Bury a friend

Он проснулся раньше, чем редкое солнце в Лондоне, достигнув зенита, успело скользнуть между небрежно задернутых штор какого-то очередного баснословно дорогого номера в не менее дорогом отеле. С болезненным стоном перекатился набок, сжимая зубы от головной боли, напополам раскалывающей хрупкую черепушку обрывками прошедшей ночи и последствиями без меры льющегося рекой алкоголя, и, неловко придерживая обрывки простыни на голых бедрах, шумно втянул воздух через нос. Кое-как нашарил в темноте телефон, слепо хлопая ладонью по прикроватной тумбочке, и, чертыхаясь от невыносимо яркого света “айфона”, уставился в экран, щуря слезящиеся зудящие глаза. — Седьмой час, а теперь выруби свой грёбаный фонарь. Донеслось откуда из-за спины грубо и с преувеличенным недовольством в слегка просевшем после сна достаточно мелодичном голосе, и, вслед за резким шорохом и недовольным фырканьем, оставшаяся часть так чщательно удерживаемой Брэдом простыни, окончательно соскользнула с его бёдер, утянутая кем-то на противоположную сторону кровати. Экран понуро потускнел в руках и погас, отразив черной зеркальной гладью весь спектр отразившихся на чужом лице эмоций, а Брэд даже не стал оборачиваться. Он знал, кто лежит на той стороне кровати, с головой кутаясь в простыни и тихонько бурча себе под нос. Не потому, что этот голос, с лёгкими нотками надоедливой писклявости, как у мультяшных героев “Диснея”, и раздражения, извечно сквозящего между фразами, был так до боли ему знаком. А потому, что он помнил прошедшую ночь в мельчайших подробностях. И теперь, жмуря глаза от накативших разом тошноты и чувства собственной ничтожности, он снова видел эту ночь так отчётливо, что мог бы снять по ней документальный фильм ни разу не приврав в сюжете. Он хотел, чтобы это был Джордж. Вечный ребенок в теле взрослого, давно седеющего мужчины. Он хотел, чтобы это он появился на этой чертовой премьере. Сюрпризом, из ниоткуда, может, в гоночном комбинезоне или смокинге, вихрем влетел бы на ковровую дорожку, кривляясь и приковывая к себе объективы и вспышки, и взгляды беснующихся фанатов. Одарил бы всех своим королевским внимание, разбрасываясь поклонами и воздушными поцелуями во все стороны, а потом, под громкие возгласы, разыграл бы очередной спектакль. Удивлённо охнул, увидев Брэда, неловко мнущегося с дурацкой счастливой улыбкой у огромного стенда, театрально приложил бы руки к щекам, качая головой из стороны в сторону, и, рассмеявшись так громко и заливисто, пританцовывая, направился бы прямиком к нему. Осмотрел бы с ног до головы, показушно кривясь на очередной “чересчур модный лук”, крепко сжал бы его в объятиях, нашептывая на ухо какую-то совершенную ерунду, похлопал бы по плечу, одобряюще кивая, и, осмотрев с ног до головы ещё раз, рванулся бы, чтобы снова обнять его. Этого хотелось Брэду. Но прошлым вечером, стоя на этой гребаной ковровой дорожке в одиночестве под вспышками сотен камер и мечтая только о том, чтобы поскорее напиться и вернуться в отель, он, обернувшись на крики взволнованной толпы у себя за спиной, увидел его. В этих блядских “авиаторах”, будто он всё ещё чертов “Маверик”, и ублюдском сером костюме, переделанный ножами и филлерами он, стоя напротив Брэда, улыбнулся так по ублюдски ярко своей фирменной “о, мы оба знаем, кого они все хотят” улыбкой, и, торжествующе уперев руки в подтянутые бока, посмотрел прямо ему в глаза. И Брэду захотелось сдохнуть. Тридцать с лишним лет с единственного совместного фильма, двадцать четыре года “вражды”, неимоверное количество статей и догадок, женщины, студии, сценарии и не поделенные между двумя голливудскими ослами фильмы, продюсеры, сценаристы и режиссёры и место в золотых лучах славы. Невероятная дружба, сверкающая довольными улыбками в объективах сотен фотокамер, что вдруг оборвалась, из-за чего? Несколько саркастично неловких комментариев на каком-то недавнем интервью о том, что, может, всё и удастся вернуть в нужное русло, если только он вылезет из своих блядских самолётов и парашютов и вернётся на землю, и вот он. Снова лезет в его гребаную тихую и спокойную жизнь со своими объятиями и натянутой, как у американского психопата, улыбкой на поплывшем от пластики лице. Тянется обняться, но тут же толкает в грудь, с силой отталкивая от себя так противоречиво, как может только он, вроде прижимается ближе, но отодвигается так далеко, держа Брэда на расстоянии руки, шепчет что-то Питту на ухо, но сам закрывает рот ладонью настолько, что слова тонут в окружающем шуме, даже не успевая вылететь из чужого рта, и Брэда тошнит от его лицемерия так сильно, что ему хочется разукрасить его когда-то невероятно красивое лицо вот прямо сейчас. Брэд знает, как они будут выглядеть в глазах тех, кто, не ослеплённый воссоединением “старых друзей”, всё-таки попробует приглядеться повнимательнее. Как два лицемера, неловко пытающиеся сыграть взаимную любовь, которая закончилась тридцать лет