О больших и маленьких

Чёрный, как известно, был здоровенным детиной, каких ещё поискать. Отчасти наследственность: он и ребёнком был крупным, высоким и внушительным. Не зря, всё-таки, бегая ещё под кличкой Спортсмен, он был вожаком всея Хламовника. Не за красивые глазки в конце концов (хотя их красоту никто не оспаривает). Но на одной наследственности далеко не уедешь, и прирожденному атлету многое нужно сделать для того, чтобы продолжить быть таким же атлетом и не выскользнуть никуда. Этим Чёрный и занимался большую часть времени. Поддержанием себя в хорошей форме. Без острого фанатизма, конечно, не перегибая палку и не перебарщивая. Он в этом видел всего себя и на штанге построил свою личность. И очень долго ему это приносило уйму исключительно приятных впечатлений. Хотя он и старался этим не хвастаться. Вернее, совсем не хвастался. И делал вид, что ему абсолютно всё равно, что он собственной силы и внушительности вообще не замечает. Так уж почему-то принято, что мужчине не положено собственным телом излишне восхищаться. Ну, а другому мужчине, видимо, очень даже положено. Потому что Курильщик с него глаз не сводил. Всё ел и ел ими, угрожая от Чёрного ничего в конечном итоге не оставить. И столько восхищения, столько благоговения было в его взглядах, что сам Чёрный, ловя их на себе, делался на оттенок краснее в щеках. Курильщика нахождение в непосредственной близости с Чёрным просто сражало на повал. Сам он был худощав, хоть и не настолько, как тот же Табаки или Слепой. На их фоне он как раз казался обычным среднестатистическим шестнадцатилетним пареньком, ничего особенного. А вот на фоне Чёрного... на фоне Чёрного он был чуть ли не соломинкой. В добавок ко всему — неходячие ноги, которые делали Курильщика просто напросто беспомощным котёнком. И, честно говоря, ему это до невозможности нравилось. Такой контраст между ними, такая яркая разница, которая подчеркивала их обоих сразу. Курильщик с Чёрным был как за каменной стеной. Ему нравилось касаться тела Чёрного кончиками пальцев. Он при любом удобном случае задерживал ладонь на его плече или проводил ею по руке сверху вниз нарочно медленно, очерчивая рельефы, пытаясь их изучить и запомнить. Чёрный напоминал ему статую античности. Было в нём что-то вдохновляющее и воодушевляющее. Что-то, что Курильщик невесомо улавливал фалангами, пытался прочитать, но оно ускользало от него, оставляя приятный отголосок в наэлектризованных пальцах. Тот факт, что Чёрный предпочитал ходить в майках, делал жизнь Курильщика однозначно краше. Позволял как любоваться, так и трогать без особых затруднений. Они целовались когда никто не видит. Это была их маленькая, но увлекательная игра, в которой ни в коем случае нельзя было проиграть. Они ловили удачные моменты, вычленяя их из суеты будничной рутины. Смыкали губы в те краткие секунды, когда все были отвернуты от них или закрывали глаза. Они не считали их количество, но каждый поцелуй считался победой. Чем дольше они целовались, тем ярче загорались звезды на дне темных глаз Курильщика. Чем дольше они целовались, тем сильнее были переживания Чёрного. В этом тандеме Курильщик был единственным, кого всё устраивало в их коллосальной разнице. Курильщика она даже заводила. Чёрного — лишь нервировала. Младший ему мерещился фарфоровой куклой, которую можно сломать одним неловким движением, непоправимо повредить, всё испортить. Чёрный этого боялся. Ему это в самых жутких кошмарах виднелось. Заставляло робеть и терять всякую смелость. Курильщик же, совсем наоборот, свою смелость только приобретал, становясь требовательнее, настойчивее и открытее. Для Четвёртой