I do.

Сколько Уильям помнит эту квартиру, столько же Пьер возмущался убранством здешней гостиной. Квартира появилась в 40-ых, но прилично обставлена только ближе к 60-ым. Иногда, Темзенд с сожалением размышлял о том, что в ней не осталось ничего от его предыдущего дома, разбомбленного в ходе войны. Поначалу, Пьер не комментировал интерьер квартиры: ему было до того тоскливо смотреть на уставшего, раненого глубже, чем физически, Уильяма, что он не мог найти в себе силы задеть его неосторожным словом.  Но, когда лондонские улицы стали оживать с каждой постройкой; когда убранство ее явилось во всем своем английском великолепии, начал упражняться в изысканных шпильках вновь. («Уильям», — начинал он, — «сдается мне, ты так скучал о Тауэре, что унес его темницу к себе в дом и назвал гостиной!»). Сегодня же Уильям услышал сравнение своей макушки с поганкой, спрятавшейся в хвойном лесу: так контрастно смотрелись его волосы в темном помещении, заваленным вещами, ценность которых была ясна одному ему.  Слабому зрению Уильяма вреден слишком яркий свет (и квартира тому полностью соответствует), но он был готов пренебречь этим, чтобы увидеть улыбку Пьера, появившуюся при этих словах, обращенную ему, Уильяму, целиком и полностью.  Этим и ознаменовалось их утро: глупым спором и чашкой кофе. В конце концов, Темзенд сделался (совершенно некстати!) ужасно занятым очередной корреспонденцией. Именно поэтому Уильям не смог предотвратить бедствия, назревавшего прямо по правую от него сторону. Ибо справа сидел Пьер, с выражением лица, предвещающим настоящую катастрофу: лукавый прищур и поджатые губы (Уильям знал это выражение ужасно хорошо. Однажды оно закончилось Сердечным согласием). — Уильям. Уильяму было тоскливо расставаться с тишиной. Их (Уильяма и тишины) главный разлучник безбедствовал в его квартире уже пару дней, за которые Темзенд успел признать, что его спутница заставляет скучать о себе. — Уильям! — Да?  Газета зашелестела и оказалась сложенной вдвое. «Экономист» с укором остался покоиться на столе, проиграв в битве за внимание.  — Скажи мне вот что: если бы мы женились, кто бы вел тебя к алтарю?  Видит Бог, Уильям был готов поперхнуться от этого вопроса, и всего того, что из этого вопроса вытекало. Потому что вопрос был умопомрачительно дурацким: почему Пьер вообще задал именно его? На повестке бы наверняка встало что-то более важное: какую фамилию они возьмут, какие будут кольца, придется ли им менять документы, и… — Почему именно меня поведут к алтарю? … И, неужели, Пьер мог гипотетически, хотя бы в качестве нелепой шутки, но представить их свадьбу? — Я не смогу выбрать подругу невесты. — А шафера сможешь? — Это звучит даже хуже, чем выбирать секунданта! — Пьер выглядел искренне пораженным трудностью на столь раннем этапе, — Ах, Уилли, мы ушли от вопроса. Вернее, ты бессовестно увел меня с тропы размышлений. Так, кто? — Ее Величество, — ответ сорвался быстрее, чем Уильям успел поразмыслить над его релевантностью. Ответ был, конечно, иронией. При чем, иронией необдуманной, совершенно неосуществимой. Темзенд рассчитывал, что, услышав подобную отписку, Пьер возмутится и уйдет беспечно заниматься другими делами, посчитав вопрос закрытым. — Мы бы позвали на свадьбу кого-то из людей? По-моему, это несколько... — де Сенье сделал неопределенный жест, пытаясь выцепить в пространстве слово, отвечающее этическим соображениям, — нецелесообразно? Да, пришлось бы звать кого-нибудь из мэрии, иначе начались бы расспросы...   — Что сподвигло тебя задуматься именно об этом и именно сейчас? — Уильям хорошо знал, насколько долго Пьер может болтать, если оставить его наедине с приглянувшейся темой. — То, что ты, милый, сделал мне предложение! Иногда Темзенду казалось, что его сердцу полюбилось не обычное воплощение, а настоящий бес. Шустрый, наглый, то и дело наставляющий Уильяма к очередному грехоподению. Вот и сейчас, Уильям совершено не успел понять, когда Пьер перебрался с угла широкого дивана к нему на колени, смотря так прозорливо и хитро. (И выглядя спросонья так глупо, с лезущими в глаза прядями, которые он пытался сдуть. Темзенд всегда вставал раньше, повинуясь неясному графику, и утром успевал проделать все то, что называлось «утренним ретуалом», а Пьер встал каких-то тридцать минут назад). — И снова я узнаю о своих действиях в последнюю очередь, — тяжело вздохнув, зная, что вся продуктивность сегодняшнего утра медленно плыла по водам Темзы, вместе с самообладанием Темзенда, Уильям положил руки на чужую талию. — Если для тебя «уехать с тобой в провинцию, когда ты решишь уйти на покой» - не предложение, то я даже не могу представить, что могло бы быть в нашем брачном договоре! Пьер заерзал, ища более удобное положение, и Уильям слегка раздвинул ноги. Он позволил Пьеру убрать непослушную прядь за ухо, прежде чем заговорить. — Ты тогда так и не ответил, — взгляд Темзенда блуждал по лицу напротив, пока не нашел пристанище в светлых глазах. — Ах, милый, ты ведь просто ищешь экономку в свое поместье, потому что не одна человеческая душа не сунется в твой старый дом в Йоркшире? — на лице Пьера появилось заискивающее выражение, полное любопытства. Уильям вздохнул, — Негодник!  Темзенд собирался обратиться к своим мыслям, полным тех несбыточных мест о совместной жизни где-то там, далеко от мирских забот, среди леса и цветов. Спустя века мирового господства, соперничества, интриг и кровопролития, все, что ему осталось — искать единственной недостигнутой точки. Покоя.  Того покоя, в котором всегда есть теплые руки, готовые запутаться в его волосах, утешить после очередного кошмара о тех временах; глаза, смотрящие с участием, или озорством; книги Диккенса и Бальзака; веселый смех и свет. Яркий свет. Покоя, в котором есть те вещи, которые с ним уже никогда не случатся. Но это никогда не было виной Пьера: ведь Уильям полюбил его, его и только его, без остатка, со всеми замашками и сердцем. Сердцем поэта, не терпящим спокойствия.  Сердцем, которое, вероятно, никогда не будет принадлежать ни Уильяму, ни кому либо ещё. Из размышлений Уильяма вытянул смех и требовательный поцелуй: страстный, долгий, призванный выбить из головы любой намек на мысль, не обращенную к Пьеру. — Нет, Уильям. Даже святые мученики не вынесли бы испытания жизни с тобой, — теперь, когда они разорвали поцелуй, оба тяжело дышали. Да, это точно никогда не было виной Пьера. Всякая экзотическая птица с холодами улетает на Юг. Но, Боже, ему действительно нужно отказаться от этого? Этих губ, голоса, этих глаз?.. — Да. Конечно, — Уильям обратился к Пьеру с почти щемящим участием, таким странным и несвойственным, что Пьер по-совиному склонил голову к плечу, хмурясь, пытаясь присмотреться. Темзенд поднял ладонь, отлаживая ей щеку Пьера, пряча под пальцами маленькую родинку под глазом, — Тем более, я без понятия, как я смогу ужиться с твоей скрипкой и бардаком.