Секрет небес: Вознесение

О, кто она:

Туманное воспоминание,

Преследующий лик,

Или потерянное объятие?

Who Is She? — I Monster

Мы добираемся до поместья в бешеной спешке, будто стараясь скрыться от красных облаков. Ротков встречает нас пустыми улицами и вишневым закатом. Алые тучи плывут за нами по пятам, уже накрывая город кровавым маревом. Когда мы проезжаем вдоль опустелой улицы и выезжаем на знакомую площадь, вдали возникает фигура. Старуха в потрепанной парке из тюленьей шкуры. Две жидкие косы с вплетенными костями птиц хлопают по плечам, на шее звенят амулеты. Она не идет, а скачет, ноги шлепают по насту, будто ловят невидимый ритм. Порой ее глаза то закатываются, оставляя только мутные белки, словно она превращается в зараженную, то впиваются в нас с животной зоркостью. Из переулка плывут звуки варгана и бубна, похожие на стальной хрип и скрежет зубов, в такт ее прыжкам. Всматриваюсь в ту сторону и вижу двух человек, извлекающих музыкальное эхо из инструментов. Под этот странный ритм шаманка замедляется, воздевая руки к небу, а потом продолжает танцевать и напевать. Ее пение рвется между воплем и бормотанием: Луна-а-а зове-е-ет! Он уже здесь! Ваш дру-уг се-е-ет смерть! Он уже... го-то-ов! Последнее слово застревает в горле и превращается в кашель. Она спотыкается, падает на колени, а через секунду уже снова кружится, воздев руки, как будто ничего не было. Грег резко замирает, его лицо теряет привычную расслабленность. — Это же та самая бабка, что Нику кости бросала! — вдруг восклицает он. — Говорила, что “луна его поглотит”. — Ну зашибись! — насмешливо подхватывает Лестер, сверкая глазами. — Значит, теперь у нас есть официальное предсказание конца света. А она, я смотрю, колоритная личность. Анна резко одергивает его: — Заткнись, Лестер. — Все. Едем, — командует Дмитрий. Мы подъезжаем к поместью, а я не спешу идти в тепло. Мне нужно поговорить с этой шаманкой во что бы то ни стало. Я стою и прикидываю, как незаметно ускользнуть от всевидящего ока генерала. Но словно прочитав мои мысли, группа внезапно рассеивается: Дмитрий уводит Каина под предлогом срочного дела, остальные следуют за ними. Я остаюсь наедине с Грегом. Он прислоняется к капоту, засунув руки в карманы: — С первого взгляда понял — рвешься к этой ведунье. Но генерал тебя одну к ней не пустит, — делает паузу и добавляет: — Со мной же прокатит. — Тогда веди. Ледяной ветер режет лицо, пока Грег ведет меня по заснеженным улицам. Сугробы поглощают звук шагов, оставляя только хруст снега под ботинками. Грег сжимается в немом упрямстве. Надо разрядить ситуацию. — Ты говорил с Эммой перед тем, как все началось... — начинаю я, но слова застревают в горле. Слова жгут язык. Идиотка. На кой черт спрашиваешь? Ты и так все поняла. В этом сгнившем мире правду чувствуешь кожей. Он продолжает смотреть вдаль, не поворачиваясь. Возможно, пытается совладать с нахлынувшими воспоминаниями, рвущими душу. Глотает боль молча. — Мы были на базе. Когда тревогу забили, системы пошли вразнос, одна за другой. Люди в технической зоне не успели... — произносит он глухо. — Я думал... может быть, они не в том секторе были. «Они». Не «она». Как будто если говорить во множественном числе, это сделает ее смерть менее реальной. — Я долго искал ее, — продолжает Грег. — Думал, может, проскочила где-то… Голос его ровный. Слишком ровный. Так говорят, когда боль уже съела все нутро, оставив только пустую оболочку. Тишина давит на грудную клетку, будто невидимый груз. Зачем я это спросила? Ждала, что он вдруг выпалит что-то, что заставит дышать легче? Или... сама пыталась как-то облегчить эту боль? Черт. Я отворачиваюсь, стиснув зубы. Мне должно быть все равно. Его сестра, ее смерть — это не моя вина. Не моя забота. Но почему-то в груди остается этот странный, тянущий комок, будто я проглотила камень, а теперь не могу его выплюнуть. Мы останавливаемся у старого дома. Входим в подъезд, открываем старую дверь с потрескавшейся краской и проходим в жилище. Стены кругом облуплены, окна затянуты шкурами. Воздух густой от запаха топленого жира. Свечи из желтого сала; их огоньки подобны глазам, следящим за мной. Повсюду лежит много старья. Инструменты покрыты засохшей ржавчиной. Ножи с темными пятнами. Повсюду кости. Аккуратно разложенные на резной деревянной полке, будто драгоценный сервиз перед пиром духов. Череп с трещиной. Его пустые