Влечение и недосказанности

— Оикава-сан... Он, знаете, такой немного с прибабахом. — Как-как вы сказали? — С прибабахом, — смеясь повторила Юми-сан и пальчиком постучала по виску. — Крыша течёт немного. Сами посмотрите. Но дети его любят, и это главное. Иваидзуми стрельнул глазами в сторону кучки младшеклассников и возвышающегося над ними тонкой башенкой учителя. На вид совсем молодого. Никаких прибабахов не разглядел. — Ваши классы с ним прямо напротив, — сказала Юми-сан, проследив за его взглядом. — Мой класс и класс Шимидзу-сан в конце коридора, классы Ямагучи-сан и Киты-сан за лестницей. Хитока-сан ведет изобразительное искусство. Пойдёмте, познакомлю тренерами и персоналом. Молодой совсем коллектив. Кстати говоря, а вы откуда приехали? Иваидзуми работал учителем начальных классов в провинциальной школе (в нескольких часах поездом от Токио) с тех пор, как закончил институт. И переехал в неприметный токийский район, весь пропахший свежестью рисовых полей и привыкший к оглушающей тишине безлюдных дорог. И все же он здесь, в государственной начальной школе многомиллионного мегаполиса, бросивший родные тропинки на горечь машинных выхлопов. Вещи разобрать, купить оверпрайсный трендовый кофе, простояв час очереди, и будет он горожанин. Школа, в которую он устроился, была самой обычной, какие понатыканы по всему Токио. Иваидзуми только по пути к ней из своей съёмной квартиры встречал две таких же. Директор, надёжный, как кажется по виду, человек, Даичи Савамура, перед тем как передать его на экскурсию по школе Юми-сан, перебросился с ним парой дежурных фраз и докучать "почему", "что" и "как" не стал, видимо, правильно уловив, что Иваидзуми не из тех, кто любит трепаться о себе. На линейке по случаю начала учебного года Иваидзуми впервые встретил своих учеников. Пятнадцать шестилетних карапузов, испуганно хлопая глазами, стояли, слушая речь директора, и не имели никакого представления, что за заварушка, эта школа вообще такая. Такие малыши не впервые у Иваидзуми, он уже давно имел глаза на затылке. Потому был спокоен. Первые дни в новой школе прошли гладко. Дети, кажется, уловили манеру его обучения — спокойно без суеты и эмоций, но и без оров и излишней строгости — так что школа перестала казаться им неизвестным, а потому враждебным местом. — Вы как думаете, Иваидзуми-сан, не рановато ли первогодкам посещать занятия чайной церемонии? Маленьким нужно больше физической активности. — Думаю, что согласен с вами, Юми-сан. — Это было время после уроков, когда учителя разводили детей по кружкам, а после обедали в кафетерии. Иваидзуми лёгким самом влился в компанию Юми-сан и Шимидзу-сан. — Но некоторые родители бывают непреклонны в своих решениях. — Вы даже говорили с родителями об этом. Приятно знать что мы одного мнения. Трое разместились за столиком в полупустом кафетерии. — Я бы отдала своего ребёнка в настольный теннис. Возле моего дома как раз много столов для игр. А ты, Шимидзу? Их прервал скрежет отодвигающегося стула. Боковым зрением Иваидзуми отметил длинные ноги, качественно пошитый костюм, цепкий взгляд. Отвернулся. — Приятного аппетита, коллеги. Только освободился, мои устроили драку. Пришлось разбираться с директором Савамурой. — Разве обычно говорят не "пришлось разбираться с учениками", Оикава-сан? — Правда? Оикава Тоору был специфичный человек. Иваидзуми на собственной шкуре в этом убедился ещё в день линейки по поводу начала учебного года. А ведь Юми-сан предупреждала. Они с ним познакомились после всех официальных речей, поболтали по-светски, как полагается, и тут... Оикава-сан одарил его хитрой улыбкой и сказал: "Кстати, (и Иваидзуми как сейчас помнил, на этом "кстати" его нутро интуитивно сжалось), чем ты занят в свободное от работы время? Я вот в одних трусах и в вот такенных каблуках танцую эротические танцы." Иваидзуми был уверен, выражение лица у него в ту секунду было кинематоргафичное: бери фоткай и в рамочку. Он отходил от шока под издевательский