Сапоги

Тимур сдвинул картуз с лица набок, недовольно взирая на Варфоломея. Череповец, в отличии от друга, сиял. А почему бы, собственно, нет ? День пригожий, светит солнце, дожди и холод ещё не успели напылыть откуда-то с востока, кристально чистое небо прорезал лёгкий ветерок и шевелил ещё зелёные ветки ивы и ольхи. Привязанную кобылу Ягорбский оставил пастись недалеко, гнедая Бурка мирно щипала клевер. Они сидели на том участке берега где прослеживалась короткая песчаная коса, с обоих боков прикрытая кустами. Медленно несла свои воды Шексна. Здесь она была не такой уж и широкой, при желании оба парня могли бы ее переплыть туда- обратно, а то и по нескольку раз. Но то ли погода, то ли настроение, не располагали к активным водным упражнениям. Рыбинск разлёгся на песке, оперевшись на камень и положив под голову сложенные руки. Головной убор он изначально надвинул на лицо, по подозрению Череповца, потому что видеть реку уже не мог, а может просто пытался уснуть. Но был бы Ягорбский его лучшим другом если бы не нашел того черт знает где на берегу? Варфоломей держал под мышкой загадочный свёрток из холстины, по форме настолько аморфный, что догадаться что внутри было невозможно. В отличии от Усть-Шекснинского, одетого в одну рубашку и рабочие брюки, на Варфоломее была ещё суконная куртка – для шинели жарковато будет, и башмаки. Картузом он обмахивался, отгоняя заблудившихся мух, словно барышня опахалом, и вообще, стоял, мол любуюсь, речка больно красивая. – Чего пришел?– наконец недовольно вопросил Тимур, снова закрывая лицо кепкой. Череповец сдул с глаз мешающуюся пепельно- каштановую прядь, наклонился над товарищем, сдвинул картуз с глаз и, неимоверно сияя, проговорил: – Ты же до́говор закончил? Я тебе подарок привез. – До зимы ещё один будет. – Что?– удивлённо воззрился на него Варфоломей. Он посмотрел на Рыбинск, на реку, на солнце, с только увеличивающимся сомнением, снова на Рыбинск. – Вы баржу́ что, по льду тащить собираетесь? Бурлачество, при всём своём удобстве, было все- таки сезонным заработком, причем Рыбинск, так- то, оставался не рядом с Астраханью, а значит и зима наступала как положено. – А если скажут, то и по льду. Ты мне не разглагольствуй, а показывай, – изогнул бровь Тимур. Несмотря на все невыразимые рожи, которые только не скорчил за прошедшее время Рыбинск, стоило Череповцу развернуть холстину глаза у него удивлённо расширились. – Ты... Серьезно? Сапоги? Усть - Шекснинский аж сел от удивления, из-за чего в груди, ближе к ключицам адски заныло сломанное не так давно ребро( неудачно потянул лямку, поскользнулся и рухнул на острые камни), но тот даже не обратил внимания, и быстро начал вертеть в руках подарок. –Нравится?– Варфоломей присел рядом. – Д..да. Последние ( и единственные) тимуровские башмаки рассохлись ещё недели три назад, от постоянной влаги и бесконечных попыток залатать. Оно -то и не проблема, мало ли в округе берез, а пеньку да кожаные лоскутья он найдет. Да вот сестра съест, как узнает, Лада ведь хозяйственная, увидит – нотации читать будет. И зима скоро ... А в прошлую морозы были лютые, как бы ещё не пришлось выслушивать причитания сестрицы лёжа в постели с жаром. А сапоги... Сапоги были новые, ещё не ношенные, высокие, красивые – жуть, а поди ещё и дорогие. – Откуда, Варфуш?