Светлячок

В преддверии полной луны, когда дождь стекает по карнизам поместья Тирапаньякун, в большой зал заводят пленника. Если вообще так можно назвать то, что происходит. Посланный за ним Кимхан тащит бедолагу, словно убитую к ужину дичь. Мокрый след из дождевой воды, грязи и крови тянется за ними от самых дверей. Брошенный к ногам Кинна, пленный падает с тихим стоном. Дрожа всем телом, приподнимается, опираясь на разбитые в кровь ладони. Голова опущена, сквозь мокрые волосы не видно лица. Кинн присаживается на корточки и пальцами подцепляет его подбородок в попытках разглядеть под грязью и кровоподтеками знакомые черты. Ким хорошо поработал — на мальчишке живого места нет. Одежда висит лохмотьями — мокрая, грязная. Сквозь лоскуты ткани проступают глубокие багровые полосы — следы когтей. Под глазом расцветает синяк, губа лопнула, в уголке рта — запекшаяся кровь. Пленник поднимает на него расфокусированный взгляд. Зрелище жалкое. Доставили «в лучшем виде» — всё, как заказывал. Только он заказывал другого! Тот был старше. Крупнее. Этот… даже пахнет иначе. Пленник дёргается от чужого прикосновения, как от удара током. За это получает в спину — Ким не церемонится: тяжёлым ботинком возвращает его обратно на пол. Словно не человека, а блоху придавил. Жуткой тенью он нависает над телом. Такой же мокрый — вода крупными каплями стекает с прилипших к шее прядей. На скуле красуется кровавая ссадина — Кинн не спрашивает откуда. Все равно к утру от нее не останется ни следа. Взгляд — острый, движения резкие, почти хищные. Пленник больше не пытается встать. Просто сжимается на холодном мраморе и, похоже, отключается. Легенды о том, что оборотнем можно стать через укус, — наивные сказки. Оборотень — это не болезнь, чтобы ею заразиться. Оборотни — это раса, превосходящая по силе все остальные, но, к сожалению, малочисленная. Ими можно только родиться, а смешение крови с другими видами недопустимо. На протяжении столетий оборотни и люди лили кровь рекой, до того момента, пока не пришло время договориться. Тогда они заключили соглашение, и был создан Кодекс, позволяющий им мирно сосуществовать. И один из пунктов этого кодекса — полукровки подлежат уничтожению. Так было всегда. Если в мир приходит полукровка — стая устраняет не только его, но и тех, кто его породил. Потому что это — опасная аномалия. Не имея способности к полноценному обращению, они унаследовали физический потенциал, равный оборотню на пике силы. Им не нужна луна, чтобы сломать необращенного оборотня пополам. Генетика — это лотерея. Иногда они разумны. Иногда — полностью ведомы инстинктами зверя. Но как бы ни легла карта, они — ошибка. О том, что в Бангкоке объявился полукровка, Кинн имел неудовольствие узнать первым. Встреча с главой соседней стаи закончилась облавой охотников. Под свистящие над головой пули и рёв мотора квадроциклов он уносил ноги, стараясь затеряться в глубине леса, не разбирая дороги. Бежал, пока ветки хлестали по лицу, а корни били по рёбрам. Когда внезапно стало тихо и показалось, что оторвался, на его пути выросла высокая фигура. Охотник, которого он никогда раньше не видел, просто стоял там — между деревьями, с мачете в руке. Кинн успел разглядеть стальной блеск клинка за секунду до удара. Охотник оказался сильным. Честно говоря, когда его повалили на землю, а лезвие коснулось горла, он подумал, всё — точка. Но удара не последовало. Человек замер. Кинн только успел разглядеть, как мрачная решимость в глазах сменилась чем-то, что он не мог распознать. И это что-то взяло верх. — Уходи. Клинок опустился, тяжесть чужого тела исчезла. Человек уселся рядом, не выказывая никакой враждебности. Словно он не пытался его убить только что, а Кинн не имел права убить его за это в ответ. Кинн поднялся, не желая терять времени. Кто знает, сколько времени потребуется Тавану, чтобы выследить его снова? Он взял курс на север, к выходу из леса, но остановился, когда в спину прилетело почти ленивое: — На восток. Чужой голос заставил обернуться. Незнакомец сидел всё там же с опущенным мачете в руках. Кинн всмотрелся в его лицо, в резкие линии скул, в лисьи глаза, уставившиеся на звёзды, словно его тут вообще