назад, а они всё никак не разведутся полюбовно, потому что кому-то снова чего-то мало. И Брэду хочется куда-нибудь спрятаться, сбежать, провалиться сквозь землю и больше никогда не иметь ничего общего хоть с чем-нибудь, что имеет отношение к фамилии “Круз”. Но вместо этого он, неловко приобнимая Тома за плечи и оборачиваясь к репортерам и фотографам, снова натягивает на лицо свою самую лицеприятную улыбку, и, смеясь над шуткой, которую даже не слышит, старается быть похожим на человека, которого с Томом когда-то хоть что-то связывало. Но вместо этого Брэд, собирая в ладони чужое расслабленное ботоксом, двумя бутылками виски и парой влажных поцелуев на заднем сидении машины лицо, целует Тома прямо в фойе отеля, спиной вжимая его в стойку регистрации и прижимаясь бедрами к двигающимся навстречу бедрам. И вот они уже в лифте, и неприлично огромное зеркало во весь рост запотевает от чужого сбившегося дыхания, пока Брэд, собственнически прижимая Тома щекой к бликующей поверхности, пробирается обжигающе горячей ладонью под прохладу измятой дизайнерской рубашки, хаотично покусывая линию когда-то идеальной челюсти и крепче сжимая пальцы в отросших крашеных прядях. Ключ едва поворачивается в двери, а влажный язык Круза уже почти у Брэда в глотке и Том так самозабвенно, как подросток в низкопробном ужастике, целует его так пошло и глубоко, будто хочет этим поцелуем высосать из него остатки жизни, а, может, душу, нетерпеливо сдергивая с широких плеч дизайнерский изумрудный пиджак. И у Брэда в голове в этот момент наконец впервые за этот вечер совершенно пусто. Том под ним на белых отельных простынях, абсолютно открытый и нуждающийся, обвивает руками широкие покрытые татуировками плечи, слегка царапая загорелую кожу, и, извиваясь под обжигающими прикосновениями, хаотично покусывает до синяков крепкую шею, будто им снова по тридцать и они лишь фантастическая выдумка Энн Райс, наигранно вожделеющая друг друга в сюжете не про любовь. Пальцы Брэда так по садистки медленно двигаются внутри него с тихим хлюпающим звуком, пока он шепчет ему в висок какой-то несусветный бред о том, что он совсем не изменился с их последнего раза, и Том ехидно улыбается Брэду сквозь поволоку желания, всматриваясь в чужое изможденное работой и чем-то ещё лицо, потому что у Питта нет мозгов и чувства собственного достоинства тоже нет, и поэтому он хочет трахать его вот так, лицом к лицу, а не лицом в матрас, сцеловывая нетерпеливые стоны с пересохших распахнутых губ. Брэд над ним, ритмично толкающийся в чужое тело и прижимающийся разгоряченной кожей к покрытой испариной коже, и Том почти содрогающийся от желания, умоляющий его быть жёстче, дать больше. Такой же точно, как тридцать лет назад в его трейлере в дурацком кудрявом блондинистом парике и с парой накладных клыков, едва разлепляющий пересохшие губы и цепляющийся за чужие плечи, как за спасательный круг. Полосы от ногтей поверх дурацких татуировок и тихие всхлипы в самое ухо, обжигающие всё внутри своей ненаигранностью, и Брэду впервые за столько лет наконец все равно. На годы, вражду, дурацкие обиды, и чужой совершенно ублюдский характер, вынести который он не способен даже спустя тридцать лет. Потому что они вместе. Пьяные и дрожащие после оргазма в гостиничном номере Брэда после его премьеры, на которой Том не должен был появляться. Брэд сжимает чужое задыхающееся в сбивчивых поцелуях тело в объятиях крепче, прижимаясь широкой часто вздымающейся грудью к мускулистой спине, и до утра ещё несколько часов, и как будто сейчас совершенно не важно, что будет дальше. И Том засыпает в его объятиях, удобно устроившись на чужой груди, и Брэд аккуратно поглаживает его по спине, вырисовывая подушечками пальцев узоры на чужой коже и невесомо целуя чужие взмокшие волосы у виска. Но вот на часах ровно семь, уже утро, и Брэд, часто моргая пересохшими отекшими с похмелья глазами, упирается совершенно пустым, ничего не выражающим, взглядом куда-то в потолок, ежась от кондиционерной прохлады, бегущей мурашками по голой коже, и раз за разом крутит у себя в голове обрывки вчерашней ночи. Зачем это всё? Он поворачивает голову набок, упираясь взглядом в чужую широкую мускулистую спину с выразительными ямочками на пояснице и россыпью мелких родинок, и, прикрывая глаза, до ярких пятен надавливая ладонями на глазные яблоки, пытается убедить себя, что это не очередная пьяная ошибка. Зачем это всё? Чужие крепкие пальцы поддевают подбородок лёгким движением, притягивая ближе к себе, Том совершенно невозмутимо закидывает ногу поперек его голых бедер и, слегка потираясь о чужой бок через разделяющую их простыню, обмотанную вокруг бедер Круза, шепчет, едва касаясь губами ушной раковины. — Ты снова слишком много думаешь о том, о чём не следует. Не стоит в таких тревожных красках расписывать в голове, как выставишь за дверь кого-то, кто оставаться и так не горит желанием. И, кажется, больше не важно — зачем всё это.