глазницы смотрят прямо на меня. Он улыбается? Нет, просто игра света от жировых свечей. — Подожди здесь, — обращаюсь к парню. Грег не отвечает. Его карие глаза широко открыты, будто уже видят то, что мне только предстоит узнать. — Ладно, — наконец выдыхает он. Дверь открывается со скрипом. Пыльный полумрак смотрит на меня изнутри. Он обволакивает меня, заполняет рот, лезет в легкие. Дым от жировых свечей стелется по низкому потолку. Шаманка сидит, сгорбившись, как паук в центре паутины. Ее жилище пахнет сушеными травами и чем-то медленно разлагающимся. Старуха указывает мне на деревянный стол. — Садись, — доносится скрипучее эхо, как несмазанная дверь. На столе лежат необычные гадальные кости. Я узнаю резцы с характерным изгибом, клыки с неестественно острыми краями. Человеческие. И между ними замечаю серповидные зубы отродий. — Алгай погадает, — хрипит она и запихивает кости в беззубый рот. Раздается жуткий хруст то ли кости, то ли ее собственной челюсти. Она закатывает мутные глаза, трясет головой как в трансе и внезапно плюет. Кости вылетают на стол в кровавой слюне. — Луна будет пить кровь. — Тычет в кости черным ногтем. — Твой пропавший друг жив. Его кровь станет рекой. — Она поворачивает чей-то коренной зуб. — Под храмом. В темноте. Он уже там. Ее глаза поднимаются. Мутные, как замерзшие лужи. — Гниль в тебе. Вижу, как она пульсирует. Хочешь задать еще вопрос? Кости кричат: тот, кого ты ищешь... он уже пережевывает твою душу изнутри. Я безотчетно киваю, вонзая ногти в ладонь. Шрам на руке начинает чесаться. На этот раз она засовывает в рот все кости сразу. Трясет головой как одержимая. Вдруг — хрип. Она давится, хватается за горло. Кость застряла. Она снова трясет головой. Так сильно, что слышен хруст позвонков. Я вскакиваю, но слишком поздно. Ее глаза закатываются, оставляя только кровавые белки. Алгай падает, бьется в конвульсиях. Изо рта пузырится розовая пена. — Смерть... — ее последний выдох оседает инеем на моей коже. — Твоя очередь… Я не проверяю пульс. Мне не нужно даже смотреть на нее. Морозный воздух обжигает легкие, словно осуждая меня. Грег замер, его плечи напряжены под утепленной курткой “Сибири”. Он поворачивается ко мне медленно, будто боится, что я исчезну, если он сделает резкое движение. — Ну? Что сказала шаманка? Горло сжимается. Решаю все рассказать ему. — Она... подавилась. Кровью, — выдыхаю я. — Пыталась сказать про Ника, но… Не успеваю договорить, как Грег резко бросается назад, в темный грязный подъезд. Дверь за ним хлопает. Я стою секунду, две. Этот парень будет пытаться ее спасти. Он очень хороший человек. Будет искать помощь. А я... я просто делаю шаг в сторону и растворяюсь в темно-красных сумерках, оставляя за спиной лишь следы на снегу, которые скоро заметет пурга. Решение ко мне приходит быстро и осознанно. Пока есть время, нужно наведаться в кабинет генерала. Административное здание впереди кажется монолитом, вырубленным из единого куска ночи. Ни в одном окне не горит свет. В моей груди стоит тот самый холодный ком, как тогда, в коридорах базы. Жгучее, невыносимое: разузнать тайны своего прошлого. Отряд хочет, чтобы я перевела Книгу. Но не помогает. Не говорит ничего. Значит, придется выкрасть правду. Хуже всего: тихий шепот в голове. Ты им не веришь. Они не верят тебе. Это так похоже на мир до разлома. Но Дмитрий... Это имя жжет сильнее остального. Дмитрий — отдельная история. Здание встречает меня гулкой тишиной. Я поднимаюсь по лестнице на второй этаж; шаги звучат слишком громко в этой мертвой тишине. Дверь в кабинет Дмитрия, конечно, заперта. Но над головой замечаю вентиляционную решетку, черный квадрат в потолке. Пододвигаю кресло для посетителей, встаю на него. Пальцы находят выступы, крепко вцепляюсь в края решетки. Она поддается не сразу. Старая покоробленная жесть больно впивается в кожу, я с трудом снимаю ее и бросаю на пол. Хватаюсь за края шахты, с сильным рывком подтягиваюсь, чувствуя, как напрягается каждый мускул на спине и плечах. Вентиляция похожа на узкий, пыльный проход в ад. Тело протискивается с трудом, жесть царапает плечи, норовя разорвать одежду. Дышу часто и мелко; пыль щекочет легкие. И вдруг вижу перед собой решетку, ведущую в кабинет. Толкаю ее, навалившись всем телом. Она с грохотом падает вниз. Вываливаюсь следом, приземляюсь на ковер. Кабинет Дмитрия, пахнущий его мужским терпким