нет. — Ты это мне? — поднял он брови. — Нет, я это зайцу, — иронично усмехнулся охотник, не отрывая взгляда от неба. — Ты видишь здесь кого-то еще? — Почему на восток? — резким голосом уточнил Кинн. — Они знают, куда ты пойдешь. Будут ждать тебя там, на случай, если я не справлюсь, — равнодушно пояснил охотник. Вся эта ситуация вызывает столько вопросов, что у Кинна болит голова. Поверить тому, кто только что держал клинок у его горла? Доверие — привилегия мертвых. Это то, что он усвоил с детства. Кинн не доверяет. Вообще. Никому. Но он сейчас жив не потому, что этот странный человек не смог его убить, а потому, что не стал. — Почему я должен тебе верить? — Не верь. Иди куда хочешь, — равнодушно пожал плечами. Раздражающе спокойно. Кинн замер. Он просто… не знал, какой ход сейчас правильный. Он — альфа, наследник стаи. Его учили не поддаваться сомнениям и не показывать слабость. Ни перед стаей, ни перед врагом, ни перед собой. А теперь — вот он. Стоял посреди лесной чащи не потому, что отбился, а потому, что его отпускают, и взвешивал слова человека, который пару минут назад мог перерезать ему горло. — А если я пойду на запад? — Иди на запад. Мне вообще плевать, куда ты пойдешь. Этот человек бросал ему выбор, как будто тот ничего не значит, еще сильнее запутывая его. Ну и куда теперь идти? Он с минуту разглядывал незнакомца в поисках ответа. Тот достал из кармана пачку сигарет. Чиркнула спичка. Красный огонек медленно тлеющей сигареты ярким пятном мелькнул в ночи. На лице полнейшая безмятежность, словно он здесь один. Резко захотелось тоже закурить. Кинн рефлекторно потянулся к карману в поисках своей пачки, но тут же себя одернул. Не время. — Как твое имя? — Не важно, — после долгого молчания покачал головой охотник. — Главное, не заставляй меня однажды пожалеть об этом решении. С этими словами темные глаза угрожающе вспыхнули янтарем. И вот тогда он понял. Не человек. Не ликан. Это объясняет, как он смог справиться с Кинном, и почему был один. Вероятно, сам охотник этого не знал, но в этот момент их роли изменились. Теперь убить его — задача Кинна. Рука дернулась на рефлексе, но усилием воли остановилась. Сейчас все равно нет шансов. Он ушел, не оборачиваясь. На запад. Мало того, что полукровка по факту рождения заслуживает смерти, так он еще и примкнул к естественным врагам их вида. А клан Манаванам пригрел его, чтобы использовать против их стаи. Возмутительно. Им нужно было выследить эту ошибку природы и прикончить. Стереть с лица земли свидетельство чужого преступления. По крайней мере, так бы поступил Кинн, если бы всё зависело только от него. Но отец — бывший когда-то Альфой, а теперь и старейшина стаи — выбрал путь, абсолютно противоречащий законам оборотней. Не то чтобы это случилось впервые. Из лесной чащи Кинн вышел только к утру и первым же делом собрал совет, чтобы рассказать о случившемся. Услышав о произошедшем, отец потребовал сначала найти хоть какие-то сведения о его новом знакомом, потом принимать решение. Всё, что смогли достать на скорую руку, это скудные сведения из транспортной полиции с небольшой фотокарточкой размером два на два дюйма и дерьмового качества копия водительского удостоверения с размытым именем. Но только глянув на фамилию, отец вынес вердикт. Привести в стаю. Живым. Кинн спорил. Но чем дольше тянулся разговор, тем яснее становилось — выбора нет. Он даже потерял момент, когда мягкое «постой, давай обсудим» превратилось в ультимативное «волк должен быть в стае». Только вот, он — не волк. Пришлось переступить через себя, выполняя приказ отца. Однако по достоинству эту внутреннюю жертву никто не оценил, и все попытки привести к родителю этого бесноватого без лишнего шума были провалены с треском. Его, во-первых, найти-то было не просто, а во-вторых, полукровка встретил его с такой ненавистью во взгляде, словно Кинн перебил всю его семью в качестве завтрака. На предложение пойти с ним и хотя бы поговорить ответил лишь ироничным смешком и угрозами расправы. По мере того как его терпение таяло, попытки выполнить поручение становились всё жестче. От терпеливых убеждений пришлось перейти к манипуляциям и угрозам, а потом и к попыткам забрать