Глупость

Он хочет сказать слишком многое, поэтому молчит. Слова рвутся наружу, их много, так много, что в горле пересыхает, а дыхание сбивается. Не только от этого, разумеется, на это есть несколько весомых причин. Одна из них в том, что его горло сейчас перехватывает чужая рука. Вспотевшая, разгоряченная, сжимающая его жесточайшей хваткой, дрожащая от напряжения, плотным кольцом осевшего вокруг них. Макс шумно дышит, так, словно это его сейчас обхватывают поперёк горла, с каждой секундой забирая всё больше кислорода и чужого внимания. Довольно просторная на самом деле комната сейчас кажется до жути тесной, и почему-то совершенно чужой. Возможно потому, что Андрей сейчас впринципи не задумывается о том, где находится. Перед ним только Макс — разъярённый, растрёпанный, задыхающийся. Он хочет что-то сказать, но молчит, раз за разом просто открывая рот, судорожно дёргая челюстью. Авдеев на пробу поднимает руку, прижавшуюся к холодной стене, но тут же оказывается остановлен, потому что его кисть перехватывает чужая. — Молчи и не рыпайся. — Макс, это глупо. — Заткнись! — по излюбленной привычке Морозов бьёт по стене рядом с головой Андрея, выпустив наконец-то его шею. Авдеев делает вдох. Он прикидывает насколько рискованно будет сказать своему почти другу «успокойся» за те секунды, пока Макс что-то анализирует в своей голове. Здравомыслие и инстинкт самосохранения в нём всё же побеждают, поэтому Андрей просто молчит, ненавязчиво, неосознанно касаясь кончиком пальца чужой кисти. Макс закидывает голову назад, делая глубокий вдох. Хочет вцепиться пальцами в волосы, но просто несильно оттягивает их назад, так же быстро отпустив. — Я же просил тебя... Андрей почти вспыхивает. — Слушай, это был обычный дружеский танец! К тому же вы расстались, ты сам говорил. И ты тоже танцевал с Викой! — Я танцевал с Викой, потому что ты танцевал с Дашей! Теперь Андрей действительно вспыхивает. — Да что за детсад! Если она так важна для тебя, пойди и поговори с ней, а не веди себя как последний трус и загнанный в угол мальчик с комплексами! Тебе же не четырнадцать! Прямо сейчас иди к Даше и... — Да не нужна мне твоя Даша! — срывается Морозов, — не нужна! Сука, блять, Авдеев, какой же ты тупой! — Чё ты на меня гонишь?! Ты на меня ответственность и свои проблемы не перекидывай! Что я, блять, такой тупой, по твоему должен понять? Что у тебя приступ ревности к своей бывшей, с которой у нас ничего не было? Что ни себе, ни другим? Что ты сейчас и кому пытаешься доказать? Мне, себе, Даше? Она не моя и не твоя, раз уж на то пошло, но если ты хочешь решить этот вопрос, то спустись и обсуди с ней всех своих тараканов. Максим воет. — Да что ж ты такой идиот, Андрей? — Да чё ты ко мне прицепился?! Макс ведёт себя крайне странно, и это самая мягкая формулировка, которую может выбрать Авдеев. Более правдивую подобрать не получится — ему не хватит всей нецензурной лексики, чтобы описать это точно. Да, у Морозова есть загоны, да, с ним сложно, да, с ним едва возможно нормально разговаривать, но до такого абсурда, как сейчас это никогда не доходило. Максим быстро закипал и так же быстро успокаивался, обычно признавая причину, но сейчас... Да он сам буквально день назад, сообщил, что они расстались с Дашей, цитатой «она теперь птичка вольная, творите дела подольные». Авдеев тогда у виска покрутил, хотя и выразил благодарность за то, что Макс не устроил сцену. Морозов на его слова фыркнул, удалившись, а Андрей остался растерянно стоять посреди комнаты, обдумывая ситуацию. Не то чтобы Андрей вообще хотел заводить отношения с Дашей. Он просто, как бы объяснить... тоже ни себе, ни другим? Нет, нет, нет, дело совершенно не в этом. — Не нужна мне Даша! — орёт Морозов, щёлкая пальцами перед его лицом. — Ну так и мне тоже, слышишь, Максим? Я тоже не хочу с ней отношений! Макс вдруг замирает так, словно его окатили ведром ледяной воды. Даже дышать начинает тише, тупо стоя с приоткрытым ртом и пялясь на Андрея. — Не хочешь? — неверяще переспрашивает он, — постой, тогда зачем... — А ты? — прерывает его Авдеев вопросом на вопрос, — к чему весь этот концерт? — Ты... тц. Макс отворачивается. Подходит к окну, упирается