смех Оикавы. - С первым апреля, Ива-чан. И добро пожаловать в нашу школу. Аж мурашками пробрало. С этими словами Оикава-сан потрепал, почти погладил, его по плечу (наверное, осознавая, какой урон нанес) и, явно довольный собой, уплясал к своим детям. Действительно, с ебанцой товарищ. Но кто из нас не, спрашивается. В целом он был безобидный хотя бы на первый взгляд. На второй уже вырисовывалось что-то нестандартное, но Иваидзуми не лез в чужой омут. У Оикавы были шестиклашки: ещё дети, но уже с гонором. Ему подходит такое. Четверо они продолжили тему школьных драк и что, к счастью, в их школе это редкость и вообще все чинно-мирно. Иваидзуми был удовлетворен. Ему так и хотелось: чего-то спокойного. Спокойного и другого. — Вот возьми пудинг, Ива-чан. — Девушки, как по команде, воззрились на Иваидзуми, чтобы оценить его реакцию на столь дерзкое сокращение имени. — У тебя такие мышцы, их нужно напитать, а там в баночке целых двадцать граммов белка. Ты каким спортом занимаешься? Фамильярность людей, подобных Оикаве, его не смущала. А поскольку дают — бери, бьют — дай сдачи, Иваидзуми невозмутимо взял предложенный пудинг. — Хороший мальчик. Что ж. Оикава прощупывал почву, искал пределы допустимого. Интересно, как часто он получал, если переходил границу? Иваидзуми приподнял бровь и одарил его взглядом "ты серьёзно?". А получив от Оикавы в ответ лукавую улыбку подумал: "Возможно, Оикава из тех, кто ходит по грани, но знает, когда нужно остановиться вовремя". Юми-сан фыркнула и прикрыла смех ладошкой. Шимидзу-сан выглядела привыкшей к выкрутасам Оикавы. — В зал хожу, — Иваидзуми и глазом не моргнул. — В школе и университете занимался волейболом. — Какое совпадение, Ива-чан. Я ведь тоже. Странно, что мы не пересекались на играх, я бы тебя запомнил. — Ничего странного. Наша команда ни разу не попала национальные, пока я учился. — Иваидзуми прикончил остаток пудинга и смял стаканчик. — Тогда сыграем как-нибудь? — Конечно. — Потому что вежливость предполагала согласие, а не потому что он действительно хотел. Вечером, освободившись от накопившегося завала хираганских каракулей его учеников, Иваидзуми со всем сосредоточием готовил ужин в стиле "больше белка, меньше углеводов". И таки вспомнил проницательного кучерявого засранца. Он как в воду глядел, понял, что Иваидзуми придерживается правильного питания. Готовка состоит из последовательных рутинных действий, что не даёт незванным мыслям забраться под черепушку. Как и тренировки. Надо сказать, идея поиграть в волейбол была довольно неплохой, если не брать во внимание того, от кого она пришла. С таким человеком как Оикава в данный период его жизни не было сил сближаться. Даже из вежливости. Благо он не был чересчур навязчив. Мог легко прибиться с разговором к любой компании и без последствий и также легко упорхнуть по своим делам. Он был как кот — условно прирученный, частично привязанный. Все ходили маленькими компаниями, а он петлял, был со всеми и одновременно сам по себе. Иваидзуми не сразу понял, что оказался в компании женщин, а не мужчин. Что его совершенно не смущало, но, стало ясно, что мужчины к нему пока что не прониклись. Впрочем, для него не было никакой разницы, с кем обедать в кафетерии или обсуждать дополнительную бюрократическую дрисню на переменах. Май не заставил себя долго ждать. А вместе с ним и солнце, переманивающее людей из домов на улицы. Вот и Иваидзуми перешёл с беговой дорожки спортазала на извитые пути ближайших парков и улиц. Бег был ещё одной необходимостью, заставляющей поток мыслей смолкнуть на время. Он находил странное успокоение в дурацкой игре, которую придумал сам для себя. Беги, куда глаза глядят, а потом ломай мозг, путаясь в гуглкартах в поисках обратного пути. Но между прочим он город изучает. На этот раз Иваидзуми оказался в квартале, напоминающем фильмы в жанре киберпанк. Каждый сантиметр в неоновой подсветке и ярких вывесках, здания, сдвинутые друг к другу вплотную — ни вдохни, ни пукни — молодежь, разодетая как на аниме-фестивалях. Прикольно, конечно, но для человека, выросшего в провинции, больше получаса в таком вырвиглазном месте дело довольно удушающее. Иваидзуми свернул на ближайшем повороте на другую (как ему хотелось думать) улицу и оказался на придворовой площадке нескольких упирающихся, казалось, в само небо человейников. Час от часу не легче. Первые этажи были забиты салонами, кафе, магазинами и черт знает чем еще: опять неон и мигающие огни. Иваидзуми здраво рассудил, что он не тварь труднодышащая и имеет право выпить какой-нибудь зубосводящей от сладости газировки. Тут его взгляд уловил движение в панорамном окне одного из домов. Иваидзуми пригляделся и замер. И его прошибло гремучей смесью эмоций. Настолько сильных, что лицо его перекосило. Недоумение, удивление и... чистейший шок. Какого хера? Муж застает жену с любовником; ребенок узнает, что он приемный; племяннику сообщают, что его дядя-миллионер завещал все наследство монастырю, Иваидзуми видит Оикаву в одних стрингах на высоченных, абсолютно блядушных каблуках, изображающего своим телом какую-то невообразимую пошлятину. Иваидзуми, забыв, как дышать, рванул что есть мочи в первый проход, ведущий из этого логова Сатаны. Он не думал, что Оикава заметил его, так увлеченно тот прогибался и раздвигал, прости Господи, ноги в этих ходулях, что, казалось, не замечал никого вокруг. Иваидзуми ни разу не был ханджой. И все же... Какого хера, Оикава, ты же гребаный учитель младшей школы? Кроме того, и что более важно: как вызвать у себя амнезию, потому что картинка виляющей голой задницы (не считая крошечной полосочки стринг) Оикавы стояла перед глазами весь путь "побега из курятника" и уходить не спешила. Дома он успокоился и поразился своей бурной реакции. Для него не было новостью, что мужчины танцуют такое, и ему от этого было не горячо не холодно. Он относил себя к людям свободным от предубеждений. Но увидеть своими глазами знакомого ему мужчину, делающего такое своим телом, было... Отрезвляюще. Может, дело было в том, что он из деревни? Картинки полуголого Оикавы упрямо стояли перед глазами и даже во сне преследовали его. Но в целом черт с ним, с этим Оикавой, его право творить что вздумается в свободное от работы время. В его старой школе за такое выгнали бы с позором, а в Токио как? Разрешено, пока никто не знает? Минус один, получается. Но что Иваидзуми делать с этим аккупирующим его голову знанием? Мысль пойти и сдать Оикаву промелькнула, но казалась чужеродной и дикой, из той серии мыслей, когда идешь по мосту и думаешь, а что если спрыгнуть... Ему с этим знанием только к дядям, проводящим лоботомию, если такие еще живы. Это не должно было мещать ему жить и нарушать обретенный (но все же призрачный) покой. Даже при вынужденных взаимодействиях с Оикавой он не опустился бы до избегания, неловкости или... Иваидзуми тормознул, чуть не потеряв тапочек и пощемил в протиположную сторону от идущего ему навстречу Оикавы, сегодня приглаженного (белый воротник рубашки, застегнутый под горло, классические брюки без единой складочки) и приличного, вчера — гибкого, с полуприкрытыми глазами и в одном клочке ткани, блядство блядством. И как ему детей довери? По нему же видно... Юми-сан была права. — С вами все хорошо, Иваидзуми-сан? — спросила Шимидзу-сан на следующий день. Она зашла к нему передать поручение от завуча насчет подготовки к грядущему фестивалю цветения сакуры. — Жить в городе после провинции довольно утомительно. — Так и есть, Шимидзу-сан. Но не все так плохо? А вы?.. — Переехала сюда, когда поступила в университет. Честно признаться, не могу прикнуть к городской жизни и спустя много лет. Ослепляющий горд. От этого устаешь. Это точно. Оикава ослепил его. — Вы думали о том, чтобы вернуться в родные места? — Может, и вернусь. — Шимидзу улыбнулась. И Иваидзуми на секунду засмотрелся. Она была роскошная женщина, но довольно таинственная. На таких смотришь и думаешь, что она тебе не по