одеколоном. Застывший в ожидании. Груда документов на столе шелестит под дрожащими руками, будто бумаги живые. Они так и норовят выскользнуть, предупреждая: «Не копайся здесь». И вдруг глаз цепляется за белую папку с черными буквами, выдавленными по коже переплета: «Лаборант Лэйн. Личное дело» Затылок холодеет. Внутри считываю бездушные строчки отчетов, словно чужие воспоминания, запертые на бумаге. Сухие даты. Стертые эмоциями цифры. Холодные факты. Пока не натыкаюсь на последнюю страницу: «14.06. Зафиксирован неавторизованный контакт с Субъектом-К в секторе D. Рекомендована изоляция» Субъект-К? Каин? Моя связь с ангелом не была для них тайной. Они знали. Все это время знали. Это открытие лишь подтверждает факт моей близости с ним и дает Дмитрию все основания смотреть на меня с подозрением. Люди никогда не проникнутся доверием к бессмертным. Под папкой нахожу другую информацию. Стопка анализов всех членов отряда, аккуратно подшитых Анной. Мой лежит сверху. Гематокрит: 52%. Вязкость: повышена. Примечание: образец демонстрирует аномальную коагуляцию. Кровь слишком густая. Слишком темная. Хоть это и странно, что у меня такие результаты анализов. Но это ничего по сравнению с тем, что нахожу дальше. Анализ Дмитрия. Маркер S-42 «Shadowborn»: положительный. Уровень мутации: 3-я стадия. Анализ Анны. Те же цифры. Тот же проклятый маркер S-42, будто штампом вбитый в результаты. «Shadowborn». Стадия 3. Бумага хрустит под дрожащими пальцами. На висках выступают холодные капли пота. Вытираю их рукой, чтобы они не упали на страницы. Листаю дальше, быстрее. Грег. Ноа. Лестер. Кира. Десятки других имен. «Отрицательно». «В пределах нормы». «Аномалий не обнаружено». Только они двое. Только Дмитрий и Анна. Их кровь... не кровь вовсе. Что-то другое. Что-то чужое. Я продолжаю поиски. Тигровые тени ползут по стенам, цепляются за углы. Воздух становится гуще, насыщеннее. Содержимое стола — мой последний рубеж. Я роюсь в ящиках, выдвигая каждый с методичной последовательностью, и пальцы натыкаются на что-то гладкое. Фотография. Дмитрий. Он здесь, на фотографии — молодой, живой, со счастливыми лучиками на нижних веках. Еще без этой жесткой складки между бровей, еще без стального блеска в глазах. Рядом с ним девушка: светловолосая, улыбающаяся. Ее глаза ясные, наивные: они еще не знают, что будет потом. Переворачиваю снимок. На обороте красуется одно слово, выведенное неровно, словно в спешке: «Паулина». Кто она? Где теперь? И последнее, что лежит на дне ящика. Флаер. Потрепанный, с загнутыми уголками, будто его сто раз теребили в руках. На нем — черная фигура в балахоне. Белая маска мима, пустые глазницы, вечно грустный рот. Капюшон скрывает волосы. В руках держит изогнутый клинок, тяжелый от крови. Вокруг, в немыслимых позах, застыли тела отродий: скрюченные, с вывернутыми суставами, будто сама смерть, проходя мимо, небрежно сломала их. Охотник на демонов. Весь Ротков шепчет его имя: то ли молитву, то ли предостережение. Он стал легендой. Проклятием. Призраком. Моя рука замирает над столом, пальцы только что отпустили жуткий флаер. Со стороны входной двери доносится скрип половицы. Я резко оборачиваюсь. В дверях стоит Дмитрий. Поза собранная, хищная. Бледный, как призрак. Глаза — два бездонных серебристых зеркала, в которых тонут все ответы. Его ладони сжимают дверной косяк, суставы белеют. Свет вспыхивает. Я уже не думаю. Тело действует само. Ладонь хватает пистолет со стола, палец нащупывает спуск. Холодный металл кажется единственным, что реально. Тишина давит. — Что ты здесь делаешь, Лэйн? — обращается он ко мне спокойно, но в глубине тембра слышу опасную нотку. — Это мой кабинет. Я чувствую, как капля пота скатывается по спине. Пальцы сжимают рукоять. — Вы все здесь врете. — Мое дыхание становится слишком громким. — Мне надоело ждать правды, которую вы прячете от меня. Его верхняя губа с тонким шрамом дергается, лицо искажается гримасой. — Какую правду? — Почему я жива? — кричу я, и пистолет дрожит в руке. — Где была три года? Что вы со мной сделали? Кто я теперь? Он делает шаг вперед. — Я ищу те же ответы, — бормочет он. Я смеюсь. Это звук звучит жутко даже в моих ушах. — Тогда давай вместе. — Целюсь ему в грудь. — Начни говорить. Первым. Сейчас. Его глаза становятся пустыми, поникшими. — Опусти пистолет, Лэйн. — Или что? — ствол направлен точно в сердце. — Думаешь, я побоюсь