локтями в подоконник. Андрей ждёт не то что внятного, хоть какого-то объяснения, хотя бы одного слова, но Морозов молчит, да и вообще не издаёт никаких звуков, только спина едва заметно вздымается от всё ещё неровного дыхания. Минута молчания — несколько сотен световых лет. — Слушай, Макс, я... Он говорит заткнуться. Только далеко не привычным способом. Резко разворачивается, хватает за плечи и оказывается совсем близко, лицом к лицу. Опаляет дыханием, секунду смотрит в глаза, а затем целует. Вот так просто, словно Андрей одна из девушек, танцующих сейчас внизу, в зале. Так легко, будто бы так и вправду можно делать: понравился — поцеловал. Вот только Андрей не девушка, и дело даже не только в этом, а в том, что он, блять, Андрей, а это Макс. Он — Андрей Авдеев, а целует его сейчас Максим Морозов, тот самый, с которым они цапались и кусались с первого дня, тот с самый, с которым они уже на второй день подрались, тот самый, с кем до недавних пор они готовы были перегрызть друг другу глотки. А сейчас перегрызают только губы. Сейчас они целуются. В их комнате, пыльной, уже несколько дней не проветривающейся, они все слишком спешили, каждый раз забывая открыть окно. Под ногами валяются чьи-то помятые джинсы, они ступают по ним, сминают ещё больше и без того скомканную ткань, пока пятятся назад, к стене. Андрей хочет и одновременно не хочет вырваться, теряется, не зная, что ему стоит сделать. Не зная, чего ему хочется сделать. Он отрывается на долю секунды, чтобы вдохнуть и сказать: — Макс, мы делаем глупость. Тот проходится языком по губам, слизывая с них чужую слюну. — Я знаю. Ты же сам столько раз называл меня кретином. Андрей мотает головой. — Мы же оба пожалеем. Мы не обсудим это, ты тоже знаешь. И вообще это... — Неправильно? — Макс саркастично улыбается, — да, неправильно, но ты слишком правильный, Авдеев. Мы не гомики, считай это на одну ночь. — Мы ещё даже не пили. — Я и без спиртяги чувствую себя набухавшимся в стельку. Давай, меньше слов, больше дела. Движения Макса раскованные, резкие, а Андрей не понимает, пойти на встречу или оттолкнуть. Он не привык быть тем, кто принимает инициативу, в конце концов, они оба парни. — Макс, это... — пытается сказать и отдышаться. — По пидорски? — усмехается Морозов ему в шею, — использовать такие формулировки моя прерогатива. — Ты заебал меня перебивать. Андрей действительно хотел применить эту формулировку. — Расслабься, Андрюх, нам обоим паршиво. Все внизу, веселятся, комната закрыта, никто не будет нас искать и задавать лишних вопросов. Не делай вид, что не хочешь. Андрей сглатывает. Потому что в голове набатом бьёт вопрос «и в чём же он не прав?» Врать не хочется, ни себе, ни Максу, ни Даше, ни кому-либо ещё. Он чувствует, как прикусывают мочку его уха, и думает, что возможно, Морозов всё же пьян, но от него не несёт перегаром, а речь чёткая и трезвая. Просто это же Максим, и это совершенно другой вид опьянения — эмоции, гормоны, привычные вспышки агрессии и ревности, непонятно к кому проявленной. Макс как спичка или зажигалка с кнопкой вместо колёсика: быстро вспыхивает, разгорается, но так же быстро затухает, если не подливать масла в огонь. И Андрей не подливает. Он подаётся на встречу и старается перехватыватить инициативу, но Макс уступать не хочет. Теперь они соревнуются, пытаясь отбить у другого роль ведущего, в буквальном смысле грызутся, желая выиграть в абсолютно бессмысленном соревновании. Андрей поднимает руки, сжимает чужой воротник, проводит по татуировке на шее, стирая с неё крупную каплю пота, чувствует, как его снова резко ударяют поясницей о стену. Всё происходит слишком быстро. Взаимодействия с Максом похожи на тарелку горячего наваристого супа с ужасно острым лавровым листом и чёрными шариками перца. Об него обжигаешься, давишься острыми приправами, но получаешь от этого какое-то отвратительное мазохисткое удовольствие и странное удовлетворение, необъяснимое, не получаемое от чего-либо другого. Словно возвращаешься с холодной зимней улицы поздно вечером и ешь, ешь, ешь, потому что есть хочется и ничего другого нет. А потом вдруг замечаешь стоящие вокруг блюда, просто тарелка ярко-красного