Крёстный

Тарас вздрогнул и открыл глаза. Перед ним постепенно угасали очертания могил, надписи на которых он не мог разобрать, растворился запах сырой земли, который он чувствовал первые пару секунд. Бросив безразличный взгляд на часы, — они показывали полчетвертого ночи — Тарас поднялся с дивана, нащупал на столе пачку сигарет и бесшумно вышел на балкон; неприятное чувство медленно растекалась по всему телу, на улице было холодно и одиноко. Холодно и… Какой сегодня день? Не надо об этом думать. Тарас поджёг сигарету и как-то нервно закурил, облокотившись на перила и бегая взглядом по спящему городу. Может, он сейчас раствориться? Голова чуть-чуть побаливала, и чем дольше он смотрел на город, тем надуманнее он казался, тем противнее становилось, тем больше хотелось выпить. Он нервно убрал с лица сальные волосы и опустил голову. Какой сегодня день? Год? Почему? Ты где? Папа?.. Сзади послышались осторожные шаги, и Тарас, моргнув, обернулся — к нему подошёл брат, какой-то непривычно хмурый и, кажется, даже напуганный; было видно, что ему очень не понравилось то, что он оказался не один. Юра тоже достал сигарету — он курил редко, потому что жена этого не любила, а потому это всегда выдавало его особенно плохое настроение — и внимательно посмотрел на старшего брата. — Тебе что-то снилось, да? — Кладбище. Юре хватило сил не вздрогнуть; он отвёл взгляд и ещё сильнее нахмурился. Плохое предчувствие и сильный родительский страх сжирали его изнутри. — Ладно, — через несколько секунд молчания наконец неуверенно выдавил он. — Ладно. Только не думай слишком много об этом завтра, а то по тебе видно, когда что-то не так. Завтра праздник. Не испорть ничего, ладно? — Я поеду на могилу отца, — не своим голосом произнёс Тарас, крутя в длинных пальцах сигарету. Юра громко выдохнул. Третий год одно и то же… — Ну не надо. Пожалуйста. Ну хотя бы раз, ну ради Лёши!.. — Нет, я поеду. — Сука, ну я же знаю, что будет если тебя отпустить, ты напьёшься и свалишься в обморок чёрт знает где, ну вот можно без этого обойтись завтра, ну пожалуйста? Я итак… — он выдохнул и на секунду прикрыл глаза, — очень мало времени с ним провожу, ну можно ты не будешь портить его день рождения? — Я не буду. Но я поеду. — Да сдался тебе… — Ты точно хочешь обсудить это ещё раз? Я еду, — он отвёл взгляд и затянулся. Это был слишком знакомый разговор, он и так знал всё, что скажет брат — что отец был конченым алкоголиком, и это ведь из-за него случилась та авария, и вообще это чудо, что Тарас, живя с ним, дожил до четырнадцати, и так далее до бесконечности, и всё это безусловно было правдой, но… Отец любил его — может, правда, только из-за того, что он был старшим, но какая разница! А мать, которой, по мнению Юры, он должен быть так отчаянно благодарен, этому как-то так и не научилась, и за всю его жизнь так и смогла смириться с тем… с тем, что с ним случилось. Она была женщиной любящей, но слабой, ей искренне, безумно хотелось нормального, здорового ребёнка, и ведь как хорошо всё начиналось! Тарас не обижался и не злился на неё, просто… ничего не чувствовал. Может, если бы он тогда был постарше, он бы её даже понял, понял бы, чего лишился, но он искренне не мог представить себе никакой другой жизни, не мог понять, каким она хотела его видеть, каким он должен был вырасти. Ему казалось, что она позволила отцу забрать его, потому что надеялась, не признаваясь в этом даже себе, горячо надеялась, что его просто не станет, и она забудет старшего сына как страшный сон, забудет разбитую машину, забудет больницу, забудет трясущегося трёхлетнего ребенка с перебинтованной головой, этого всего просто… просто не станет. Только отец действительно всё-таки спился, а подросший ребёнок каким-то чудом выжил, и спустя одиннадцать лет к ней вернулся странный нескладный подросток, весь в синяках и царапинах от бесчисленных падений, на первый взгляд даже казалось, что он и говорить толком не умел, с чуть ли не ежедневными приступами и глубокой уверенностью в том, что все болезни лечатся исключительно алкоголем. Юра как-то долго не мог поверить, что он не приёмный. Забавно… Тарас