выстрелить после всего? Думаешь, дрогнет рука? Повисшая тишина сжимает виски. Мне становится холодно. Где-то за стенами что-то скребется. Ветер. Это может быть только ветер. — Я знаю, что я монстр, — говорю я сквозь сжатые зубы. — Но кто тогда ты? Его зрачки резко сужаются. Тело взрывается движением в мою сторону. Но я уже на шаг впереди. Все эти годы небытия сделали меня молнией. Выстрел раскалывает тишину. Пуля пролетает в сантиметрах от его виска, вонзается в стену. Пороховая гарь висит в воздухе. Я смотрю на свою дрожащую руку с пистолетом. Промах? Или предупреждение? — Ошиблась, — говорю удивительно ровно. — Видишь, я все-таки не монстр. Монстр давно бы тебя убил. Его лицо бледнеет, дыхание становится частым, поверхностным. — Но я и не дура, — добавляю, поднимая ствол. — Отойди в сторону. Он не двигается, распрямляется, руки повисают вдоль тела. Он больше не делает попыток кинуться на меня. — Лэйн... — голос почти умоляющий. — Не надо этого делать. Это может разорвать наш договор. Хохот вырывается из меня неожиданно, резко, как крик раненой птицы. — Наоборот. Это скрепит наше доверие, — пистолет снова наводится, теперь точно в центр лба. — Ты пропускаешь меня. Я не убиваю тебя. Завтра мы встретимся снова и будем делать вид, что ничего не случилось. Обычный рабочий день в этом загнивающем мире. А еще: я попытаюсь понять, где искать вашего Ника. Он буравит меня взглядом. Таким тяжелым, что кажется, оставляет кровавые борозды на коже. Наконец, медленно, как под гипнозом, делает шаг в сторону. Дверной проем зияет передо мной черным провалом. — Еще два шага, — приказываю я. Он повинуется без слов. Я прохожу мимо, прижимаясь боком к стене. Дуло не дрожит, направлено точно между его глаз. За спиной ощущаю холодный коридор. Совершаю десять шагов назад или пятнадцать. Дмитрий замер в дверях, сливаясь с тенями. Не шевелится. Не дышит. Щелчок. Передергиваю затвор. Гильза со звоном падает на пол, сверкая в полумраке. Большим пальцем нажимаю на защелку магазина — стальная обойма выскальзывает мне в ладонь. Кидаю ее в сторону. Она отскакивает от стены, рассыпая патроны, как серебряные слитки. «Когда я успела это освоить? Где научилась?» — воспоминания всплывают обрывками, как страницы из рваного дневника, но самые важные листы вырваны. Пистолет опускаю на пол. Черный, маслянистый, еще теплый. Генерал молча наблюдает. Я разворачиваюсь на пятках и мчусь по коридору, развернувшемуся передо мной, как спираль окровавленных внутренностей. Впереди Двери. Лестница. Вылетаю на улицу. Морозный воздух бьет ледяными осколками в лицо. Небо все еще затянуто красными тучами. Но это не свобода. Просто другая преисподняя. На этот раз — настоящая.

⫘⫘⫘⫘⫘⫘

Когда возвращаюсь в поместье, понимаю, что хочу смыть с себя все ужасы базы. Запах коридоров, пыль тоннелей, едкий формалин, въевшийся в волосы, чувствуется на коже невидимой пленкой. Хочется содрать с себя все это, даже если придется отскребать с кожи верхний слой. Не могу позволить себе просить кого-то разогреть воду в резервуаре. Мы не на курорте, здесь все выживают, как умеют. Но я готова обойтись ледяной водой, если это позволит очиститься от липкого налета. Но, проходя мимо, замечаю Анну и Киру с влажными волосами, что дает мне подсказку. Резервуар уже нагрет кем-то из отряда. Горячая вода — последний подарок в умирающем мире. Анна молча протягивает мне свернутое полотенце. Ее жест красноречивее слов: «Смой весь сегодняшний смрад». В душевой стоит полумрак, только тусклый свет масляной лампы танцует на мокрых стенах. Внутри отчетливо слышатся барабанящие звуки капель воды. Я срываю с себя одежду, будто вместе с ней пытаюсь стряхнуть прилипший ужас тех кошмарных коридоров. Вода ударяет по коже обжигающим потоком, но тело не чувствует тепла. Внутри — лед. Шепоты. Они все еще здесь. Пальцы, сжимающие мое запястье в темноте. Шаги — медленные, мокрые — за той дверью в конце коридора из моего видения, которую я так и не открыла. И голоса, похожие на шелест под черепом, будто кто-то перебирает мои мысли чужими пальцами. Я должна искоренить это из себя. Должна избавиться от них, или это сведет меня с ума. Я скребу тело мочалкой до красноты, но знаю: некоторые вещи не смываются. Запрокидываю голову под обжигающие струи, прикрыв веки и позволяя воде смыть с лица усталость. Пальцы проводят по мокрым волосам, резко откидывая их назад в почти