супа первой бросается в глаза. Да и ничего другого на самом деле есть уже не хочется. Обжигает резко, но так же мгновенно согревает. — Давай-ка на кровать, — произносит Морозов, расстёгивая пуговицу на чужой рубашке. Лижет тёплую ключицу, оставляя на ней влажный след. — На чью? — Андрей принимает эту игру. — Твоя ближе, но если у тебя есть предпочтения... — Тогда на мою. Макс ухмыляется, снова припадает своим лицом к чужому и с какой-то странной мягкостью клюёт Авдеева в нос. Секундная нежность, как вспышка факела в ночном лесу — кажется, что померещилось. Он вдруг начинает осыпать его поцелуями, словно забыв, что это Андрей. Не в губы, не такими, как ранее, нет. Не развязанными и грязными, не резкими и грубыми, мягкими и лёгкими, практически невесомыми, теми, что кажутся миражом в бесконечной и горячей пустыне. Как кстати, в горле ужасно пересыхает. Андрею хочется сглотнуть, но он не успевает, потому что мираж нежности и осторожности снова пропадает в грубом и раскованном жаре чужих движений. Он не успевает даже сосчитать до трёх, как оказывается на собственной кровати, лежа на спине. Лопатки мимолётно стягивает тупой болью, но она исчезает так же быстро, как появляется. Он осознаёт, что его прижимают сверху, в пах упирается чужой стояк, а слух ловит сбивчивое дыхание. — Не вякай много, — шепчет Макс. — Ты забываешься. Я не Даша, — сухо отвечает Авдеев. — Знаю. Я себя с ней так и не вёл. С тобой иначе. Совершенно иначе. Они снова целуются, на этот раз по инициативе Андрея. Он и сам забывается, из головы вольными птицами вылетают все мысли, оставляя после себя лишь белый шум. Они оба парни, они не так давно знакомы, они ненавидели друг друга, дрались друг с другом, соревновались за внимание одной девушки. Теперь она стоит там, в праздничном зале одна, имея минимальное представление того, куда отправились два её ухожора. Была уверена в том, что снова драться за неё. Неа, облом. Теперь они соревнуются за позицию в постели, жадно впитывая внимание друг друга. Рубашка Андрея, с которой Максим начал расправляться ещё стоя у стены наконец слетает на пол. Глаза блестят интересом и возбуждением, он на пробу прикусывает обнажённую ключицу, спускается ниже, возвращается, лижет ямочку, запоминает расположение родинок на чужом теле. — Шею не трогай, — на выдохе произносит Авдеев, — будут вопросы. — Понял, принял, — Морозов бы обязательно съязвил, но сейчас он слишком увлечён другим. Более важным занятием, питающим в нём всё больший интерес и кучу других странных чувств и ощущений, о которых он предпочитает не задумываться. В конце-концов, всего лишь интерес, почти спортивный. Им обоим любопытно, оба всё понимают, значит никто не узнает о том, что происходит в эту ночь в стенах этой комнаты. Когда-нибудь у них обоих будут семьи, жёны, дети, может кто-то из них заведёт собаку или кота. А эта детская шалость останется лишь флёром туманных воспоминаний, едва заметно оседающих на холодных стенах и пыльном покрывале. Макс всё же лижет чужой кадык, но тут же переключается на грудь. Прикусывает затвердевший сосок, оттягивает его зубами. Ожидает стона, но Андрей держится, поэтому он снисходительно улыбается и прикусывает второй. Снова улыбается, когда тело под ним ёрзает, изгибается, но по-прежнему не издаёт не звука. Чувствует резкую боль между плечом и шеей и шипит, понимая, что его укусили. — Ахуел? — Макс выгибает бровь. — Не меньше тебя, — парирует Андрей. Морозов наклоняется ещё ближе, слишком близко, очерчивает языком чужую линию челюсти, прикусывает подбородок, припадает к телу Авдеева вплотную, оттягивает слипшиеся от пота волосы. Проходится по молочной коже руками, трогает, трогает, трогает, изучает каждый сантиметр, запоминает чувствительные точки, расположения родинок. Вдыхает смесь того, что было в зале, совсем немного пот, и ярче всего — его собственный запах. Особенный, узнаваемый, не позволяющий провести чёткую ассоциацию. Просто Андрей. Просто то, как он пахнет. Макс запомнил его запах за все те разы, что они в беспамятстве дрались, порой находясь непозволительно близко друг к другу. Он легко оттягивает кожу возле пупка, впитывает её солоноватый вкус. На