остановился. Дальше все воспоминания были затянуты тупой болью, каким-то адским безумием и сумасшестивем, дальше всё смешалось с туманом, запахом крови, вина, сигарет, ночи, больницы, ненавистного нового дома, лекарств, дождя и боли, боли, боли, тупой, безнадежной и бесконечной. От этого начинало мутить и подташнивать, и Тарас резко выдохнул дым, сбросив неприятное наваждение. Юра усмехнулся. Его, конечно, должно было забавлять, что старший брат дожил до своих двадцати пяти, но он явно давно устал вытаскивать его из неприятностей и делал это, видимо, исключительно потому, что горячо любимая им мать когда-то попросила его об этом. Они курили долго и молча. Завтра три года исполнялось его племяннику, единственному и безумно любимому Юриному сыну, Алексею (отчего-то Тарасу нравилось называть его именно полным именем), его крестнику, с которым он был рядом почти постоянно с самого его рождения, ибо присматривать за очень ранним ребёнком было совершенно некому. А ещё по абсолютно идиотскому стечению обстоятельств завтра был день смерти его отца, уже, кажется, одиннадцатый. Очень странный день. День, в который он, раньше с матерью, а теперь с Юрой, всегда ссорился, день, с которого одиннадцать лет назад начался другой, совершенно отвратительный мир, и он до сих пор ждал, когда же его вернут назад, когда он снова ребёнком проснётся в маленькой грязной квартире, и всё будет как раньше, всё будет хорошо… Тарас видел немного трёхлетних детей в своей жизни, но даже ему казалось, что Алексей рос странным мальчиком — и иногда по тому, как Юра смотрел на своего сына, он понимал, что не ему одному так кажется. Племянник был очень плаксивым, чересчур тихим и в целом каким-то слишком нервным ребёнком; если он просыпался до того, как родители уходили на работу, на глаза у него моментально наворачивались слёзы, тело начинало дрожать, и только Тарас и то с большим трудом мог его успокоить; Лёшу вообще невозможно было заставить отойти от дяди, так что он не любил гулять и всё время сидел в его комнате. Он часто прибегал к нему, заплаканный, по ночам, но Тарас всегда просыпался измотанным, ибо снились ему обычно тошнотворно яркие кошмары, и оттого племянник начинал реветь ещё сильнее; Лёше сложно было спокойно сидеть без дяди рядом, что особенно раздражало его ревнивого отца, который и без того не питал большой любви к старшему брату. Мать мальчика звали Лизой (сейчас Мовериной, а в девичестве Воротских), и Тарасу иногда казалось, что она жалеет о раннем ребёнке, хотя сына она любила безмерно и совершенно искренне. Он немного о ней знал, в основном только то, что она не местная (в частности, поэтому её родители не могли приглядывать за Лёшей), и то, что она, кажется, не разделяла неприязни своего мужа (хотя была очень ему предана) к нему, и всегда была благодарна ему за помощь, хотя, живя вместе, они почти не разговаривали на отвлеченные темы. В общем, Юра в последнее время становился всё мрачнее и мрачнее (хотя чёрт знает, может, у него на работе что-то случилось), и из-за этого Тарас всё больше чувствовал себя лишнем в этом доме; он его всегда терпеть не мог, и в подростковом возрасте желание сбежать сводило его с ума… Полиция, скорая, безумно яркие, слепящие и пугающе громкие мигалки ночью, любимый запах алкоголя, уставшая мать, безнадежное отчитывание и так много-много раз… Тарас искоса взглянул на брата — тот сосредоточено смотрел куда-то вдаль, думая, вероятно, о сыне. Почувствовав на себе взгляд, он медленно повернул голову, и Тарасу отчего-то безумно захотелось заплакать. В светло-голубых глаза брата была такая… ненависть. Лютая, страшная, безумная, от неё бежали мурашки по коже, неприятно стучало сердце… — Так, только не надо здесь падать, — раздался прямо над ухом Юрин голос, вернулась его привычная неприязнь во взгляде, его осторожно взяли за руку и вывели с балкона. Тарас моргнул и сел на кровать, сглотнув. Его брат молча потушил сигарету, бросил на пол и наступил, затем вновь поднял на него глаза: — Пожалуйста, не испорть. Хотя бы раз, — голос его сел, он отвернулся и вышел из комнаты, тихо закрыв дверь.

