. — Ривера вздохнул, помассировал переносицу и добавил: — Снотворца, которого мы ищем.       Герман, который до этого момента считал, что они просто следуют наугад и пытаются выжить, поперхнулся воздухом. Эзра говорил таким тоном, словно они уже сотню раз всё это проговорили и теперь его бесит необходимость повторяться.       — А кто они?       — Путешественники. Кому ещё могли понадобиться оторванные от реальности полоумные сценаристы? В две тысячи семнадцатом году в Лос-Анджелесе и его окрестностях пропали одна тысяча четыреста семьдесят два человека. По официальным данным. Чтобы понять, кто нам нужен, нужно выяснить, что отличало его от других.       — У тебя порошок ещё остался?       — Возьми в сумке.       Требс побагровел. Глаза поехали вверх и закатились куда-то в череп. Надежда, что случившееся в клубе останется разовой акцией, медленно угасала.       — Я пошутил, — загробным голосом сказал Герман.       — У тебя отвратительное чувство юмора.       — Стараюсь соответствовать тебе. Так что там с людьми, пропавшими в Лос-Анджелесе?       — После первого пула поиска, — невозмутимо продолжил Эзра, — я отсеял триста двадцать случаев. Это те, кто были найдены в первые трое суток. Ещё семьдесят пять получилось исключить после второго пула. Их нашли в тот же год.       — Живыми?       — Статистика на стороне мёртвых. Тридцать два были обнаружены в последующие годы по текущую дату. Если тебе так интересно, двадцать восемь тел передали родственникам, а четыре вернулись домой на своих двоих.       — И… список всё ещё огромный.       — Тысяча сорок пять эпизодов остались после третьего раунда. Дальше я установил возрастные ограничения. Не думаю, что снотворец был младше десяти и старше шестидесяти.       — Гвен была гораздо старше шестидесяти, — напомнил Герман.       — Судя по тому, что я успел почерпнуть с сайта, Суотамо добровольно сотрудничала с сообществом, однако как таковым талантом не владела. Очередь к ней не выстраивалась.       — Мама говорила, что к ней едут со всей страны, но она мало кого принимает.       — Ездили, потому что альтернативы особо не было, — кивнул Ривера. — А возможность выбрать, я так полагаю, ей кто-то подарил. Думаю, у нашего Святого Августина был покровитель, обладающий авторитетом среди путешественников.       — И она всё равно умерла.       — Наверняка он сам её и прикончил. Не в этом суть. После четвертого фильтра я отсеял ещё пятьсот сорок шесть эпизодов. Затем меня заинтересовали те случаи, которые не отправились в архив с пометкой «нераскрытые», а были закрыты «ввиду нецелесообразности дальнейшего расследования». Ещё минус триста сорок три. Итого к концу отфильтровки у меня на руках осталось сто пятьдесят шесть вариантов.       — И что ты будешь с ними делать?       — Пока единственная отличительная черта снотворцев, по которой их можно вычислить — беды с головой. Проблемы со сном, аномальная активность мозга. Это вполне может стать причиной неудовлетворённости жизнью и поводом обратиться за помощью.       — Мне нужно знать, с чего ты вообще решил, что он в Лос-Анджелесе?       — По отзывам, — пожал плечами Эзра. — Когда речь шла про нас с тобой, в комментариях велось обсуждение необходимости забрать Пенелопу из Портленда. В случае с Беатриче такого не было. Полагаю, её держали в том же городе, где она и пропала.       — Будет весело, если ты ошибаешься, — кисло улыбнулся Герман, понявший примерно ноль процентов сказанного.       — Сходишь за кофе?       — Что?       — И на завтрак что-нибудь прихвати на свой вкус. Деньги в кармане куртки. — Ривера ввёл запрос в строку браузера и сказал: — Зато этим можно объяснить, почему они не вышли на тебя раньше. Если ты никогда не был на приёме у врача и никому не описывал свою ситуацию, то и информации взяться было неоткуда.       