силой, что было глупо, потому что силы-то были не равны. В конечном итоге, достигнув точки кипения, он просто плюнул и вызвал Кима. — Приведи ко мне этого ублюдка Киттисавата, — мрачно бросил он. Собственный гнев осел глубоко в груди. — Скоро полнолуние, — предупредил Ким. Кинн, поняв, на что тот намекает, окинул брата оценивающим взглядом. — Не вздумай отлынивать, — отмахнулся пренебрежительно, — он нужен живым, но не обязательно в добром здравии. Церемонии излишни. Ким ушел, приняв распоряжение, а Кинн только посмотрел ему вслед. До полнолуния еще чуть меньше недели, Ким еще может функционировать как полноценный член стаи, но кровожадность уже начала в нем зреть. Отлично. Это состояние как раз послужит миссии на пользу. В самый раз, чтобы обуздать дикого полукровку. Тридцать шесть часов назад. Ким. Из вводных данных только фамилия — Киттисават. И никаких уточнений. Ни где искать, ни даже имени. — Монетку, что ли, подбросить? — задумчиво бормочет он, вертя в руках две фотографии. Разница в имени — одна буква. Хочешь — играй в угадайку. Хочешь — тяни жребий. Кинну нужен только один. Ким, впрочем, идти разбираться и не думает. Значит, выберет сам. Приказы он выполняет, а не обсуждает. Хочет Кинн Киттисавата — будет ему Киттисават. А дальше пусть сам разбирается. Живой — не обязательно в целости. Что ж, иначе его бы не просили. В этот раз зверь в нем начинает пробуждаться раньше обычного. Ким это чувствует. Кожа зудит, инстинкты обостряются еще сильнее, чем обычно — свет слишком резкий, звуки слишком громкие, запахи слишком тошнотворные. Все вокруг — сплошной раздражитель. Любой голос — как наждаком по нервам. Челюсть сводит от напряжения, а на острых скулах играют желваки. Он не спит уже вторые сутки, но бурлящий в крови адреналин не отпускает. С каждой полной луной это состояние начинает проявляться всё раньше. Он все еще справляется, контроль еще при нем, насколько это возможно. Но жажда крови… растет. Зверь постепенно захватывает его разум, и придет день, когда сознание к Киму больше никогда не вернется. Он это знает. Кинн знает. Все в стае знают. Это неотвратимая участь таких, как он. Впрочем, стая к этому готова. Выбор падает на младшего. Банально проще выследить. Публичный аккаунт, селфи с кофе, сторис из универа, фото с братом — спасибо за наводку. Узнать, в каком универе учится, проще некуда. Отмечает, что мальчик зачислен в тот же универ, который заканчивает он сам. Без удивления. Без эмоций. Просто как факт. Зажатая между губ сигарета тихо тлеет, пока Ким проверяет патроны. Щелчок — и магазин встает на место. Пистолет отправляется за пояс, к спине. Волк выходит на охоту. На выследить уходит не больше суток. Судя по всему, братья недавно перебрались в город. Живут в небольшой халупе на окраине — в потрепанном малоэтажном здании, которое гордо зовут «жилым», хотя скорее оно уже под снос. В таких местах не то что о пропускной системе не слышали, даже слово «Камеры» вызывает смех. Идеальные условия для охоты. Ким не торопится. Сначала — наблюдение. Он методично запоминает маршруты, с кем тот общается, во сколько и куда выходит, когда возвращается. В его окружении полно охотников. Случайный человек и не заметит — на первый взгляд они ничем не отличаются от обычных людей. Но Ким знает их в лицо. Каждого. Парень, с которым он покидает университет, — Ом. Потомственный охотник. Еще совсем молод, но с пеленок обучен убивать тех, кто сильнее его в разы. Другой — тот, кого Ким замечает в окнах квартиры, — Тэм, если ему не изменяет память. Этот сам пришёл к охотникам, когда его родителей растерзал вендиго. И таких рядом с Порче много. Ким внимательно следит за кланом Манаванам. Он ведёт досье на почти каждого, кто присоединился к ним за последние десять лет. Оборотни с охотниками не всегда враждуют. Бывает — сотрудничают, оказывают друг другу поддержку, чтобы держать баланс. Они вполне неплохо умеют друг с другом уживаться. Когда все стороны соблюдают Кодекс. Только вот именно Бангкок под контролем Манаванам. Одного из самых влиятельных синдикатов в стране. И именно с ними стая Тирапаньякун делит территории. И по злой иронии, отношения между ними крайне паршивые. Кто из