плечу. При этом от нее веет глубиной и искренностью. Полная противоположность Оикаве... Иваидзуми мысленно заткнул себя. Он вел себя отстойно, пусть это и происходило в его голове. Злость на собственную реакцию не повод вешать на Оикаву ярлыки. Ничто не повод, раз уж на то пошло. — Ива-чан, — одновременно со звуком его ухо обдало теплым дыханием. Иваидзуми вздрогнул всем телом и его айс-капучино расплескался прямо на брюки. Сидел пил кофе в уютной обстановке школьного дворика (дети были распиханы по кружкам в это время), никому не мешал, и тут нате! Оикава вмиг пристроился между его ног и принялся слепо тереть ткань на его бедрах краем своего пиджака. Иваидзуми взбрыкнулся, как раненое животное. Оикава совершенно неожиданно проявил силу и настойчивость, удерживая Иваидзуми на скаймейке за бедро. — Я допускаю, что могу чего-то не замечать, — прговорил он со всей серьезностью. — Но не заметить, как ты шарахаешься от меня по углам, может только слепец. — Закончил он фразу с примесью веселья и уселся рядом с Иваидзуми, будто не было между ними секундной драмы "недопонимания, акт 1". — Не надо подкрадываться к людям, Оикава. — Он ничего не мог поделать с чувством дискомфорта, который теперь вызывал в нем этот странный человек после "инцидента". И хорошим актером Иваидзуми не был никогда. Не удивительно, что ему не удавалось притворство. Избегание было меньшим злом, разве нет? — Ива-чан, — Оикава сложил ногу на ногу и слегка откинул голову назад, — людям дан язык для нескольких вещей. Например, чтобы через общение понимать друг друга. Оикава скосил глаза в сторону Иваидзуми, и их взгляды сцепились. — Мне нечего тебе сказать, Оикава. — Тогда поиграем в волейбол вечером? — Нет. — Не хватало еще в его башке Оикавы в облегающей от пота футболке. На данном этапе развития шизы Иваидзуми это было бы неуместно. — Вот видишь. Если я тебя чем-то обидел, то хотел бы знать, чем именно. Мы коллеги, нам нужно избегать натянутости для комфортного... Иваидзуми встал. — Оикава-сан, — Иваидзуми старался звучать как можно менее нервно. — Если я ввел тебя в заблуждение, то хочу его развеять. Все нормально. Мое поведение никак не связано с тобой. Увидимся. Иваидзуми ушел, обозначая четкую границу. Чувствуя, как его затылок буравят взглядом. Оикава не заслужил такого. Но знать, как правильно, и поступать, как правильно, — прямые, которые могут никогда не пересечься. Иваидзуми уверял себя, что вскоре все забудится и вообще Оикава не из тех, кто принимает закидоны едва знакомых людей близко к сердцу. Вскоре, однако, Иваидзуми совершил один из самых дебильных поступков в своей жизни. *** Неоновая подсветка отливала предупреждением: очнись, побейся башкой о стену и иди домой. Но Иваидзуми безвольно стоял в десятке метров от того самого места уже пять минут, огибаемый разношерстными токийскими модниками. Он не привык кукситься и чувствовать себя не в своей тарелке, и его решение разобраться с ураганом в черепной коробке было вполне разумным. А, как известно, если не знаешь, с чего начать, начни с начала. Так он пришел к идее посмотреть (взглянуть одним глазком) на действо еще раз. Если оно будет, и если будет, то именно с Оикавой в главной роли. Здравая поначалу, сейчас идея ему казалась достойной психбольного. Мужчина собрался — мужчина сделал несколько десятков шагов и достиг цели (мужчина обтер потные ладошки об штаны). На этот раз панорамные окна были полуприкрыты белыми светонепроницаемыми шторами. Свет переливался — там явно кто-то был. Иваидзуми подошел так близко, как позволяли какие-то колючие кусты. Подошел и притих, прищуриваясь. Чья-то длинная шея открылась взору, момент и — движение перешло в другое, длинные ноги тягуче и будто нехотя разводились в стороны, грациозно, но откровенно, демонстрируя чудеса человеческого тела и растяжки. Ужасающего вида каблуки запросто могли убить кого-то, но пока только убивали способность Иваидзуми к адекватному мышлению. Это был мужчина. И это было красиво.