Требс молча таращился на него, пытаясь переварить услышанное. Эзра действительно только что отправил его за завтраком? То есть можно просто взять деньги и выйти из номера? Ривера даже мысли не допускает, что Герман может не вернуться? И пусть сам Герман такой мысли тоже не допускает, но подобное халатное отношение Эзры — верх наглости.       — А если я не вернусь? — сорвалось раньше, чем он успел подумать. — Если сбегу? — где-то на подходе Требс уже понял, что говорит что-то не то, но запал появился и остановиться было невозможно.       — Сбеги, — почти умоляющим тоном произнёс Ривера, не посмотрев на него.       — Из тебя дерьмовый похититель.       — И голодный. Идёшь, нет?       Абсурд!       В нормальном мире люди в парах часто говорят, что хотят быть вместе. И всё равно уходят. А он может миллион раз повторить, что оставаться рядом с Эзрой не хочет, и всё равно вернётся. И даже принесёт чёртов завтрак, хотя не уверен, что вообще не утратил способность ходить. Поползёт, но притащит.       Жалкое зрелище, этот ваш Герман.       Когда Требс, кое-как одевшись и донеся себя до двери, уже схватился за ручку, ему в спину врезались слова:       — Будь осторожен.       Да чтоб его!

***

      Едва успев остаться в одиночестве, Эзра выскочил из-за стола и бросился к сумке. Телефон для связи с Мавериком был практически идентичен тем, какие тайное сообщество использовало для общения. Обычая мыльница с кнопками и крошечным экраном без выхода в интернет.       — Иду сквозь сон, где нет ни стен, ни дома, — протянул Ривера, как только пожилой доктор взял трубку, — где тени жгут и остаётся только ждать суда.       — Мне кажется, что этот путь поломан, — мгновенно подхватил мистер Гриффин, — и что ведёт он только в никуда. Здравствуй, Эзра.       — Здравствуй, Маверик.       — Решил напомнить, какие стихи читал мне в детстве?       — Скорее, напомнить самому себе, что чувствовал, когда их писал.       — Всё настолько плохо?       Ривера позвонил ему не ради очередной консультации, но позволил себе задуматься над ответом.       Ощущение, будто ты куда-то бесконечно падаешь, теперь преследует его не только перед погружением или возвращением в реальность. Земля под ногами раскололась, и он повис в пограничном состоянии, вальсируя между небом и преисподней. Вокруг всё рушится. Легенда, пророчество, путешественники — неподъёмная тяжесть опустилась ему на голову и, кажется, череп вот-вот расколется, как гнилой орех. Чем больше навыков, почерпнутых в сновидениях, Эзра использует в настоящем, тем сильнее прожитые жизни мешаются внутри него. Личности, забытые и похороненные после пробуждений, открывают глаза, поднимают головы и тянут его в разные стороны.       — Я бы сказал, Ситуация оказалась серьёзнее, чем я думал, — сдержанно отозвался Ривера.       — Ситуация?       — Если сможешь придумать термин получше, я весь внимание.       — Как врач, я не могу критиковать твои термины.       — Ты давно не мой врач.       Эзра вдруг вспомнил далёкий две тысячи шестой, когда вместе с родителями впервые оказался в кабинете доктора Гриффина. Мягкое кресло, массивные деревянные шкафы и мерный тик настольного маятника. Ривера не помнит лица Маверика в тот день, зато помнит, что доктор показался очень старым. Кажется, сначала он принял его за Санту.       А сейчас Эзра старше. Он не зафиксировал момент, когда ментальным возрастом догнал своего психотерапевта, но точно знал, что сделал это уже давно. Джулия с Тристаном начали казаться несмышлёными младенцами и того раньше.       — Какие симптомы? — кашлянув, поинтересовался мистер Гриффин.       — Резкие перепады настроения, импульсивность, непоследовательность мыслей и действий, — спокойно перечислил Ривера. — Потеря ощущения времени, головная боль, бессонница.       — Эзра…       — Всё нормально, — поморщился пациент. — Удивительно, что это началось только сейчас. Расщепление личности чертовски закономерно, с моей-то историей.       — Но…       — Альтернативные субличности, — перебил Ривера, — не должны быть мной. Однако мне, похоже, придётся признать, что те люди внутри снов мной не являлись. Занимательный клинический случай, согласись?       — Нужно продолжить лечение, — выдохнул доктор Гриффин.       — Мне нужно, чтобы ты изучил один список.       — Список чего?       — Людей. Сможешь по своим каналам узнать, проходил ли кто-то из них обследование в клинике сна до две тысячи семнадцатого года? Начать можно с клиник Лос-Анджелеса, но я не исключаю, что ради обследования они могли ездить куда-то ещё.       — Вот теперь мне страшно.       — Разумеется, требуется полная анонимность. Кое-кому может не понравиться, что ты роешь в этом направлении. Используй только проверенных людей, с кем работал лично.       — Что конкретно тебе нужно?       — Всё. Даты посещений, диагноз, фото. Если были беседы с родственниками — записи тех бесед.       — Сколько людей ты хочешь проверить?       — Сейчас зима. Ты всё равно не любишь подлёдную рыбалку.       — Эзра… Водоёмы в Хьюстоне не замерзают на зиму. У меня за окном шестьдесят три градуса.       Ривера покашлял, пытаясь понять, о какой зиме тогда сказал несколько секунд назад. И не смог. В Санта-Барбаре снега нет, так что списать оговорку на визуальные эффекты не получилось.       — Сто пятьдесят шесть, — резко перевёл тему Эзра. — Мне нужно проверить сто пятьдесят шесть человек.       — На это нужно время, — сокрушенно выдохнул мистер Гриффин.       — Сколько угодно, — пропел Эзра. — Суток будет достаточно?       — Я постараюсь. Вышлешь список?       — Уже у тебя на почте.       Бросив телефон обратно в сумку, Эзра какое-то время смотрел на элемент, появившийся после ночного клуба. Раздражение подкатило к горлу. Так смотрят люди, которые сомневаются или думают, что могут отказаться. Пугливые слабаки, балансирующие над бездной, словно ещё могут последним рывком вытянуть себя на поверхность.       Белая дорожка на низком журнальном столике. Вдох. Синтетическое веселье…       Тишина.

***

      Герман ничего не сказал, когда вернулся. Ривера сидел на диване с расстегнутой верхней пуговицей и запрокинутой назад головой.       В тот момент Требсу искренне захотелось его прикончить. Или хотя бы встряхнуть как следует. Полчаса назад Эзра был образцом сосредоточенности, что-то решал и проводил какие-то расчеты. Тридцать минут спустя его щёки уже горели лихорадочным румянцем, а глаза из-под полуопущенных век перестали выражать что-либо.       Герман разложил добытые стаканчики с кофе и пакеты с круассанами с клубничным джемом на столе и шумно плюхнулся в кресло. Так шумно, как делают все, кто пытается привлечь к себе внимание, но притворяется, что ему плевать. Требса выводило из себя не безответственное поведение Эзры. Сейчас бы алкоголик начал читать нотации наркоману. Нет, его бесило то, что Ривера пытается выпасть из реальности, а это значит, что эта реальность ему не нравится. В реальности Эзры, кроме Германа, людей не было. Следующий вывод можете сделать сами.       — Можешь себе представить, — широко улыбнулся Ривера, — что случится с миром, если все люди одновременно уснут на несколько минут?       — Зачем мне такое представлять?       — Потому что мы к этому движемся, — надул губы Эзра. — Начнём с авиации. В небе на данный момент находится от десяти до пятнадцати тысяч пассажирских самолётов. Ни один из них не управляется вручную. Автопилоты частично компенсируют риски, но при турбулентности, посадках и неисправностях начнутся аварии. Математика довольно беспощадна: десятки тысяч жертв в первые секунды.       — Мы не можем знать, что представляет собой Огромный Чёрный Сон, — сказал мечтающий запустить в него чем-нибудь тяжёлым Герман.       — Едем дальше, — усмехнулся Ривера. — Автотранспорт. Миллионы столкновений, особенно в мегаполисах, на скоростных трассах, в тоннелях. Машинисты поездов не реагируют на сигналы, а тормозные системы требуют участия человека. Десятки крупных крушений. В хирургии, акушерстве и реанимации дела обстоят не лучше — грядут смерти в операционных и отделениях интенсивной терапии.       — Прекрати.       — И это только мгновенные последствия, — не прекратил Ривера. — Через десять-пятнадцать минут после пробуждения люди столкнутся со следующими явлениями: отключение электричества, падение интернета и связи, паника. Через двадцать четыре часа обрушатся фондовые рынки, наступит политический хаос и придёт гуманитарный кризис.       — Хватит.       — В долгосрочной перспективе всеобщий сон может стать причиной массовой сомнофобии, политических переворотов и экологических катастроф. Как итог, сон всех, кто спит под этим небом, приведёт к глобальным последствиям, даже если продлится всего пару минут. Сотни миллионов жертв и разрушенная инфраструктура. Скажи мне, Герман Требс, любовь Сиверта и Айвара того стоила?       — И что ты предлагаешь?       — Пошли погуляем.

***

      Город выглядел чересчур чистым и тихим, словно по нему только что прошёл дождь, хотя асфальт был сухим. Луна зависла над линией крыш. Воздух пах солью и бензином.       Эзра шёл впереди — в тёмной рубашке, расстёгнутой у горла, с сигаретой, которую он не курил, а просто держал в пальцах, как будто не мог решиться вдохнуть. Герман плёлся за ним, размышляя, не холодно ли Ривере без куртки, сам себе отвечал, что нет, не холодно, потому что сложно замечать низкие температуры под кайфом, начинал ссориться и сдувался, получив бетонный аргумент — «это тебя не касается».       На Стейт-стрит всё ещё горели витрины. Где-то играло радио — приглушённый джаз, разлетающийся в воздухе мягкой дрожью. Люди, редкие, как испуганные разбегающиеся тени, проходили мимо. Никто не смотрел на них, и в этом было странное облегчение.       Эзра остановился у киоска с кофе и, не обернувшись, спросил:       — Хочешь?       — Нет.       — А я — да.       Пауза, звук сдачи, бумажный стакан. Эзра поднёс его к губам, будто пил не кофе, а яд. Требс следил за его пальцами. Они едва заметно дрожали, но движения Риверы оставались плавными, будто он давно выучил наизусть, что и как должен делать, и следовал этой установке безукоризненно.       Они пошли дальше по практически пустой улице.       — Ты злишься, — не оборачиваясь, бросил Эзра.       — Нет.       Разве у него есть право злиться? Он же ему не мамка. Хочет бросаться на парковку в разгар обвала? Пожалуйста. Хочет гонять бухим по встречке? Да ради Бога! Собирается продолжать двигаться на одних только стимуляторах? Пусть. Хочет простыть, разгуливая в одной рубашке? Успехов во всех начинаниях!       — Как хочешь.       Запах моря стал сильнее. Герман упустил момент, как они вышли на набережную. Волны били по сваям, воздух был густой, солёный. Они остановились у перил. Эзра встал боком к нему и посмотрел на чёрную гладь, где огни яхт отражались как крошечные звёзды.       Как хочешь.       Как хочешь.       Как хочешь, блять!       Если бы он позволил себе поступить так, как хочет, то орал бы уже на весь город. И плевать, что громкость не даёт никаких гарантий, что тебя услышат. Сам Герман оставался глухим, каким бы тоном с ним не скандалила Эмма.       