болезненном движении. И когда открываю глаза, сквозь пелену пара и мокрые ресницы в тусклом зеркале возникает силуэт ангела. Каин не появляется внезапно. Он просто уже там, будто стоял за моей спиной все это время, наблюдая, как я пытаюсь смыть следы “Сибири”. Его отражение не дрожит на гладкой поверхности, не искажается текущими каплями. Оно неестественно четкое, как фотография на фоне залитого дождем стекла. Сама реальность кричит, что он не выдуман моим воображением. Я выдыхаю, ощущая будоражащий озноб предвкушения вдоль позвоночника, словно кожа уже ждет прикосновений — мое тело реагирует на ангела раньше, чем разум. И я ничего не могу с этим поделать. Каин не торопится подойти или заговорить. Стоит непринужденно, плечом прижавшись к сырой плитке. Крылья за спиной выглядят слишком возвышенно для такого помещения. Он полураздет. Его тело вырезано в клубящемся пару, как античная статуя, забытая в современной душевой. Совершенное, изящное. Мышцы пресса идеально вылеплены. Полотенце на бедрах намотано слишком небрежно. Где-то посредине угадывается твердеющий рельеф. Одно резкое движение, и матерчатая ткань улетит ему под ноги, обнажив все, что так дразняще скрывает сейчас. Взгляд перемещается по моему мокрому телу медленно, обрисовывая контуры. Он смотрит, словно гурман на редкий деликатес — тот, что подают лишь раз в столетие на изысканном блюде. Это не жадность, нет, а бесконечное любопытство. Так ценители предвкушают вкус, но не хотят спешить, чтобы растянуть момент. Одна его рука заложена за спину, но, чувствую, что пальцы там сжаты в кулак до побелевших костяшек. Веки приспущены, будто он смотрит сквозь дымку, провожая стекающие капли к моим ногам. Запоздало осознаю, что стою совершенно нагая перед ним. Ладонь неловко вдавливается в грудь, пропустив затвердевший сосок сквозь пальцы, вторая резко уходит вниз, перекрывая лобок. Я не испытываю стыда или что-то в этом роде. Знаю значение этого чувства только благодаря интуитивным ассоциациям. Мне просто не хочется быть экспонатом в его воображаемом музее. — Ты в курсе, что нормальные люди стучатся, прежде чем вломиться в общую душевую? — бросаю я, но в моем голосе ровная интонация. Я не злюсь и не нервничаю, а наоборот, хочу повернуться к нему спиной и продолжать мыться. — Общая душевая предполагает общее пользование. И если уж на то пошло... — говорит он густым обволакивающим тоном, — ...то это я разогрел резервуар. Так что технически, Нутелла, это ты здесь гостья. Внезапно замираю, ошеломленно уставившись на него. Он подходит ближе. — Как ты только что меня назвал? — задаю вопрос, застигнутая врасплох его обращением ко мне. Кажется, ему доставляет удовольствие раскрывать во мне уснувшие реакции, но делает он это небрежно, с легкостью фокусника. — Нутелла. И у этого есть предыстория, — Каин лениво растягивает каждое слово. — Расскажи, — вполголоса прошу, не уверенная в том, что мне нужно это знать, но жажда воспоминаний перевешивает. — Ты украла целую банку этой пасты из буфета “Сибири”, пряча ее за спиной, как драгоценную добычу. Он внезапно ловит мою руку, подносит ладонь к своим губам, но не целует, а согревает дыханием, обжигая сильнее воды. — А потом, в той тихой комнатушке, где ты любила сидеть за кофе... ты намазала ее мне на нижнюю губу и слизала. Сказала, что я слаще Нутеллы. Я правда это сделала? Была вороватой когда-то? Озорной? Кокетливой? Или такой я была только с ним? «Ложь», — хочу сказать я, но язык не слушается. Потому что вдруг вспоминаю образы, как прохладный стеклянный сосуд с драгоценным содержимым греет ладони. Как низкий хриплый смех Каина щекочет нервы, когда он замечает мои руки, прячущие что-то за спину. А потом: вкус поцелуя — сладкий, с горчинкой кофе, орехов и шоколада, оставшегося на наших губах… Повисает пауза. Его большой палец медленно, почти невесомо проводит по моей нижней губе. Интимный голос ангела шепчет: — До сих пор чувствую этот вкус, когда смотрю на тебя. Мое тело против воли охватывает приятная дрожь. Он видит это и улыбается одним уголком рта, как кот, нашедший способ вскрыть банку. Вода стекает между грудями, а его взгляд намеренно не опускается ниже подбородка, но я чувствую в нем бурный отклик, как он хочет смотреть на меня. Белые волосы ангела слиплись от воды, тяжелыми прядями падая на брови и глаза. Мне хочется прикоснуться к ним и откинуть назад, чтобы