сторон первым переступил через Кодекс — давно не важно. Факт в том, что с этого момента охотники перестали сдерживаться. Любая слабость теперь может стоить жизни. Никто в их стае полностью не защищен. Тем не менее стая Тирапаньякун по-прежнему самая крупная в Таиланде. Но именно могущественной стаю делает сильный Альфа. Сначала отец, теперь Кинн. Благодаря им они могут позволить себе идти в открытую конфронтацию с охотниками и переступать через некоторые законы. Иначе их давно бы стерли. Порче возвращается домой поздно. Но не один. Двое — старшие, опытные охотники — сопровождают его до самой двери. Обратно не выходят, но в окнах нужной квартиры мелькают только две фигуры. Сколько их вообще прячется в этом рассаднике тараканов? Ближе к часу ночи к парадной подъезжает байк, а через пару минут тот, кого он видел в окне, — Тэм — выходит. Кивает водителю и, устроившись на заднем сидении, укатывает во тьму ночи. Порче остаётся один. Идеальный момент. Ким отправляет сообщение, чтобы подгоняли машину, и поднимает глаза. Створка окна сдвинута вверх — прямое приглашение войти. Настолько беззащитен, что почти жаль. А наверху, всего двумя этажами выше, ни о чем не подозревающий Порче сидит, согнув одну ногу, уперевшись подбородком в колено. В ушах играет любимый плейлист, на коленке — учебник по физике, раскрытый на главе о законе Кулона и электрическом поле. Старательно вчитывается в текст, чтобы запомнить как можно больше. В комнате душно. Не так, чтобы задохнуться, но достаточно, чтобы одежда неприятно липла к коже. Кондиционер давно сдался под натиском жары и пал смертью храбрых. Теперь только уставший вентилятор лениво разгоняет пахнущий сыростью воздух. И на том спасибо. Конденсат медленно разъедает пожелтевшие от времени обои. Влажность ощущается во всём — в холодном полу под босыми ступнями, в ткани старого дивана, одна из пружин которого сейчас упирается ему в спину. Клан селит их сюда — во временное жильё на окраине — когда они с братом перебираются в Бангкок. Позже, ближе к началу жаркого сезона, они переберутся в более комфортные условия — ближе к клану. Но пока — вонючее кондо на три этажа, с облупленными стенами. Хотя он не жалуется. Условия не сильно отличаются от их хлипкого домика в Чианграе, зато могут жить вместе, обедать в макашнице, что располагается прямо под их квартирой, а ещё они быстро находят друзей среди соседей — других охотников. Он любит учиться. Любит когда голова работает, когда формулы складываются, а схемы выстраиваются. Но больше всего он любит то, как Порш надувается от гордости глядя на его заслуги, будто всё это действительно чего-то стоит. Когда Таван, их близкий друг, впервые заводит разговор о том, что им стоит отправиться с ним в Бангкок, Порче неловко отнекивается. Откуда у них деньги? У них нет ни родителей, ни наследства, чтобы оплатить переезд и учебу. Нет ничего за душой. Круглые сироты, оказавшиеся под опекой охотников на нечисть, выросшие не в приюте, а в общем поселении, силами и заботой добрых людей. Таких, как они, там не мало — дети охотников часто остаются без родителей. Только вот их родители даже не были охотниками. Но Порш уверенно заявляет: «Если ты поступаешь — мы едем. Я найду работу. Ты будешь учиться». Таван, наследник главы синдиката, обещает помощь — с переводом, с бумагами, с оплатой. Он говорит это буднично, будто они обсуждают погоду, а не серьезный шаг. И Порче верит. Потому что Порш — самый надежный в мире брат. А Таван — вторая авторитетная фигура в его жизни. Если они говорят, что справятся, значит, так и будет. И они переезжают. Порш действительно делает всё, чтобы вытащить их из северного Чианграя, где жизнь понятная и знакомая, но не предлагает ничего, кроме привычной рутины. Там нет оборотней. Из сверхъестественных созданий лишь Порш и несколько таких же, как он, оборотней-полукровок, живущих под опекой охотников, которые растят их, дают крышу, образование, место в обществе. Дают защиту от их же собратьев. Порче переворачивает страницу. Короткую паузу между песнями заполняют звуки улицы, доносящиеся из окна гостиной: лай собаки, рёв мотора где-то в отдалении. Совсем рядом коротко скрипит половица — Порш