стаи совсем не было удивительно то, что Курильщик вскоре перекочевал с центральной общей кровати в койку к Чёрному, пусть там и было слишком узко для них двоих. В тесноте, да не в обиде. Тем более что на общей кровати ситуация была не многим лучше: там тоже толклись и спали, как сардины в банке. Потому Курильщик, по большому счету, ничего не терял. Их с Чёрным ночные поцелуи в минуты самого глубокого сна для всей стаи быстро вошли в обыденный и привычный обиход. Целовались они совсем тихо, разделяя маленькую и хрупкую тайну лишь на двоих. Рука Курильщика на груди Чёрного. Ладони Чёрного на щеках. Отстоявшийся привкус выкуренных за день сигарет с обеих сторон. Стук сердца в полной тишине. Честно говоря, Чёрный стал спать совсем плохо, когда под боком сопел Курильщик. Потому что боялся уже вдвое сильнее. Задеть, зацепить, придавить, ушибить — всё это покадрово возникало в его голове как только накатывала дрёма. И всего этого он жуть как не хотел. Он — здоровенный лоб. А рядом с ним мирно спящая фарфоровая кукла. Более того, самая любимая на свете. И как бы не умудриться ничего с нею не сделать — Чёрному было невдомёк. Курильщик же доверял настолько, что спал необыкновенно сладко. Он знал, что Чёрный никак его не обидит, даже случайно. Он был несомненно уверен. Жаль, что тот сам в себе не был. Курильщик тихо постанывал в приоткрытые губы Чёрного. Так тихо, чтобы ничьё разбуженное внимание на себя не обратить, но так, чтобы Чёрный это чувствовал колебаниями мелкой и щекочущей вибрации по телу. Курильщика вело от одних только поцелуев, стоило им стать лишь немного глубже, стоило им превратиться во влажные и небрежные. Курильщик — изголодавшийся зверёк, которого без остатка подкупала трепетная и нескончаемая ласка. Он весь — оголившийся нерв, каждое прикосновение к которому тотчас же превращалось в мощный импульс. Курильщик беззвучно открывал рот, до головокружения и боли в висках жмурился, утыкался лбом в плечо Чёрному и мягко сцеплял зубы на его плотной коже. Пока крепкая рука Чёрного так правильно двигалась между его неходячих ног, вверх-вниз по плоти. Лёжа на боку, выдыхая через нос, цепляясь за шею, Курильщик бесконечно шептал его кличку прямо на ухо, но так, будто потерял его, не мог найти и крайне жалобно, переполненный отчаянием, звал. Он слепым котёнком утыкался в грудь, дыша естественным шлейфом от тела, а внутри него всё бурлило и пузырилось из-за сильной руки, хозяйничавшей внизу. Чёрный был готов взорваться в любую минуту. Ему казалось, что он ходит по самой тонкой в целом свете грани. Даже такая, казалось бы, простая близость, била кипящей кровью по вискам и по лицу. И в каждом действии такой приставучий внутренний голос: "Аккуратно, только осторожно!" Чёрный вдыхал запах с темных волос и проклинал всё, на чём свет стоит. За то, что Курильщик такой славный, умиляющий до чесотки и щекотки, блуждающих под кожей, прямо по костям, и не находящих удовлетворения. За то что он так притягателен и вместе с тем так беспомощен, что иногда на него даже больно смотреть. Хотеть кого-то всем своим естеством и одновременно с тем бояться этого хотения — та ещё пытка. Слишком мучительная, чтобы с нею смириться. И вместе с тем в какой-то степени даже приятная. Только Чёрный сам не знал, чем именно она ему была приятна. — Мх... — со стороны Курильщика срывались какие-то отдельные бессмысленные звуки. Он отпрянул от зацелованных им же губ и задышался, — Чёрный... Младший лежал на нём, смыкаясь своей грудью, в которой так оглушительно стучало сердце, с твердой и упругой, рельефно подтянутой грудью. В которой с такой же силой взволнованно