секунду ему мерещится, что она острит, так же, как недавно сыпал остротами сам Авдеев. Идиотское сравнение. Морозов хмыкает, мысленно отвешивая себе пощёчину за странную и неуместную лирику. Макс добирается наконец до плотных штанов, почти дрожащими руками расстёгивая ширинку на них. Щупает за чем-то резинку белья, практически входя в транс, когда его вдруг осаждают. — Ты хотя бы умеешь это делать? — с ужасно серьёзным лицом интересуется Андрей. — Пф, — Макс на секунду даже теряется от такого заявления, — ты сам-то веришь в то, что я девственник? — В наличии опыта у тебя я не сомневаюсь, — всё тем же холодным тоном продолжает Авдеев, — вопрос в том, с кем он у тебя был. — Да не велика разница, — на лице Морозова появляется широченная улыбка, — ты всё равно практически тянешь на девчонку. Ответом ему служит хлёсткая пощёчина, и в нынешней обстановке Максим считает это простительным. — Посчитаем это частью прелюдий, — хмыкает он, потирая рукой горящий след на лице. Он возвращается к брюкам, избавляется от них, почти переходя к следующему этапу, но вдруг замирает, глядя куда-то в сторону. — Слушай, не парься. Я всё сделаю как надо. Просто опыт, окей? Андрей молча кивает. Они оба уверены в том, что совершают кошмарную ошибку. Они оба знают, что будут жалеть. Макс продолжает махинации с чужим бельём. Андрей задумывается о том, что они даже не обговорили позиции. И если подумать, они оба негласно пришли к одному и тому же. Плевать. Он устал, расстроен, растерян. Он чувствует себя последней шлюхой, чувствует себя ужасно, отвратительно, и думает о том, что алкоголь был бы всё-таки очень кстати в данный момент. С другой же стороны все укоры он будет принимать сам и только в своей голове, а весь этот странный и непонятный бред происходит с Максом. С Максом, с которым всегда всё до ужаса странно и непонятно, встречи с которым ощущаются, как самые сумасшедшие качели в парке аттракционов, а каждое слово, сказанное кем-то из них ложкой молотого красного перца. Он понимает и одновременно не имеет ни малейшего представления о том, что сейчас творится в голове у Морозова, и эти мысли заставляют впадать его в ступор. Плотным комом подступают к диафрагме, заставляют подрагивать пальцы и концентрировать внимание только на чужих действиях. — Повернись, — тихо просит Максим. Именно просит. Непривычно мягко, почти ласково, — пожалуйста. И именно эту просьбу Андрей выполняет беспрекословно. Моментально. Поворачивается, полностью голый, позволяя себе забыться. Расслабиться. Довериться. Дело однозначно в том, что они оба чудовищно устали от всего произошедшего за несколько недавних месяцев. Только в этом, и никаких иных причин. — Разденься пожалуйста тоже, — негромко просит Андрей. — Конечно я разденусь, мне же надо как-то... — Нет. Полностью. Пожалуйста. Макс в недоумении выгибает бровь. «Потому что мне стыдно». Никто из них не может придумать должного оправдания. Андрей своей просьбе, Максим тому, почему выполнил её. Они чувствуют слишком многое и необъяснимое, потому ни один из них не хочет разбираться в этом. — Я постараюсь сделать всё нормально, — почти одними губами произносит Макс. Андрей слышит, но не реагирует. Он касается мокрой ладонью чужой ягодицы, быстро, почти невесомо оглаживает поясницу. Мнёт, проходится ниже, замечает небольшую родинку на внутренней стороне бедра и касается её большим пальцем. Макс встряхивает головой, и вспоминает о том, что все презервативы давным-давно израсходованы. Ладно, никто из них не залетит, это уж точно. Смазки здесь тоже не водилось. Макс начинает растягивать, вводит один палец, смочив его слюной, наконец выбивая из Андрея сдавленный стон. Тихий, мычащий, побуждающий сделать большее. Поэтому он издевается. Вводит палец медленно, надавливает на чувствительные места, изучает, запоминает. Чувствует, как тугая спираль скручивается внизу живота, когда Андрей изгибается, выворачивается. Он замечает, как тот цепляется пальцами за простынь, сминает её, сгребая в кучу, и думает о том, что мог бы поинтересоваться его самочувствием. Спустя полсекунды Макс вспоминает, что они не в тех отношениях. Да и вряд ли когда-нибудь будут в них. Макс касается