вернулся. Он оставил для него свет в гостиной. Не то чтобы тому с его сверхъестественным зрением он был особенно нужен. Просто акт братской заботы. Напоминание, что его ждут. — Ты рано, Хиа', — поднимает глаза от учебника, стягивая с головы наушники. Он ждет, что брат толкнет прикрытую дверь в комнату и, как обычно, поприветствует его своей коронной улыбкой. Но ничего не происходит. Вглядывается в щель приоткрытой двери, но угол обзора не позволяет увидеть, есть ли кто-то в гостиной. Тишина. Показалось? Че пожимает плечами и возвращается к тексту. Наушники остаются покоиться на смуглой шее. Снова погружается в формулы и не обращает внимания на исчезнувшие посторонние звуки. Даже улицы больше не слышно. Пока внимание не привлекает мелькнувшая в проёме тень. Не показалось. Он не один. Тэм — парень, с которым они делят квартиру, уехал на работу. Его смена начинается тогда, когда заканчивается смена Порша. Так что это не может быть никто, кроме брата. — Хиа'? — зовет, вглядываясь в проем. Тишина. Свет в квартире гаснет. Щелчок опустившегося рычага в щитке в звенящей тишине звучит как выстрел. Порче вздрагивает. Мелкий озноб проходит по кончикам пальцев. Это, блядь, совсем нихера не смешно. Дрожащей рукой тянется к телефону. Номер брата на быстром наборе. Пара секунд ожидания, из телефона идут гудки. Надежда на то, что Порш его разыгрывает, рушится о тишину. Никаких звуков — ни вибрации, ни мелодии вызова. Только гудки. Дверь в его комнату тонко скрипит, поддаваясь чьему-то невидимому усилию снаружи. Звук прошивает тишину, как тонкая игла кожу, заставляя кровь отлить от лица. Теперь комнату и гостиную разделяет только мгла. Порче замирает, как олень, услышавший хруст ветки в лесу. В поисках путей к отступлению он оглядывается на приоткрытую форточку. Не вариант — в узкую щель не пролезет, а шире давно заклинившее окно не откроется. Наконец гудки в телефоне сменяются голосом брата. — П-порш? — голос резкий. Напуганный. Порш не успевает ответить. Гаджет словно испаряется из рук и летит в форточку. Порче слышит, как, ударяясь об асфальт, тот разлетается на мелкие осколки стекла и пластика. С ужасом он поднимает глаза на нависающую над ним фигуру. Два горящих в темноте красных глаза смотрят на него сверху вниз. Ликан. Ему конец. Попытка закричать обрывается оглушающей пощечиной. Чужая ладонь крепко сжимает его рот, больно впиваясь когтями в щеки. Порче прерывисто втягивает носом воздух, сжимая пальцы на запястье ликана до побелевших костяшек. Он наклоняется ближе. Так, что Че чувствует на лице его горячее дыхание. Как у зверя. Привыкшие к темноте глаза различают искаженные хищной ухмылкой черты лица. В горящих глазах он не видит ничего человеческого. — Ни звука, — тихо, не отрывая взгляда, говорит он, — иначе захлебнешься кровью. Порче замирает, как кролик перед удавом. Он послушно молчит, но не потому, что ему так сказали, а от парализующего страха. Ужас сковывает грудную клетку. Мысли путаются в отчаянном поиске выхода из безнадежного положения. — Умница, — хмыкает ликан и отстраняется, ослабляя хватку. Рука перемещается на ворот его рубашки, и его вздрагивают вверх. — Пойдешь со мной. На здоровых ногах или переломанных — решать тебе. Колени дрожат. Если он позволит забрать себя по-тихому — они с братом покойники. Порш слышал его напуганный голос. Он точно понял, что что-то не так. Не мог не понять. Ему нужно просто потянуть немного время. А лучше привлечь внимание других охотников. Порче вырывается. Использует всю свою физическую подготовку, чтобы вывернуться из железной хватки. Сердце колотится, отдаваясь каждым ударом в кончиках пальцев. — Помогите!.. — кричит, срываясь с места, но не делает и трёх шагов, как в плечо, словно ножи, входят длинные когти, вспарывая плоть. Он не сразу узнаёт собственный голос — надрывный, нечеловеческий вопль вырывается из горла, когда его дёргают назад. Врезается в твердое, словно статуя, тело, хватается за лацканы куртки нападавшего, врезает коленом в живот. Но тот даже не сгибается. Никакого эффекта, кроме глухого, нечеловеческого рыка. От этого звука кровь стынет в жилах. Его валят на пол. Затылок больно встречается с деревом, когтистые