билось. Ноги его сползали на бок, но на это было абсолютно всё равно. Чёрный окольцовывал крепкими руками талию. — Я очень хочу, — захныкал Курильщик куда-то в шею, а потом отчаянно её куснул. Так, что можно было бы подумать, будто его "хочу" — это про съесть. Что, конечно, было не совсем так. Руками он жадно цеплялся за твердые бицепсы и, чувствуя, как от движений они напрягаются и перекатываются под кожей, завывал пуще прежнего. У него тоже доходило до подкожной чесотки. Но в его случае уже от ярчайшей и невыносимой жажды, чтобы его покрепче сжали эти сильные руки. Так крепко, чтобы он не смог шелохнуться. Хотелось чтобы Чёрный впился в него, навалился всем телом и напрочь пригвоздил к койке. Чтобы каждая косточка внутри жалобно хрустнула от этого. Курильщик опьяневшей кошкой сполз с него и лёг на живот прямо под боком. Облизывая покрасневшие и ноющие от долгих поцелуев губы. Чувствуя, как ему жарко. Рука Чёрного потянулась в привычном для неё, знакомом и уже давно изведанном направлении: к животу, к резинке штанов, протискиваясь между тёплым телом и простынью, хоть это и не удавалось сделать проворно. Но Курильщик протестно отвёл от паха руку, вытащив её из-под себя. — Я хочу по-другому, — отчасти капризно буркнул он, — Хочу... тебя в себе, — стыдливо вытирая рукой слюнявый и истерзанный лаской рот, настоял Курильщик. Чёрный шумно сглотнул. Нет, он никогда бы не стал о подобном даже думать, какой бы привлекательной и соблазнительной не казалась сама затея. Его бросало в нехороший жар от этих мыслей. В жар и пот. — Курильщик, — серьёзно и уверенно начал было он, но всё это ушло в одно только слово, а дальше — снова мямлить. Мямлить, потому что спорить с раскалённым и пылающим жаждой Курильщиком — сродни преступлению, — Я... я не могу так, — он смотрел в направлении потолка чтоб только не смотреть в жалобные глаза партнёра. Иначе у него, верно, остановилось бы сердце. — Почему? — искренне изумился брюнет. Ему казалось, что дело лишь во времени. Стоит друг к другу привыкнуть — и всё будет. И по его меркам он уже достаточно "привык", — Ты не хочешь? — Дело не в этом, — качнул подбородком Чёрный. В собственном желании сомневаться ему не приходилось. От всех этих мокрющих поцелуев и налитых страдальческим изнеможением вздохов Курильщика внизу всё как свинцом налилось. И тоже требовало. Но, в чем же всё-таки дело, он не мог объяснить. Слова крутились на языке, самые разные, но всё никак Чёрный не мог себя убедить в том, что их следует говорить. Он боялся обидеть словами. Потому обижал молчанием. — Понятно, — Курильщик постарался не выливать свою вспыхнувшую, как спичка, обиду через голос. Зажевал это, проглотил, сделал вид, что всё нормально, что собственные догадки, заменившие и заполнившие пустоту из чужого молчания, его не ранили. Но всё равно в воздух воспарило это укоризненное, но не произнесённое: "Трахать инвалида не хочется. Понятно." Курильщик отвернул голову и вжался ею в подушку. — Ну нет, ты не так понимаешь! — громче, чем нужно, вырвалось у Чёрного, но на сон состайников было плевать, мир в одно мгновение схлопнулся и ограничился для него одним только задетым за живое Курильщиком, которого надо было обнять, прижать покрепче и успокоить, не обижая. Ему ничего не стоило, перевернувшись на бок, подтянуть к себе тело младшего и, взяв его в оцепление объятиями, пресечь любые попытки увернуться от контакта. — Я очень тебя хочу, — прозвучало над ухом со стыдом, но искренне, — Просто я очень боюсь... Я боюсь навредить, понимаешь? Нет смысла это отрицать: я огромный и иногда не могу правильно рассчитать силу, а ты... ты