Какие лилии, какие ирисы

Станет легче, когда он уедет. Всегда становится легче, когда они уезжают. Джон Тэлбот — кто бы мог подумать! — влюбчивый романтик. Джон Тэлбот столько раз кашлял цветами, что почти перестал придавать этому значение, а ещё выучил течение этой болезни, как запоминают течение простуды: когда будет хуже всего, а когда полегчает. Когда он уедет. Скорее бы кончились переговоры. Скорее бы он уехал. Джон Тэлбот покупает первую упаковку таблеток в вечер того дня, когда знакомится с Пьером Кошоном, — и не прогадывает, просыпаясь наутро со скребущимся в груди кашлем. Во время переговоров, отлучившись в туалет, он выплёвывает обрывки фиолетовых лепестков; а полагал, что епископ, чистейший из людей, должен быть белым, вернее — белой лилией… Бывают ли вообще фиолетовые лилии? Обрывков постепенно становится больше, они обращаются лепестками; Джон морщится, вытаскивая их из горла, и налегает на кофе, чай, иногда — грог: обильное тёплое питьё — неизменный совет при кашле любого происхождения. Ночью седьмого дня Джон, едва не задохнувшись, выкашливает бутон — будто кот комок шерсти — и, пережидая боль в голове, и горле, и груди, рассматривает цветок. Кажется, это не лилия; впрочем, он никогда не был силён в ботанике, а цветок смутно напоминает геральдические граффити, украшающие город по воле хулиганов с баллончиками, — значит, всё-таки?.. Слава современным технологиям: Джон делает фото помятого бутона и выясняет, что это и правда не лилия — ирис. Надо же, Пьер Кошон, вы будто и не француз! Интересно, чем кашляют те, кто влюбляется в него, англичанина? Львиным зевом? Розами? Чем-то более оригинальным?.. Новый приступ скручивает через пару минут (ч-чёрт, почему это так мучительно?), бутоны Джон спускает в унитаз, голова гудит церковным колоколом, тяжёлым, гулким, крайне медленно затихающим. Стоит купить порошок — в период бутонов и лепестков он помогает лучше таблеток. Хорошо хоть сильнее всего накрывает по ночам и обычно при попытке лечь: сидя вполне удаётся если не спать, то дремать, а пара кружек кофе утром и во время переговоров превращает Джона в умеренно бодрого и приличного человека. В крайнем случае следы бессонницы неплохо скрывает макияж — чтобы не заставлять волноваться ни верных солдат, ни Пьера Кошона. Скорее бы он уехал.

***

«Ирис», — говорит Пьер Кошон, когда во время прогулки они натыкаются на очередное геральдическое граффити, и тут-то у Джона в голове щёлкает, и он почти делится радостью открытия — но вовремя себя тормозит. Дело даже не в очевидной невзаимности: узнав, что он влюблён, Пьер Кошон наверняка потребует иного, непредвзятого дипломата; и можно было бы воспользоваться этим, сбежать самому, чтобы не ждать мучительно его отъезда, но… Джону нравится гулять с Пьером Кошоном, угощать его кофе из попадающихся на пути кофеен, говорить о мирных, бытовых вещах (отчасти, конечно, потому, что об ином дипломатам вражеских стран говорить не положено), любоваться морщинкой между его бровей, появляющейся в минуты глубокой задумчивости. И пусть он мысленно повторяет: хорошо бы, мол, Пьер Кошон наконец уехал, — на самом деле он этого не хочет. Приступы ночного кашля — не такая большая плата за возможность приятно проводить время с интересным и, безусловно, симпатичным человеком. Дневное першение в глотке — тем более. Но когда Пьер Кошон, сорвав нежное виноградное соцветие, тянется к берету Джона, каша из ирисов подступает к горлу. Сглотнув, Джон поспешно отводит его руку: — Не стоит, Ваше Преосвященство. — И давит упавшее на асфальт соцветие тяжёлым ботинком, словно одно его присутствие может спровоцировать приступ. Какая неуместная жестокость. Ирисовая каша отступает, затаивается до ночи, до очередной попытки заснуть лёжа. Вместо Джона вдруг кашляет Пьер Кошон. Глупая, глупая мысль, но, может быть, не только Джон страдает из-за цветов в лёгких? Нет, Джон не посмеет считать, что Пьер Кошон влюблён в него, это ещё глупее, чем полагать, что он в принципе влюблён; но, может быть, в кого-то другого, и они могли бы перестать прятаться, обсудить, какие лекарства принимают, стать немного ближе… Догадываешься, какие мучения эта близость принесёт? Джон не решается спросить напрямую, Пьер Кошон отговаривается простудой, и так они отправляются пить кофе, каждый — со своей страшной тайной, царапающейся под рёбрами. А может, и нет никакой тайны: епископ хоть и приближен к богу, но тоже человек, что помешает ему простудиться? Особенно в этом холодном мае. Вечером, в номере, Джон заваривает в кружке очередную порцию порошка и забирается на подоконник. Он читает о фиолетовых ирисах, геральдических лилиях и католической церкви, пытаясь занять ли внимание, приблизиться ли таким образом к Пьеру Кошону — кто бы знал. Среди католических одеяний попадается пурпурное облачение епископа, и губы растягиваются в улыбке. Ах вот почему ты фиолетовый, ирис?..