***

Тарас Моверин открыл глаза и тут же пожалел о том, что не умер во сне. Он боялся этого дня, боялся, как подросток, который не хочет возвращаться домой, потому что знает, что его наругают, как маленький ребенок, которого заставляют делать что-то очень-очень неприятное, который садится на пол и хнычет от безысходности и противного едкого страха. Из-за двери уже доносился звонкий детский голос и непривычно тёплый смех брата — семейная идиллия, в которую он неизвестно зачем вторгался. Тарас достал из шкафа большого плюшегово мишку, положил в карман подвешенный на цепочке кусочек обсидиана и осторожно выглянул из комнаты. Лёша, едва достающий ему до живота, моментально выпустил из руки золотистый шарик и неловко врезался в него, пытаясь обнять. — Дядя! — Да, с днём рождения, — он поднял глаза и наткнулся на брата, от улыбки которого не осталось и следа. — Смотри, какой мишка. — Большой, — картаво протянул мальчик, трогая его одной рукой, так, чтобы не отходить от Тараса. — Угу… Есть ещё кое-что, — Моверин достал подвеску, присел на корточки, бережно одел её на шею ребёнка и на несколько секунд прикрыл глаза, не выпуская камень из ладони. Не рано ли?.. А если не он?.. Тарас понимал, что у него не будет своего сына, но можно ли вот так нарушать традицию? Он привык спешить, привык поступать так, как будто может умереть в любой момент, и это было, наверное, даже несколько оправдано… Он очень боялся не успеть, боялся разочаровать отца, боялся не оставить преемника… Он не помнит, сколько ему было, когда отец впервые рассказал ему о Бафомете, когда отец подарил ему этот камень и самое дорогое, что у него сейчас было — маленький вырезанный из кости бараний череп на цепочке, чуть-чуть жуткий и очень им любимый. Наверное, когда-то он передаст его и Алексею… Господи, неужели он такой невечный? Ладно, по крайней мере, если его не станет, хотя бы этот блестящий чёрненький камушек будет его хранить. — Спасибо, — тихо произнёс мальчик и попытался забраться к нему на руки, но Тарас мягко остановил его и, ласково поцеловав в лоб, поднялся и хмуро посмотрел на брата. — Я поеду. — Куда? — раздался снизу жалобный, уже почти дрожащий голос. — По делам, — Тарас даже не посмотрел на него, но всё равно почему-то захотелось плакать. «По делам, по делам…» — эхом отдавалось в голове. — А мы с тобой поедем на большую площадку, хорошо? — Лиза подняла мальчика на руки, поцеловала и начала легонько покачивать. — Но я хочу с дядей! — встревоженно крикнул Лёша, пытаясь дотянуться до него, но Лиза, бросив безнадёжное «он не надолго» и начав покачивать его чуть сильнее, ушла с ребёнком на кухню. Юра, нахмурившись, проводил её взглядом, затем посмотрел на брата, чуть прищурился, но так и не нашёл, что сказать, и молча следил за тем, как тот собирается. Тарас вышел из квартиры. Тут же почувствовал острую необходимость закурить — достал сигарету, затянулся, стало чуть спокойнее от привычного действия, но не сильно лучше. Настроение было паршивое… хотя каким ему ещё быть? Он очень боялся кладбищ. Там трясло даже в самом трезвом состоянии, даже под всеми таблетками на свете, там было так хуёво, как не было, наверное, нигде, там хотелось спрятаться и реветь от нескончаемого ужаса. Надо было выпить, иначе он даже зайти туда не осмелится; тем более, отцу было бы, наверное, приятно… На улице было холодно и безлюдно, она казалась слепленной из оттенков серого пластилина, и в ней очень хотелось раствориться. Звонко отдавалась боль. Кажется, на секунду он даже всерьёз подумал о… хотя куда