– протянул Рыбинск, все ещё не в силах оторваться от обуви. Кто сапоги носит? Солдат носит, барин носит, но барин и туфли европейские может носить. Горожанин, стало быть, носит, и то не всегда, а вот крестьянин и вообще редко носит. Ребенок не носит совсем, если у тебя есть сапоги – то и статус и рост в глазах окружающих. Особенно девиц. Сказать что Рыбинск жил бедно – соврать. Для города в их местности вполне себе неплохо. Но вот сама работа была тяжёлая. Да и платят хорошо, только если выторгуешься. Нормальные люди в бурлаки не идут, а Усть-Шекснинский был столицей бурлаков. Потому и перебивался кое-как. Зимой, если не болеет, будет плотничать, а летом, бурлача по мели судно, он обязательно оставит что- нибудь на дне Волги. Хорошо если пол рукава или платок. А то вот и башмаки. Варфоломей потер руки, загадочно улыбаясь. Обычно после такого лица шла эпичная история, в стиле уличного театра, повествующая во всех красках о том, как Ягорбский, хитрый жук, переторговался с Вологдой перегоняя тому телят, попутно меняя на гусей, или провернул очередную аферу с проезжими торговцами. Знаем, было, проходили. – Да мне сапожник один услугу задолжал... Совестный больно. А нога у нас с тобой одинаковая, сам знаешь, – фыркнул Варфоломей, раскидываясь на камне. – Жук ты, Варфуша, – бросил Усть-Шекснинский, обуваясь. – Знаю. – Слушай, хочешь кое- чего покажу?– после непродолжительного молчания вдруг спросил Тимур, потянувшись за пазуху. – Чего там?– заинтересованно обернулся Варфоломей. В руке Тимура тоже был свёрток, только теперь бумажный. На нем синеватыми буквами было выведено "Крупка л...кая № 3. 1/8 фунта.... Цѣ...а 6 коп.", а все остальное стёрлось. – Это ещё что за мыла кусок?– недоверчиво поинтересовался Ягорбский. Усть-Шекснинский сплюнул. – Сам ты мыла кусок, Варфуша, это махорка! – он назидательно поднял указательный палец, как ворчливый дед. С табаком Ягорбский уже сталкивался. Видел, да и с речниками то и дело общался, но стоило тем достать трубочку как Варфоломей начинал нещадно чихать, вызывая смех у окружающих и отгоняя любое желание быть курильщиком. – Ну и на что мне твоя махорка?– скривился Череповец. Рыбинск округлил глаза. – Что ты, что ты! Не курил никогда что ли? – Не - а. – Ну и дурень, счастья не понимаешь. Меня мужики научили, когда против течения из Самары шли. Но не смотря на все отсутствие желания расчихаться у Череповца, Рыбинск уже вытащил трубку и начал деловито ее набивать. – Вот дьявол... А у меня ж огнива нет, – выругался он. – У меня списки есть, – вздохнул Варфоломей, вытаскивая из кармана коробок. На самом деле ему самому, в глубине души, хотелось попробовать, что из себя представляет эта трубка, и какое оно вообще, курево. Подожгли. Первым затянулся Тимур, глядя на блики на воде. Руки Варфоломея слегка подрагивали, когда он брал трубку, но под тимурское " Бери, не боись!" тоже затянулся. Затянулся неумело, слишком сильно, из- за чего перед глазами стало зелено. Варфоломей покачнулся, закашлялся, но все же затянулся снова, под сострадательный взгляд товарища. – Всем тяжело, брат, – усмехнулся Тимур, отбирая трубку и делая вторую затяжку. Так они и сидели, до вечера, пока блики на воде не стали золотыми, а табак в трубке не кончился. Даже не говорили, только сидели и наблюдали за течением реки, время от времени передавая трубку. А после Варфоломей забрал свою лошаденку, и уехал, как сказал, к себе, хотя Тимуру было не настолько лень провожать взглядом друга, что бы не заметить, что скачет тот в сторону Мологи. К Ладе, стало быть. Ну и ладно, Рыбинску и самому пора бы было собираться, пока окончательно не стемнело.