пальцы сжимают шею, перекрывая кислород. — А ты, оказывается, совсем не умница, — голос оборотня тихий, низкий. Чувствуя собирающуюся под собой лужу крови и задыхаясь от нехватки воздуха, Че бьёт — с такой силой, что голова оборотня откидывается вправо, когда кулак Порче встречается с его скулой. Бьёт снова — дико, в слепом страхе. Кулаками, ногами — куда придётся, пока его руки не прижимают к полу. Когда лекан зачёсывает с лица длинные пряди чёрных волос, привыкшие к свету глаза видят белозубую улыбку с выделяющимися клыками. Порче понимает — он его только раззадорил. — Да что тебе нужно от меня?! — в отчаянии кричит он. Слёзы наворачиваются на глазах. Рывок — и его поднимают на ноги и швыряют, как тряпичную куклу. Он врезается поясницей в столешницу, а головой больно ударяется об угол шкафа и едва не соскальзывает вниз. Но пока оборотень медленно надвигается, успевает вытянуть из мойки скользкий от остатков еды кухонный нож. Не раздумывая, замахивается. Ликан перехватывает его руку в воздухе. Пальцы сжимаются так сильно, что нож выскальзывает из руки, врезаясь острием в дерево недалеко от его ноги. Затем его резко разворачивают лицом к стене и выкручивают руку с такой силой, что Че слышит мерзкий щелчок в суставе. — У тебя был шанс пойти по-хорошему, — низкий баритон звучит у самого уха, обдавая его горячим дыханием. Мгновение оборотень замирает, будто выпадая из реальности. — Будешь вести себя тихо, или мне снова сделать тебе больно? Всё гудит от боли, когда его волокут прочь из квартиры. Он больше не издает ни звука. Лишь спотыкается о порог в темноте, но крепко сдавливающая шею рука не дает упасть. Висок холодит дуло пистолета. Порче на дрожащих ногах спускается босиком по лестнице и молится, чтобы на их пути никто не попался. Потому что любой случайный свидетель мгновенно станет покойником. Тело словно переходит в режим выживания, затуманенный болью мозг судорожно продумывает все возможные варианты побега. Пока, как будто бы, тупик. У входа — сливающийся с ночью черный автомобиль. Фары выключены, должно быть, чтобы не привлекать лишнего внимания. Ликан резко толкает его в приглашающе раскрытую дверь. Грубо запихивает внутрь и устраивается рядом. Порче вздрагивает, когда дверь захлопывается с громким стуком — словно крышка его гроба. На переднем сидении — двое. Вероятно, тоже оборотни. Тот, что занимает пассажирское кресло, поворачивается и, мазнув по Порче безразличным взглядом, переводит внимание на его похитителя. — Можем ехать, Кхун'Ким? Как ни странно, его никто не связывает. Не держат на мушке — пистолет вообще исчезает за поясом Кима. Он больше не смотрит на него, словно забыл о наличии человека рядом. Порче это замечает. — Трогай, — коротко бросает тот. Автомобиль срывается с места, петляет по пустым ночным улицам, пока не сворачивает на трассу, ведущую на выезд из города. Несется по полупустой эстакаде над освещенным холодным светом фонарей Бангкоком. Пока в салоне не раздается первый выстрел. Затем второй, третий. Лобовое стекло покрывается паутиной трещин, искажая обзор. Одна из пуль сшибает боковое зеркало. Машина чудом не срывается с эстакады, но на съезде всё равно сносит металлическое ограждение, и в следующее мгновение — глухой удар. Ослабевшие, дрожащие пальцы Порче сжимают рукоять глока, когда Ким перехватывает его запястье и вытаскивает из искореженной о дерево машины. Его грубо швыряют, вышибая воздух из легких, когда спиной он врезается в мокрый ствол. — Блять! — рявкает оборотень, выбираясь с переднего сиденья. Окидывает взглядом смятую переднюю часть, потом оборачивается к напарнику, вылезающему следом. — Ты как, Биг? — Этот сучонок мне ухо отстрелил! — шипит он, зажимая рану, из-под пальцев сочится алая кровь, тут же разбавляемая дождевой водой, растекаясь по щеке и шее. — Я его на лоскуты сейчас порву, гаденыш, блять. Он делает шаг вперёд, но Ким резко вскидывает руку, не глядя: — Не трогай, — коротко бросает он. — Я сам разберусь. Кен, помоги Бигу с его ухом. Потом — валите домой. Грязь прилипает к спине, одежда промокла, вода капает с волос в глаза, ухудшая обзор и мешая сосредоточиться. Порче едва держится на ногах, затуманенный болью