там, будет всё, как шесть лет назад, как будто он стал хоть чуточку смелее… Да ни черта. Он быстрее сам сдохнет, чем смелости наберётся, ей-богу. Почему… когда он успел стать таким взрослым?.. Кажется, он ещё даже до алкомаркета не доехал, а ком в горле уже больно покалывал, так что только дай повод, и он не выдержит. Вино… Вкусное, с запахом папы… По подбородку стекала тёмно-бордовая жидкость вперемешку с солёными слезами… В голову приятно ударило… Слёзы… Это его слёзы?.. Да неужели?.. Он начал невно хихикать и как-то неуклюже подавился и… откуда так много слёз? Господи, чьи это слёзы?! Господи, кто кричит?! Шатаясь и падая, он шёл к кладбищу… Надо держаться, надо… Ноги сами его вели, он мог найти эту могилу закрытыми глазами, он мог доползти до неё в любом состоянии… Страшно, Господи, почему здесь так страшно? Он забывал здесь своё тело, он снова и снова становился маленьким четырнадцатилетним мальчиком, словно сливаясь с призраком прошлого, медленно, качаясь, подходил к его могиле и обессиленно падал на колени… Он медленно поднял голову, и фотография в который раз больно впилась в сознание, он ударился головой о землю и хрипло застонал от боли… Тарас вздрогнул всем телом и поднял мутные серые глаза. Перед ним стоял отец… Пьяно улыбающийся, добрый, любящий, почти настоящий… — Алексей готов, ты расскажешь ему о силе, Тарас, хорошо? — он подошёл ближе и почти дотронулся рукой до его лица. Хрипловатый голос его звучал отовсюду; Тарас заворожённо смотрел, стоя на коленях, стеклянные глаза его были широко распахнуты, по щекам продолжали течь слёзы… — Ты должен продолжать дело, — отец улыбнулся, и силуэт его начал медленно таять… Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. — Папа! — Папа! Папа! Папа! — эхом разнеслось по пустому кладбищу.

***

Правую руку больно кольнуло. Тарас с трудом разлепил глаза, перед ними скакали и расплывались цветные круги и пятнышки… — Он проснулся, — раздался где-то рядом серьёзный мужской голос, круги расступились, и перед ним возникло лицо мужчины лет сорока, в синем костюме и сдёрнутой на подбородок медицинской маске. — Как вы себя чувствуете? Он медленно повернул голову — в руку ему действительно что-то вводили. Спине было холодно — кажется, он по-прежнему лежал у могилы отца, рядом, чуть выше головы, валялась недопитая бутылка. Очень хотелось спать… — Вы меня слышите? — Слышу, — несвоим голосом выдавил из себя Тарас; затем выдохнул и медленно поднялся на локтях. Голова адски болела. И тут он столкнулся взглядом с братом. Глаза его были покрасневшие, он, нахмурившись, стоял, скрестив руки на груди и пристально наблюдал за ним. — Я нормально себя чувствую, — бросил Тарас врачам, вспомнив, что они ждут от него ответа; в груди сердце словно распололи, и кровь ручьём выливалась оттуда. Врач подошёл к Юре, что-то сказал ему и начал собирать разложенные вещи. — Вставай, — ледяным, сломанным голосом сказал ему Юра, и Тарас медленно, осторожно поднялся. — Не подходи ко мне, — почти неслышно произнёс он. — Поехали. — Юра поблагодарил врачей и, отвернувшись от брата, побрёл к выходу. Они сели в такси. Молча, но у Тараса не было сил, чтобы выдерживать созданное братом напряжение. Кажется, что-то похожее было шесть лет назад, уже после больницы, когда сил на слёзы уже не осталось, когда он смотрел на разрушенную жизнь, но уже было всё равно, все эмоции уже закончились. Молча они зашли в квартиру. Господи, вот она — эта лютая ненависть в глазах. — Я же тебя просил… Ну просил же! Зачем… Сука, зачем ты ломаешь мою семью?! — по