освободить его высокий лоб. Он предвосхищает мое желание и проводит по волосам сам. Жест слишком человеческий, естественный и в то же время чарующий. Его крылья — огромные, ослепительно белые — сейчас поникли, почти касаясь мокрого пола. Перья слиплись от пара, тяжелые и неестественно блестящие. На мгновение во мне вспыхивает осознание: я готова отдаться этому ангелу — не по любви, не по страсти, а лишь чтобы утолить физиологическую жажду, что пульсирует внизу живота. Я — пустая церковь, а он — грех, которого требует мое нутро. Позволить этому ангелу взять меня без нежностей, без притворных слов. Это будет акт чистой физиологии, без притворства чувств. Я собираюсь повернуться к ангелу всем телом и коснуться ладонями твердой груди, но он вдруг останавливает меня. Его дыхание обжигает ухо: — Ты дрожишь, — тихо говорит, но это не вопрос. — Как последняя грешница на пороге рая. Ангел знает, что это не от холода. Он вдруг становится ближе. Чувствую прикосновение, как его нос скользит по шее, впитывая флюиды возбуждения. Губы растягиваются в ухмылке — беззвучной, но от этого еще более разоблачающей. Его зубы чуть-чуть впиваются в кожу — не кусая, а отмечая, где можно было бы оставить след... если бы он захотел. Дыхание обжигает ровно настолько, чтобы я почувствовала: он наслаждается моей слабостью. — Всего лишь реакция тела, которое живет своей жизнью, — отвечаю ему тоном, лишенным всяких человеческих эмоций. Он не трогает меня сразу, не набрасывается, хоть я и вижу алчный огонь в его глазах. Немного отстраняется, но только для того, чтобы встать еще ближе — так, чтобы наши тела почти соприкасались, не соединяясь. Только пар от его кожи смешивается с моим. В меня въедается его шепот: — Ты пропустила пену. Здесь. Проводит ладонью по моей пояснице, медленно, чуть надавливая, затем огибает талию пальцами и гладящим движением поднимается выше. — У тебя вся спина в мыле, — добавляет небрежно. А я замираю, но не потому, что боюсь, а потому что эти прикосновения жгут, и где-то в глубине паха начинает пульсировать нарастающая волна. Реальность вдруг искривляется, щелкнув, будто кто-то переключил кадр в старом кинопроекторе. Бегущая вода замедляется, звуки — наши дыхание, капли, вьюга где-то снаружи — растягиваются. Я превращаюсь в один сплошной оголенный нерв. Шрам на руке начинает гореть. В голове звучат отголоски стонов. Моих? Его? Или наших общих? Неважно, они уже слились в памяти. В сознание врывается первобытный зов: я хочу этого ангела и немедленно. Здесь, на скользком кафеле, под струями воды. Мне нужно, чтобы он овладел мною прямо сейчас, пригвоздив к мокрой стене. Хочу почувствовать его яростные толчки. Поворачиваю к нему лицо и говорю твердо: — Каин, — голос звучит с легкой хрипотцой. — Возьми меня сейчас же. Без прелюдий. Ладонь ангела замирает где-то между моих лопаток. Он выдыхает, и я чувствую, как полотенце на его бедрах растягивается, член — горячий, живой, уже подрагивает в такт его дыханию. — Ты добивался этого специально, провоцировал меня, — мой голос шипит. Он не отрицает. Губы растягиваются в полуулыбке, обнажая изящные клыки. — Да, — признается он. — Но не для того, о чем ты думаешь. — А для чего? Он смеется — теплый, темный звук: — Поздно спрашиваешь. Я уже принял решение выполнить твое требование. Моя рука тянется к его полотенцу, а он лишь помогает мне от него избавиться. Эта преграда давно мешает. Освобожденный от ткани рельефный член устремляется вверх, хлопает по твердому паху, достав почти до пупка, затем слегка опускается, удерживаясь в стоячем положении. Вены на его поверхности разбухли, прозрачная жидкость желания растеклась по головке. Я дотрагиваюсь до него указательным пальцем, собираясь обхватить ладонью, но Каин вздрагивает, останавливая меня: — Без прелюдий, — хрипло напоминает он, и я одергиваю руку. Он разворачивает меня лицом к холодной кафельной стене, одним движением выключая воду. Ладонь ложится на мою поясницу, уверенным нажимом заставляя прогнуться в идеальном изгибе. Я чувствую, как его пальцы касаются внутренней стороны бедер, раздвигая их шире, чем я сама когда-либо осмелилась бы. Одну ногу приподнимает рукой, удерживая на весу, чтобы раскрыть меня еще больше. Два пальца, указательный и средний, устремляются к самой чувствительной точке. С удивительной точностью находят клитор, совершают несколько пассов по нему и скользят ко