чужого члена, убеждаясь наверняка, что чужой стояк ему не мерещится. Член пульсирует, а на пальцы капает предэякулят. Морозов в очередной раз ловит себя на мысли, что да, он действительно сейчас трахается с парнем. Что ж, отступать назад уже бессмысленно. — Готовься, — хрипло и на выдохе произносит он. Рука Андрея сильнее комкает постельное. Он почти чувствует себя беззащитным, когда чужие пальцы, к которым он уже успел привыкнуть за пару минут резко выходят, оставляя за собой странную пустоту. Он готовится к вспышке костра. Макс входит резко, и Андрей почти вскрикивает, но вовремя подавляет это желание, просто простонав. Он всё равно чувствует себя жалко, что уж тут. И ещё более жалко он себя ощущает, вдруг понимая, что ему вообще-то приятно. Дальше Морозов не торопится, вводя длину по чуть-чуть, сжимает второй рукой его ствол, умудряясь ощутить, как вздуваются и пульсируют на нём вены. Он начинает толкаться, ритмично, но в умеренном темпе, наконец выбивая из Андрея стоны. Тот прикусывает губу. — Давай, скажи что-нибудь. Ты же любишь пиздеть, — произносит он сквозь зубы. — Мы же не чай сели пить, — Макс откидывает голову, пытаясь стряхнуть с лица влажные пряди, — давай, стонай дальше. — Ещё чё скажешь? Я тебе не та половина школы, с которой ты трахался. — Рот закрой, — шипит Морозов. Поддавшись эмоциям, он толкается слишком резко, выбивая из Андрея воздух. Он сдирает несчастную измятую простынь, — всё-всё, я случайно. Тише. «Прости» из себя выдавить не получается. Наверное потому, что это слово будет нести в себе далеко не одно единственное извинение за это действие. У них просто секс на одну ночь. Эксперимент, не более. Максу тесно даже после растяжки. Не только в Андрее. Ужасно тесно в этой школе, в собственной голове, в этих злоебучих принципах, стенах агрессии, стальной ментальной клетке, скованной за много лет. Он вдруг чувствует себя голодным до прикосновений, ужасно одиноким, жалким, глупым, мерзким. Он начинает двигаться всё быстрее и резче, находит наконец нужную точку и чувствует, как Андрей откликается. Отдаётся. — Ответь, — хрипит Макс, — ответь, ответь, ответь... «Пожалуйста.» Воздуха катастрофически не хватает. Андрей отвечает. Макс успевает вытащить член до оргазма и кончает первым. Андрей кончает следом, и Морозов чувствует себя почти опозорившимся, но в тот же момент вдруг осознаёт, что ему плевать. В эту ночь и так произошло слишком многое, они оба слишком многое сделали. Они квиты. — Не задавай вопросов, — просит Макс, стараясь поймать взгляд шумно дышащего Андрея. — Я и не собирался, — тот поднимает глаза. Макс выглядит странно. Не в том смысле, что после секса с ним, — ты о чём? А... Морозов подаётся вперёд и обнимает его. По-настоящему, крепко, с желанием. Он утыкается носом в горячую шею, сдерживаясь, чтобы не поцеловать. Мычит, целует в подбородок, оттягивает за волосы. Он припадает к его губам, касается всевозможных мест на его теле, блуждает по нему руками. Прикусывает нижнюю губу, находит язык, и просит без слов. Снова. «Ответь, ответь, ответь.» Андрей понимает. И отвечает. Обнимает его за шею, мажет губами по плечу, зарывается руками в копну волос. Целует. Отвечает на его инициативу. Они голодают друг по другу. Они знакомы пару месяцев. — Я не хочу говорить об этом потом, — произносит Макс между прерывистыми и громкими вдохами-выдохами. — Я тоже, — Андрей трётся носом о его скулу, — просто будь здесь и сейчас. Со мной. Рядом. Максим кивает, завлекая его в очередной поцелуй. Они сделали глупость. Большую, необдуманную, действуя на эмоциях. Осознание при этом пришло сразу же. Они засыпают в обнимку на липкой простыни, такой же мерзкой и грязной, какими они ощущают себя. Заводят будильник, чтобы проснуться до прихода Артёма и Ромы. Макс засыпает раньше, а Андрей вслушивается в его ставшее наконец ровным дыхание и сердцебиение. Он почему-то начинает казаться ему меньше самого себя обычно, и Андрей, поддавшись порыву, невесомо проводит прохладной рукой по его лицу, убирая спавшую смольную прядь. Это ведь не о чувствах. Об усталости. Об импульсивности. О гормонах. О неумелом вранье самим себе. Да уж, действительно редкостная глупость.