щекам его потекли слёзы, он закрыл рот рукой и уставился на него обезумевшим взглядом, — как же я от тебя устал, ну почему, почему ты всегда всё портишь? Какого чёрта ты не сдох тогда, а?! Почему ты считаешь, что мы должны тебя вечно спасать?! Сначала мать тебя искала ночами, а ведь ты не представляешь, как счастливо мы жили до тебя! а теперь ты, блять, мою семью разрушаешь, может, хватит уже, а?! — голос его сорваля, он хрипел и кашлял, — Уходи, пожалуйста, уходи из моей жизни и не смей больше дотрагиваться до моей семьи, а то я тебя лично, сучонок, задушу! — взвизгунл он, закашлялся и вытер заплаканное лицо. — Значит, так, — он выдохнул, ещё раз протёр руками лицо, задрав голову, — я сниму тебе квартиру, у меня друг есть, он сдаст. Я сниму тебе квартиру, и сделай так, умоляю тебя, сделай так, чтобы я тебя больше никогда в жизни не видел, хорошо, братик? — он говорил быстро и нервно, всхлипывая и нарезая круги по комнате. Тарас не чувствовал ничего, ему очень хотелось смеяться, всё казалось таким нелепым, таким забавным, таким бессмысленным, как будто ему показывали маленький кусочек из его жизни, один кадр на плёнке, как будто он уже знал, что будет дальше, как будто вовсе не он был во всём этом виноват. Лёша наревелся и уснул только к полуночи. Дома стояла гробовая, тянущая тишина, эхом отдавалось тиканье часов; в груди что-то неприятно стягивало, слёзы так и напрашивались, руки бил тремор. Дверь тихо приоткрылась, и Тарас вздрогнул; в проёме появился знакомый высокий силуэт, он прислонился спиной к стене и скрестил руки на груди. Перед глазами стояла пелена; Тарас осторожно поднялся, глотнул из стоящей на полу бутылки, взял вещи и нетвёрдыми шагами направился к выходу. Юра отпер ему входную дверь. На секунду Тарасу захотелось ещё раз посмотреть на него, но брат стоял со склонённой головой, его голубые глаза были спрятаны за тёмной чёлкой, так что он даже не мог понять, злыми они были или… или, может, грустными? Да какая ему разница… Они так и не попрощались; Юра просто мягко закрыл за ним дверь, и Тарас оказался один на пустой лестничной клетке, где болезненно мигала единственная старая лампочка. Когда-то он жил этими моментами, жил надеждой, что однажды упадёт в таком месте, и его больше никто никогда не найдёт. «Собрались и пошли, давай, пойдём,» — тихо звал внутренний голос, и он неуверенно зашагал вниз. Не было настроения умирать, как будто не сейчас это должно было случиться. Как в тумане он брёл по пустынной улице, поднимался по одной из тысяч таких же грязных лестниц, медленно поворачивал ключ, открывая незнакомую дверь. Его новая квартира… Тарас включил свет, поставил чемодан, обвёл глазами коридор… Сердце нехорошо забилось… Похоже, почему так похоже?.. Картинка перед глазами поплыла, начала медленно, нездорово меняться, на полках появлялся алкоголь, отцовские фотографии, на полу разбросаны его вещи, книги… Почему здесь так тихо? «Папа… Почему его так долго…» — раздавался где-то совсем рядом дрожащий мальчишечьий голос, — «Где…», — вместе с ним произнёс Тарас, укусил руку, пытаясь вернуться в реальность, по щекам текли слёзы и капали на деревянный, казавшийся таким закомым пол… Зачем-то он нашёл в себе силы подняться и подойти к зеркалу — хотелось, безумно хотелось посмотреть… Из грязного стекла на него смотрел какой-то чужой, взрослый человек. Почему… Где… Где я?! Изо рта вырвался безумный, больной стон. Почему мне не четырнадцать?! Когда, когда я успел стать таким?! Вернись, вернись, я тебя умоляю, вернись! Человек из зеркала смотрел