Сейчас скандал нужен ему. Не ради решения. Ради того, чтобы перестать носить это в себе и выплеснуть, пусть и всплеск этот лишь напрасно сотрясёт воздух.       И вот скажите на милость, как он должен сосредоточиться на происходящем? Эзра каждую секунду упрекает Германа в бесполезности, но сам же и создаёт условия, в которых нормально мыслить физически невозможно. Попробовал бы сам включать голову, когда эту голову хочется оторвать и выбросить в океан. Мозг Германа и без того представлял из себя сарай, полный всякого хлама, а теперь там такой бардак, что проще сжечь.       Ривера вытащил две сигареты и прикурил одну за другой. Требс молча взял. Так они и курили, облокотившись о перила и глядя на воду.       Так и помрут, ни разу не поговорив, как нормальные люди.       Последние месяцы умудрились вместить в себя огромное количество впечатлений. Герман горел, тонул, уворачивался от падающих на голову камней. Между этим его пару раз избили, порезали и чуть не пристрелили. Какая насыщенная жизнь у этого Германа. Кому рассказать — не поверят.       Он об этом не просил. Будучи запертым в крошечной студии, Требс никогда не выл от скуки, не грезил о приключениях и не мечтал о всплеске эмоций. Всё, что ему было нужно, висело на стенах и покоилось на полках в холодильнике. Герман был счастлив, потому что у Германа был Эзра. Появился Эзра и лишил его этого счастья.       Ещё в библиотеке, где Требс впервые узнал, что Ривера существует, ему захотелось забыть об этом. Тогда он не мог предсказать точно, к чему приведёт их встреча, но догадывался, что ни к чему хорошему. И, чёрт подери, как же так вышло, что пытка химикатами в конечном итоге стала чуть ли не лучшим воспоминанием среди всех кадров их взаимодействия?       Лучше бы он умер.       — И что теперь? — спросил Требс, когда сигарета кончилась, а окурок спикировал в воду.       — Будь я чуть меньшим эгоистом, — протянул Ривера, — то, едва подумав о возможном количестве жертв, уже покончил бы с формальностями.       Герман повернул к нему голову. Расфокусированный взгляд Эзры был устремлён в никуда, но в нём ещё горели живые огоньки. Как будто лампочки, которые вот-вот перегорят.       — Формальностями?       — Разве я не умер? — он ухватился пальцами за перила и откинулся назад. — Осталось только покончить с формальностями.       — И что мешает?       — Смерть шепчет: «Тише, не спеши. Ты сам себе уже причастье. Ты не живёшь, но ты дыши. Пока не выдохнешь ненастье».       — Прекрати.       — И если ты меня найдёшь. В морских стеклянных катакомбах. То не зови. Я тот, кто дрожь. Сменял на вечность в эпилогах.       — Хватит!       — Мне некуда бежать — дороги стёрты. Сгорели карты, сгинул свет. Я стал застывшей нотой в мёртвой. Симфонии чужих планет… — Ривера качнулся и добавил: — Твоих грёбаных планет.       — Скажи, — севшим голосом попросил Требс, — что мешает тебе подумать о жертвах и покончить со всем прямо сейчас?       — Я боюсь, — едва слышно отозвался Ривера. — Боюсь, что это повторится. И будем мы тысячелетие за тысячелетием кружиться в танце из взаимной неприязни, не способные оторваться друг от друга. Я так не хочу. Сиверт нашёл способ связать души узами памяти, я найду способ эти узы разорвать.       Каждое слово — как удар по рёбрам. Нет, Герман догадывался, что Эзра не в большом восторге от происходящего, но чтобы настолько? То есть единственное, что сейчас не даёт ему опустить руки — необходимость избавить от проклятья даже не себя. Будущие копии. Ривера не может умереть с мыслью, что останется хотя бы крошечная вероятность ещё одной встречи. И ему плевать, что последствия Огромного Чёрного Сна могут быть как после мировой войны. Гораздо важнее разорвать связь с ним.       Да и пошло оно всё.       