входу. Собирают влагу, демонстративно размазывая ее по моей же коже. Когда два пальца входят внутрь влагалища, но не глубоко, я закусываю губу, чтобы не застонать, но мое тело предательски сжимается вокруг них. — Ты как всегда... — хрипло говорит он, обрываясь на полуслове. Что я почувствую? Боль — острую, очищающую? Сожаление — позднее, бесполезное? Разочарование — холодное, отрезвляющее? Хоть что-нибудь. Каин не медлит. Подрагивающий от напряжения член упирается в меня, и я чувствую, как головка раздвигает мои влажные складки. Медленно, слишком медленно он заполняет меня, заставляя прочувствовать каждый сантиметр своей длины, ощутить пульсирующую каменную твердость. Головка скользит между стенок, словно нож сквозь масло, не находя сопротивления. Я сжимаю внутренние мышцы, вбирая его глубже, подаюсь задом назад, к нему навстречу. Его живот прилипает к моей спине, каждая мышца на нем напряжена, как тетива лука. Слышу, как его дыхание срывается в низком, хриплом стоне: — Люблю, когда ты так делаешь. Он погружает член еще глубже: медленно, неумолимо, почти до упора. Проводит ладонью по пояснице, хватает мокрые волосы и наматывает на кулак, но не тянет. Другая рука крепко обхватывает мое бедро, приподнимая его и удерживая на весу. Внутренней стороной бедра я чувствую его горячий, напряженный торс. Внутри — теснота, почти болезненная, но ослепительно приятная. Стенки влагалища растягиваются, приспосабливаются под размер, обволакивают член, и от этого все тело сотрясает мелкая, сладостная дрожь. Стоны рвутся из горла, но я стискиваю зубы, пытаясь сдержаться. Каин наклоняется, его губы касаются моего уха, и он шепчет что-то на древнем, забытом языке. Слова, от которых кожа покрывается мурашками. Затем он начинает двигаться — ритмично, без спешки, но с утонченной, почти хирургической точностью. Каждый толчок рассчитан, каждый выход — не до конца, чтобы я не успела опомниться. Мои бедра встречают его податливо, бессознательно подстраиваясь под темп. Сознание плывет, распадается на осколки ощущений. Кафель перед глазами двоится, звуки — наше дыхание, шлепки тел, шепот — сливаются в оглушительный гул. Его руки, его тело, его член — единственное, что остается реальным. — Двигайся в такт, — звучит где-то в отдалении глухой, хриплый, животный голос ангела. — Балансируй мои движения. Я концентрируюсь на ритме, выгибая спину сильнее — дугой натянутого лука, готового сорваться. Опорная нога приподнимается на носке, мышцы бедра дрожат от напряжения. Второй ногой цепляюсь за его торс, пытаясь притянуть его глубже, ближе. Бедра начинают двигаться в разнобой с его толчками — в своем диком, неконтролируемом темпе. И тогда он срывается. Стон вырывается из его груди, грубый и неотесанный, совсем не похожий на его обычную изысканную речь: — Ах, Лэйн… Пальцы впиваются в мои бедра, надавливая. — Ты... умница. Толчок резче, глубже. — Твоя тесная киска... — его губы прилипают к моему уху, — ...мой единственный храм. Когда он называет меня умницей, во рту появляется привкус крови. Это я прикусила щеку, чтобы не вскрикивать. Но он замечает, как я сдерживаюсь. И его следующие движения специально выбивают из меня стон. В стенах душевой стоит эхо наших шлепков, громких, влажных, непристойно откровенных. Если к подсобному помещению с сауной подойдет кто-то еще, то непременно услышит эти звуки. Но мне плевать. Я тону в бесконечных волнах удовольствия, раскованно встречая член Каина, мышцами сжимая его толщину каждый раз, когда он вонзается в меня. Ангел ускоряет темп. Теперь его толчки — не движения, а удары: мощные, неумолимые, доводящие до исступления. И, боже, я обожаю это. Его кулак с намотанными волосами тянет меня, заставляя запрокинуть голову. Каин нависает надо мной, продолжая разнузданно трахать, а потом склоняется ниже. Наши губы встречаются в обжигающем поцелуе, тогда как его бедра ритмично стучат по мне. Я не могу сдержать стона, когда его язык проникает в мой рот. Пар смешивается с нашим дыханием. Наши языки скользят и сплетаются слишком откровенно и глубоко. Каин оттягивает мою верхнюю губу, лаская ее, целует нижнюю и отстраняется. Наша поза неудобна — и его губы, влажные и горячие, скользят по моей шее. Он приостанавливается. Член покидает мои стенки, и я чувствую болезненную пустоту внутри себя. Жажду продолжения. Каин просто разворачивает меня, прижимая спиной к стене, и я