на него заплаканными, безумными светло-серыми глазами. Человек из зеркала — больной пьяница. «Вернись!» — вдруг заорал он и со всей силы ударил незнакомца — и теперь он смотрел на него из множества покрасневших осколков, рука стала красной, но он не чувствовал ничего, кроме безумного, всепоглощающего ужаса. Он хотел, Господи, как же он хотел увидеть того мальчика, почему перед ним не он, куда он делася, куда?! Ещё удар, ещё, ещё, на пол сыпались маленькие кристаллики, а проклятые серые глаза, слишком взрослые, слишком чужие глаза продолжали зло пялиться на него через трещины. Хватит, хватит, хватит! «Вернись, я тебя умоляю, вернись!» — хрипел он, обессиленно опираясь свободной рукой на стену и продолжая смотреть себе же в глаза. И… ему показалось, или человек в зеркале вдруг изменился? Что-то страшное, жуткое появилось в его чертах, он стал… демоном? Тарас замер, рассматривая существо перед собой. «Рано тебе ещё умирать,» — мягко произнесло существо отцовским голосом. Разве этому его учили?.. Разве таким ему надо было стать?.. Какого чёрта он такой слабый?.. Тарас нахмурился и отошёл от зеркала. Реальность медленно возвращалась к нему, и чем отчётливее становилась картинка перед глазами, тем сильнее болела изрезанная рука. Он осторожно промыл её, всё ещё, кажется, не до конца осознавая происходящее, и замотал первой попавшейся тряпкой… «Борись, борись, борись,» — эхом отдавалось в голове…

***

На следующей день ему показалось, что он проснулся другим человеком — каким-то слишком сильным, слишком уверенным, со странной готовностью бороться с реальностью. Неужели… всё хорошо? Рядом чётко ощущалось чьё-то присутствие, очень сильной, с детства знакомой ему силы. Его… защитник. Демон. Его старый друг, с которым его когда-то познакомил отец, кажется, и вовсе единственный друг в его жизни… и вот он снова рядом. С ним было очень спокойно, с ним он не боялся ничего, не боялся даже самой смерти, с ним по его хрупкому телу текла драгоценная животворящая сила. Потрясающе. Тарас даже не помнил, когда у него в последний раз было такое хорошее настроение; он убрал осколки, заказал новое зеркало, разобрал вещи, наконец нормально рассмотрел квартиру… и не так уж она и похожа. Тарас прикрыл глаза — а если и похожа, значит, Бафомет хочет, чтобы он боролся с собой. Значит, отец этого хочет. Значит, так надо. В этом странном новом состоянии незаметно прошло несколько дней, в которые он словно учился управлять новым сознанием; и как только он освоился, в голове раздалось знакомое «Должен…» и Тарас, вздрогнув, вспомнил о крестнике. И в тот же день в дверь позвонили. — Привет, — смущённо улыбнулась Лиза, когда он открыл дверь, и тут же раздался громкий детский голос: — Дядя! — взвизгунл Лёша, и Тарас с улыбкой взял его на руки и поцеловал в лоб. — Привет, солнце, — а затем перевёл взгляд на Лизу. — Здравствуй. Девушка облегчённо выдохнула, наконец увидев улыбку на лице сына, и прислонилась плечом к дверному приёму. — Юра запретил его к тебе отводить, но… — она опустила глаза, — но, Боже, это невыносимо, Лёша вообще не успокаивается, я не знаю, что ты с ним сделал, но это правда уже невыносимо, у меня сердце разрывается смотреть как он истерит постоянно. Посидишь с ним, пожалуйста? — Да, конечно, проходи, — Тарас пропустил девушку в квартиру и прошёл с ребёнком в гостинную. — Юра на работе, да? — Ага… — рассеяно произнесла Лиза. — Знаешь, вот он прогнал тебя, и теперь пытается сделать вид, как будто решил все проблемы, а ведь ничерта ж не так… — она подняла на него