мозг не сразу осознает, что пистолет все еще у него. — Последний шанс, мальчик, — голос низкий, пугающий. Ким приближается без спешки, но с такой угрозой, от которой хочется пятиться назад, — верни пушку, и я сломаю тебе только то, что может срастись. Жестокое великодушие вызывает лишь мутное, подташнивающее чувство унижения. Грудь сдавливает от паники и бессилия. Словно он уже не человек, дичь, с которой играют перед трапезой. — Иди нахуй, — Порче поднимает оружие — ствол дрожит, но направлен точно в грудь. Палец ложится на спусковой крючок. Новый выстрел тонет в раскате грома. Но пуля цели не настигает — пистолет летит в сторону, когда по кистям ударяет тяжёлый ботинок. Порче воет, сгибаясь от боли, падает на колени, не в силах вдохнуть. — Теперь попробуй ещё раз, — скалится Ким. — Давай, герой. Че не отвечает — лишь поднимает полный ненависти и отчаяния взгляд из-под намокших прядей волос. Раскачивается на коленях, ссутулившись, баюкая поврежденную руку и не в силах удержаться от дрожи. Он готов поклясться, что слышал, как при ударе мерзко хрустнула лучевая кость. А может быть, это просто внутри него что-то сломалось. Жажда бороться за жизнь, например. — Ты хотел повредничать. Посмотри, к чему это привело, — Ким наклоняется, поднимает с сырой земли испачканный пистолет и встает над Порче. Выстрел разносится по кромке леса, заставляя Порче содрогнуться. Он прижимается спиной к шершавому стволу дерева, словно пытаясь слиться с ним, исчезнуть. Пуля врезается в кору у самой ключицы, с обжигающей болью сдирая с кожи тонкую полоску. Вслед за ней ещё одна — сечёт ухо, оставляя горячую режущую боль. Металл впечатывается то в древесину, то входит в почву рядом с босыми ногами. Одним выстрелом за другим, с короткими паузами, как удары плети, Ким выпускает девять выстрелов. Че не кричит. Не может. Горло сведено судорогой, слёзы душат. Он не дышит, только шепчет одними губами: — Хватит… пожалуйста… Обстрелы прекращаются. Вместо них — шаги. Ким присаживается рядом, опирается на колено, резко хватается за волосы Порче и дёргает вверх, заставляя его поднять лицо. Редкие капли стихающего дождя разбиваются о лоб. Ствол, скользя по щеке, оставляет грязную полосу. — Открывай рот, — голос Кима ровный, взгляд ледяной. В нем нет ни капли жалости, ни искры человечности. — Зачем? — дрожащими губами выдавливает Че. По щекам уже неконтролируемым потоком текут слезы. — Пулю тебе в рот пущу, — почти ласково говорит он. Дуло давит в подбородок, больно врезаясь в кожу. — Как раз последняя осталась. Ни за что. Мокрые от слёз глаза расширяются, а тело бросает в холодный пот. Стиснув зубы, Порче упрямо смотрит в лицо своему палачу. Пусть убьёт, но не так. Не так. — Если я выстрелю сейчас, — Ким едва заметно наклоняется, — тебе снесёт половину челюсти. Будешь умирать медленно и мучительно, хочешь? Порче не отвечает. Лишь зажмуривается и крепче сжимает зубы, не в силах удержать рвущийся наружу всхлип. — Открывай, — тихо повторяет Ким. — Рот. Пистолет давит сильнее. В голосе его мучителя нет ни злости, ни нетерпения. Лишь звериный азарт. Че ломается, униженно размыкая губы. Пальцы зарываются в землю, сжимая смятую траву. Он уже, черт возьми, готов умолять, чтобы этот ужас прекратился. Медленно, с ужасом, от которого мутнеет в глазах, он впускает в рот холодное дуло. Глубоко, унизительно. Пусть это уже закончится. Щелчок. Не выстрел. Просто короткий, жуткий щелчок. Но тело реагирует так, будто пуля действительно вошла в череп. Легкие сжимаются, как от удара током. Сердце на мгновение замирает, а потом с оглушительным стуком падает куда-то в живот. Мерещится, что кости в голове треснули — он слышит этот выстрел, даже если его не было. Пистолет покидает рот, оставляя на языке привкус металла и грязи. Он не может поверить. Просто не может. Почему? Он больше не плачет — слёзы будто закончились, вытекли вместе с силами бороться, будто перегорев от напряжения. Пуля не вылетела, но, кажется, что-то внутри все-таки умерло. — Упс. Кажется, просчитался, — Ким щёлкает затвором, проверяя пустой магазин. — Повезло тебе, — он медленно поднимается, убирая оружие за спину. — Вот что мы сделаем, — достаёт из внутреннего