***

В день окончания переговоров Джон замечает в цветочной каше кровавые прожилки и с тревожным облегчением думает, что сегодня они распрощаются навсегда. Поцелуй — в ладонь — на грани дерзости, и Пьер Кошон вздрагивает, и в такт ему вздрагивают цветы в груди, которые скоро, уже совсем скоро начнут растворяться, не понадобятся больше ни таблетки, ни порошки. Вечером Джон узнаёт, что Пьер Кошон сдал обратный билет. Эта новость вовсе не делает его счастливым — но, впрочем, и несчастным тоже. Джон знает, в каком номере остановился Пьер Кошон, и… нет, конечно, не собирается тащить его за руку на вокзал, хотя до чего заманчива идея сделать прощальный подарок и доставить в родной приход, в Бове, либо приказав солдатам, либо сопроводив лично. Но для начала — просто узнать, в чём дело: он был так бледен утром, вдруг что-то серьёзное и нужен врач, а он, гордый, ни за что не попросит о помощи, и попробуй докажи потом, что ты, в чьём городе умер вражеский дипломат, всего лишь недосмотрел. Пьер Кошон, к счастью, отпирает — значит, не скончался, забившись в дальний угол. К несчастью, выглядит он хуже, чем утром, — или то неверный свет лампочек, отблеск фонарей за окном?.. Острые скулы, сухие губы, веко дёргается, словно пульсируя, — так переживал из-за исхода переговоров, что не спал ночами? Или у епископа есть заботы помимо заключения мира? Джон хочет спросить именно об этом, по порядку, по течению мыслей, — но говорит совсем иное, то, что пристало говорить английскому маршалу и дипломату: — Вы сдали билет, Ваше Преосвященство. Ответы Пьера Кошона не менее дипломатичны: вежливы, коротки, аккуратны — ни единой лишней подробности, не за что уцепиться и сократить дистанцию. Джон, мысленно выругавшись, решает: если он откажется поехать в Бове — спросит напрямую, хватит дипломатических танцев, до зубовного скрежета приличных. Пьер Кошон не отказывается — он вообще ничего не говорит, попросту не успевает: заходится жутким кашлем, и Джон подхватывает его у самого пола, не давая рухнуть лицом в ковёр; и держит, пока он выплёвывает цветочную ли кашу, кровь ли… Господи, а это что?! На ковре тускло блестят заляпанные алым осколки. Они… они были тут, правда? Что-то разбилось, не успел убрать, не обратил внимания, ведь так не бывает, чтобы… Так не бывает. Пьер Кошон, висящий на его руках, медленно убирает ото рта испачканные кровью волосы и вытирает губы. — Что это? — спрашивает Джон, не в силах оторвать взгляд от осколков, и не узнаёт собственного севшего голоса. — Это, маршал, готическая роза. — Кажется, он с трудом сдерживает очередной приступ кашля. — Цветок нарушивших обеты. Цветок. Он и правда!.. Надо было ещё тогда — и не было бы… Готическая роза — значит, рисунок?.. Джон, притянув Пьера Кошона к себе, перебирает осколки: золото проступает сквозь алые пятна — или, может быть, пятна сквозь золото? Знакомые цвета, знакомые фрагменты, но Джон не смеет… — хотя всё очевидно, ну сколько ещё ты собираешься закрывать глаза? — Что на ней изображено? Он думает — Пьер Кошон не ответит, рассмеётся, зайдётся в кашле и умрёт у него на руках. Но он измученно улыбается уголками губ: — Полагаю, маршал, это лев. Или, может быть, леопард. Вам виднее. И — новые, новые осколки падают на ковёр, господи, сколько же их?.. Джон мог бы принести ему таблетки, напоить тёплым чаем, отвезти в Бове и сдать на руки лучшим врачам: в конце концов, разве это его проблема, его обязанность, разве после признания им не захочется большего — недостижимого, невозможного для маршала и епископа, англичанина и француза?.. Так стоит ли признаваться? Вместо этого Джон укладывает Пьера на пол, приносит воду — ну же, Ваше Преосвященство, это не излечит, но принесёт облегчение, я проверял — и мягко, по-кошачьи, опускается рядом с ним на колени (надо же, ноют после прошлого удара). И выдыхает: — А я всё думал, Ваше Преосвященство, отчего вы оказались не белой лилией. Но ирис, конечно, подходит вам куда больше. Пьер, конечно, не понимает: «Какие лилии, какие ирисы, что вы несёте, маршал?» — читается во всей его позе, в попытке спрятаться от пережитого позора и слишком пристального внимания. Потом, кажется, понимает — но едва ли верит. И тогда Джон заглядывает ему в глаза и говорит наконец то, что стоило сказать давным-давно, ещё во время первого разговора у граффити, когда Пьер объяснил: это не садовая лилия, а водяная, ирис, — и всё встало на свои места. Он говорит: — Эти цветы пытаются задушить меня с момента нашей встречи. — И смотрит с нежностью на засохшие следы крови в уголках бледных губ. …Эту кровь Джон слизывает во время поцелуя, эту — и свежую, оставшуюся после нового приступа, долгого, но, судя по удивлённому лицу Пьера, менее болезненного, чем прошлые. Сколько же вы её потеряли, Ваше Преосвященство? Может, вы поэтому так бледны? Пьер, нерешительно обнявший его за шею, дышит медленно и глубоко, с каждой секундой спокойнее и тише. Синяя ночь за окном неохотно выцветает в рассвет.