для меня хрупкий, как цветок. А я не прощу себе, если сделаю тебе больно. И он замолчал. Надеясь, что не обидел ещё сильнее этими словами. Ведь он совсем не имел ввиду, что Курильщик какой-то слабый или жалкий из-за своей инвалидности. Но тот мог это расслышать в подобных словах. Чёрный весь сгрудился над ним, припечатал к своей груди узкую спину, съёжился. И они стали похожи на две ложечки: одна поменьше, другая побольше. — Может, мне в тебе это и нравится, — признался Курильщик, — То, что ты такой сильный по сравнению со мной. Что ты такой... большой. Что ты можешь меня запросто поднять, что у тебя в одной руке два моих запястья умещаются, что за твоей спиной и плечами меня не видно. Я... я поэтому и хочу тебя. Чёрный вздохнул. Симпатия Курильщика ко всему этому была для него очевидна. Но страху это никак не препятствовало. — Почему ты не хочешь попробовать? — Потому что я не имею права на ошибку, — Чёрный грустно потерся свежей щетиной о щёку Курильщика, — А как не ошибиться... я не знаю. — По-моему ты слишком драматизируешь, — фыркнул он, — Я всё-таки не цветок, Чёрный. Я человек. И меня нельзя непоправимо повредить, приложив чуть больше силы. Да и ты не изверг и не зверь чтобы в порыве страсти мне что-то сломать, порвать и... и так далее. Мы ещё ни разу не пробовали. А ты заранее придумал себе, как это будет, и сам себя накрутил. И старший это понимал. Потому спорить не стал. И они немного помолчали. Совсем недолго. Пока всё-таки натура Курильщика, уже попривыкшая требовать от партнёра всё, чего желала, не взяла над ним верх. — Я очень хочу, чтобы ты навис сверху, — зашептал он томно и голодно, — зажал меня и наконец отодрал по самое не балуй. И вот новая волна жара, мигом ушедшая вниз и напомнившая о том, как там всё до невозможного напряжено. И несчастный, но очень красивый и бархатистый стон Чёрного прямо на ухо, от которого по всему Курильщику побежали табуны мурашек и электрических раздрядов, которые немного поблуждали по телу, а потом все разом сконцентрировались в самом низу живота. Курильщик знал, что после таких слов старший не сдержится. Они его добили и напрочь сорвали резьбу. Именно это и было нужно. — Как с тобой вообще спорить? — смиренно выдохнул он в шею, приложился к ней губами, тяжело и томно обдал дыханием, а потом стал медленно целовать, одновременно с этим пробираясь руками под кофту. — А не надо со мной спорить. Неужели это не было понятно? — мурлыкнул Курильщик, уводя голову в сторону, только бы Чёрный никакого местечка на шее не пропустил. Пальцы Чёрного пробежались по выпирающим рёбрам, как по клавишам, и Курильщик был вынужден прогнуться в спине, потому что стало очень щекотно. — Я так понимаю, выбора у меня нет? — да и ему этого выбора уже и не надо было. Тормоза сорвало и любые попытки остановиться уже не сработали бы. — Нет конечно, — хихикнул брюнет, — У меня ещё много таких фразочек в запасе, не волнуйся, — увидев, как произнесенная им до этого откровенность лихо подействовала, он моментально взял это на заметку. — Тогда можешь начинать их озвучивать, — и Чёрный мягко толкнул Курильщика в плечо, после чего тот снова оказался на животе. А вот старший теперь — над ним, что не могло не вызвать восторг, — чтобы наверняка. А то вдруг я опять остановиться решу. Хотя, конечно, останавливаться никто не собирался и отлипать от Курильщика в ближайшие минут тридцать тоже. Ночь, начавшаяся с жадных поцелуев, продолжалась уже в новом воплощении близости. В новом витке, на новом уровне, в новом опыте. И плевать, что скрипы кровати и жаркие вздохи могли бы легко разбудить кого-то. Парни полагались на авось.