Пусть так. Ривера и в одиночку может с этим разобраться. Герман ему ничего не должен. Зато избавит мир от возможной катастрофы.       Требс — и откуда только взялись силы? — резко перекинул ногу через перила и в следующую секунду уже был с другой стороны.       Эзра, казалось, этого даже не заметил, продолжая пялиться на волны.       Хотелось что-то сказать. Нет. Не так. Выкрикнуть. Увидеть хоть какую-то реакцию.       Солёный воздух хлестал по лицу. Огоньки яхт проплывали прямо под ним. Пальцы скользили, цепляясь за влажные прутья. Ривера не шевелился.       Принять решение уйти оказалось не так сложно. Точнее нет, сложно, но ещё сложнее от мысли, что тебя никто не станет останавливать. И ведь какая-то часть тебя — самая наивная — верит, что он хотя бы попытается удержать. Вот сейчас, ещё секунда и Эзра осознает. Попросит остаться. А ты, быть может, даже подумаешь.       Ничего не происходило слишком долго. Ситуация уже казалась абсурдной. Он как дебил устроил представление, которое зрителю до лампочки.       Вдохнув побольше воздуха, Герман разжал пальцы и шагнул вперёд.       Неуловимое движение. Рывок. Растекающееся тепло внизу живота. Герман добился, чего хотел. Молодец.       Стальная хватка сдавила горло. Ледяные пальцы жали всё сильнее и сильнее, пока перед глазами не начало темнеть. Перила упёрлись в позвоночник так, что боль стрелой прошла по всему телу.       Вторая рука железным обручем обвилась под грудью.       Герману стоило огромных усилий чуть-чуть повернуть голову. На мгновение их взгляды встретились. Кажется, Эзра и сам не понимает, чего хочет больше: столкнуть его вниз или затащить обратно. Победил второй вариант.       Тело плюхнулось на асфальт, как мешок с картошкой. Ривера не пытался хоть как-то смягчить падение, швырнув его со всей яростью.       Удар носком ботинка по животу добавил миру ярких красок. Герман сжался всем телом, катаясь из стороны в сторону, пока Эзра самозабвенно лупил его по спине, ногам и груди. Его душил смех пополам с рыданиями, и Требс не мог сказать точно, кто сейчас выглядит более безумным.       Всё прекратилось. Ривера молча вернулся к перилам, достав новую сигарету.       Повернулся спиной. Ни капли не переживает, что Герман может встать и напасть на него в ответ. Потому что они оба со всей неотвратимой очевидностью знают: ничего этот Герман не может. Может только принять факт того, что не он тут решает, когда закончится спектакль.       Поднявшись со второй попытки, Требс доковылял до перил.       — Мне снится свет, но он из льда. И я в нём таю, как в прощенье. Всё кончено — и никогда. Не кончится моё паденье, — вышвырнув окурок, прошелестел Эзра. — Они пытаются внушить мне, что конца нет. Однако мне плевать, сколько сил и времени на это уйдёт. Не в этот раз, так в другой. Если потребуется, я отыщу эту сраную Кузню внутри Дархейма и взорву её к чертям собачьим. И я не стану врать, что не потащу тебя за собой.       Герман не выдержал. Его рука сама потянулась к чужому лицу, пальцы скользнули по щеке, и прежде чем он успел осознать, что делает, их губы соприкоснулись.       Это был не поцелуй. Это была авария. Столкновение двух тел, движущихся на полной скорости навстречу друг другу.       Требс почувствовал металл во рту, как будто где-то внутри сработал взрывной механизм. Эзра не отстранился — просто остался стоять, холодный, неподвижный, с привкусом никотина и горечи.       Когда они оторвались друг от друга, Герман хотел сказать «извини», но не смог.       — Не делай так больше, — неожиданно твёрдо произнёс Эзра.       — А иначе что? — Требс понял, что речь сейчас не о поцелуе.       — Иначе у меня не останется точек опоры, — выдохнул Ривера и внезапно уронил голову на плечо Германа. — Не бросай меня.       И всё снова стало тихо. Только море дышало.