глаза и замолчала. — Ладно, я, наверное, зря… — Не волнуйся, — он неловко улыбнулся, а затем задумчиво посмотрел как будто сквозь неё. — Может, у него это пройдёт… Оставишь нас с Алексеем? — А, да, конечно. Спасибо… — Лиза нервно улыбнулась и, кивнув и поцеловав сына, ушла на кухню. — Ну-ка иди сюда, — Тарас сел на пол, скрестив ноги по-турецки, и посадил мальчика перед собой. — Закрой глаза и слушай мой голос, — Тарас нервно выдохнул; он волновался. — Ты знаешь, кто такие демоны, Алексей? — Лёша неуверенно мотнул головой, теребя руками ладони дяди. — Ш-ш-ш. Послушай их, — Тарас прикрыл глаза. — Они берегут нас с тобой. Они всегда справедливы. Слушай, — шёпотом произнёс Моверин и почувствовал, как племянник замер. Почему он так давно этого не делал?.. Приятно. Больно… в голову лезли бесконечные воспоминания об отце. «Ты сильный, Тарас, ты сильный» Счёт времени безнадёжно терялся в такие моменты, и это, надо сказать, тоже Тарасу очень нравилось. Он осторожно поднялся и достал из чемодана маленький черепок на верёвке — Господи, как же ему не хотелось с ним расставаться! Но пора. Отец им, наверное, доволен? Только ради этого… — Береги эту вещь, — надломенным голосом произнёс Тарас, вкладывая амулет в маленькую руку ребёнка. — И не показывайте никому, хорошо? Она должна лежать у тебя, она будет тебя защищать, всегда-всегда. Береги её, хорошо? — он поднял глаза на ребёнка… тот, широко раскрыв свои светло-голубые, отцовские глаза, заворожённо рассматривал подарок, не выпуская дядиных рук. Хороший мальчик. Он всё сделал правильно, он, наверное, молодец? — Пойдём к маме, — Тарас ласково поднял его на руки и вышел из комнаты; на кухне Лиза с пустым взглядом мешала ложкой уже остывший чай. Лёша уходил, как всегда, нехотя, но к удивлению Тараса обошлось даже без слёз; мальчик был словно зачарованный. Они пришли и завтра, и завтра всё повторилось — такой же радостный Алексей, такая же рассеянная Лиза — пришли и на следующий день, и на следующий, и Тарас уже ловил себя на мысли, что ждёт этого заветного звонка с самого утра, и вроде казалось даже, что всё снова стало хорошо… Тарас открыл дверь и вздрогнул, увидев брата. И вдруг ему показалось, что с Юрой было что-то не так; он на секунду посмотрел ему в глаза, словно оценивая, затем вновь опустил взгляд и молча зашёл в квартиру. — Пойдём покурим? — Угу, — негромко отозвался Тарас. Они сели на кухне, достали сигареты, закурили; минут пять курили, как это водится, молча, уставившись в стол, потом Юра наконец заговорил: — Я знаю, что они ездили к тебе. Ты… — он поднял глаза и внимательно, кажется, даже с некоторой надеждой посмотрел на младшего брата, — ты как будто изменился. — Может быть, — моргнул тот. — Наверное. — Это… как-то чувствуется. Может, я зря думал, что ты такой же, как отец. — Нет, — несвоим голосом ответил Тарас. — Я такой же. — С чего это взял? — Юра нахмурился — Я не знаю, — руки неприятно закололо. — Я просто такой же. — Ты понимаешь, что нельзя всё время оглядываться на мёртвого человека? Тарас замер. Сигарета упала в пепельницу. Казалось, он задыхался дымом. «Ты понимаешь, что нельзя всё время оглядываться на мёртвого человека?» — Нет… «Нет… Нет… Нет…» «А так… а так я не буду сильным?.. Никогда… Это… зря?..» — Эй-эй-эй, ты чего? — кто-то осторожно стащил его со стула и аккуратно уложил на пол. — Ш-ш-ш, спокойно… Ярко… Тук-тук. Тук-тук. Желания бороться не было. Надо… умереть. Пахнет больницей. Голос Юры. «Я не хочу бороться» «Ты понимаешь, что нельзя всё время оглядываться на мёртвого человека?»