кармана куртки почти полную пачку сигарет, вытаскивает одну и закуривает. — Когда я докурю эту сигарету… Если я до тебя доберусь — ты труп. Если нет — живи. А теперь беги. Порче не двигается. Он больше не доставит этому монстру такого удовольствия. — Нет, — хрипит он. Ким поднимает бровь, в глазах — то ли удивление, то ли интерес. Он делает медленную затяжку, наклоняется к Че, выпуская терпкий дым ему в лицо. — Как хочешь. Но когда я докурю… — глаза вспыхивают пугающим, хищным красным, когти снова вытягиваются из-под кожи, — я разорву тебя на куски. Порче вспоминает, как те самые когти вспарывали ему кожу. Боль возвращается вместе с паникой. Он срывается с места, оступается в темноте ночи, поднимается и несётся вглубь леса, забыв о боли — сквозь лужи, цепляясь за ветви, в кровь рассекая руки. Хлюпанье под ногами, удушливый запах мокрой листвы и дождя, всё сливается в один безумный гул. В ушах только собственное дыхание и… утробное рычание позади. Сигарета падает на сырую землю. Ким не спешит. Он слышит беглеца. Шорохи, сбитое дыхание, спотыкающиеся шаги. Сердце того стучит как барабан — пробуждая в Киме жажду убивать. Он чувствует это всем телом. Страх в воздухе такой густой, что оседает на языке вместе с сигаретным дымом. Мальчик далеко не уйдёт. Ким скидывает куртку, оставляет ее на крыше машины, прежде чем отправиться за своей жертвой. Зверь скребется под кожей, кости будто растягиваются. Удерживать контроль всё сложнее, волк внутри уже рвётся наружу, и стоит только позволить взять свое — и от мальчишки останется лишь тряпка с костями. Хребет побаливает от едва сдерживаемой трансформации. Пальцы тянет от прорвавшихся сквозь кожу когтей, глаза вспыхивают звериным светом. Контроль висит на волоске. Он не может позволить себе сорваться. Пока нет. Он двигается беззвучно. Скользит между деревьев, выслеживая добычу. Волчьим зрением выхватывает из серого леса красный силуэт. Несколько шагов — и вот он рядом. Удар слабый для оборотня, но достаточно сильный, чтобы человек с глухим вскриком улетел вперед, спотыкаясь о корягу и тяжело грохаясь в мокрую траву. Что-то в его теле хрустит. Ким усмехается, обнажая белые клыки. — Глупый, — выдыхает он. Опускается рядом, хватает его за ворот и поднимает, как куклу, — тот безвольно повисает в руках. На губах — кровь, смешанная с грязью. Живой. До дома идти часа два через лес. Оклемается — пойдет сам, а пока Ким подхватывает его под спину и колени. Бросает взгляд на небо — тучи всё ещё низко, дождь снова усиливается. Ким разворачивается и, не оборачиваясь, уносит его в глубь лесной чащи. Запах крови и мокрой земли будет преследовать его еще долго.

***

— Кто это? — Кинн поднимает на него тяжелый взгляд. Голос звучит спокойно, но с нажимом Альфы, от которого остальные замирают. Киму же, ни горячо ни холодно. — Киттисават, — Ким скользит взглядом по телу перед ним, словно это прилипший к ботинку мусор. — Всё как ты просил. Кинн молчит, но Ким уже по глазам видит — сейчас начнётся. — Я просил привести полукровку, Ким. — Ты дал мне фамилию, — спокойно парирует он, скрестив руки на груди. — Их было двое. Я выбрал на свой вкус. — На свой вкус, — эхом повторяет Кинн. — Твой вкус нам может дорого обойтись. — Предлагаешь мне вернуть его обратно с чеком и коробкой? — фыркает Ким. Брат медитирует над телом так, будто всерьез обдумывает его предложение. — Нет, — отвечает Кинн после длительной паузы. — Раз уж так вышло, позаботься о нем. Подождём, когда его брат сам явится за ним. Унеси его в медицинское крыло и передай Арму. Ким скользит взглядом по бессознательному телу. Уголок рта дергается от раздражения. Он молча наклоняется, поднимает мальчишку с пола. Тот не шевелится. От него воняет сыростью, страхом и слабостью. — И, Ким, — Кинн делает паузу, — глаз с него не спускай. Он ценный пленник. Ким сдерживает вздох, но взгляд бросает многозначительный. Разворачивается и выходит из зала с пленником на руках. Братские приказы — братскими приказами, но вся эта ситуация начинает действовать ему на нервы. Всё шло нормально, пока не началось это «ты выбрал не того», «обойдётся дорого», «глаз с него не спускай». Хорошо, не спускать, так не спускать.