чувствую, как его тело снова накрывает меня в объятии. Обрушивает на мои губы еще один поцелуй: чувственно-глубокий, порочный. Его губы прижимаются к моим с медленной, почти мучительной нежностью, словно он хочет растянуть этот момент до бесконечности. Я чувствую, как его пальцы гладят мои бедра, притягивая меня ближе, заставляя ощутить твердость члена низом живота. Мое тело само тянется к нему, требуя продолжения — пальцы впиваются в мокрые плечи, губы ищут рта, будто без этого поцелуя я задохнусь. Он гладит мои ягодицы ладонями, подхватывает, приподнимая и вынуждая обхватить торс ногами. Мне не за что держаться, я хватаюсь руками за кафельную стену позади себя. — Я тебя не уроню, — шепчет он теплым голосом. В стене обнаруживается выступ для мыльных принадлежностей. Теперь он пуст. Каин использует его и сажает меня на край, продолжая держать обеими руками за бедра. Я чувствую, как мышцы расслабляются — теперь можно не держаться за стену, не бояться падения. Мои руки скользят по его мокрым плечам, обвивают шею, притягивая ближе. Ангел раздвигает мои бедра шире, входя с новой силой — теперь его движения быстрее, раскованнее, будто сбросившие последние оковы. Я чувствую этот бешеный ритм всем существом: как наши тела сливаются в едином порыве, чтобы через мгновение снова разъединиться, лишь чтобы вновь столкнуться. Он заполняет меня полностью — членом, растягивающим влажные стенки, языком, проникающим в рот, — трахая и целуя с одинаковой неистовой страстью. Если бы кто-то спросил, почему я люблю секс, я бы ответила просто: потому что познала его с мужчиной-ангелом, читающим мое тело, как раскрытую книгу. Он чувствует каждый дрожащий нерв, каждую скрытую эрогенную зону, и играет на них, как на струнах. Пик наслаждения приходит к нам волнами — не сразу, а исподволь. Сначала я ощущаю, как по стенкам влагалища расходится густое тепло, волна за волной, пока экстаз не добирается до самого мозга. Бедра предательски дрожат, из горла рвется стон, но я успеваю прикусить губу, запирая его в груди. Этот звук достается только ангелу. Каин замечает все, его пальцы впиваются в мои бедра чуть сильнее, когда я вздрагиваю и сжимаю веки от накатившей волны. — Ты уже все, — хрипло, но собранно говорит он. — Теперь я. Куда? Я не могу говорить, только бессвязно бормочу сквозь частое дыхание: — Не... на меня… Он выходит из меня с влажным звуком, одной рукой хватаясь за душевую лейку. Горячая вода бьет в стену ровно в тот момент, когда он кончает: струи спермы, густые и бледные, шлепаются о кафель. Затем напор усиливается, смывая все без следа. Я соскальзываю по мокрому кафелю, но его руки мгновенно подхватывают меня. Крепко, без колебаний. — Устала? — приглушенным голосом спрашивает, будто сквозь туман, но в этом тоне читается неожиданная забота. — Нет, — мой ответ едва слышен, губы сами растягиваются в улыбку. — Мне просто... очень хорошо. Он проводит ладонью по моей спине, сгоняя капли воды. — Я помогу тебе одеться. — Не нужно, — я слабо отталкиваю его, но он даже не шелохнется. — Завтра меня... может уже не быть в живых. Его рука замирает. — С чего ты взяла? — Гадалка нагадала, — пожимаю плечами, стараясь говорить легче, чем есть на самом деле. — И я готова. Но сначала... разберусь с этим ритуалом. Думаю, там будет Ник. Тишина. Потом он внезапно прижимает меня к себе так сильно, что больно. — Я тебя сберегу. Только тебя. Каин помогает мне дойти до груды сложенной одежды. Помогает обтереться полотенцем. Дальше я одеваюсь сама, он все время стоит рядом. Мои бедра все еще дрожат в сладкой агонии, напоминая о только что пережитом наслаждении. Жаль, что такие моменты нельзя растянуть до бесконечности. Я встаю, поворачиваюсь к выходу, собираясь уйти. Ангел хватает меня за руку, притягивает к себе. — Подожди. — Что? — спрашиваю его с недоумением. — Не иди туда. Не ищи Ника. — Почему? — Тебе не понравится то, что ты там увидишь. Это не приведет к правде. Этот путь — тупик. — Это мой выбор. А ты... — смотрю ему прямо в глаза, пытаясь отыскать там ответы, — ты ведь так и не рассказал. Где я была последние три года? Тишина. Его пальцы слегка сжимают мою руку, но он молчит. Глаза вспыхивают алым светом. — Вот и не мешай мне. Я сама разберусь. Его хватка ослабевает, и я вырываюсь. Выхожу на морозный воздух, и первое, что вижу — треснувшую луну с отлетевшим осколком, зловеще нависшую в ночном небе.