Секрет небес: Вознесение

Каин

Не знаю, как долго я просидел, прижимая ее бездыханное тело к груди, убаюкивая, как ребенка, и нашептывая бессвязные слова, мольбы, проклятия, лишь бы она очнулась. Лишь бы ее ресницы дрогнули. Минуту, час или вечность? Время перестало существовать. Безумие накатывало горячими, ядовитыми волнами: я отказывался верить в непоправимость. Горе сковало душу. Моя Лэйн. Моя любимая Лэйн. Я бы просидел так до скончания веков, окаменев вместе с ней, но из густого, пульсирующего света прозвучал голос. Негромкий, изношенный веками, но прорезающий мое отчаяние: — Сын мой. Я не обернулся на голос отца. Лишь стиснул ее еще сильнее, как будто обращение ко мне могло отнять последнее, что осталось. Но голос звучал не извне. Он звучал из самой глубины памяти, из той древней, заросшей пеплом боли, что была старше меня самого. — Оставь печаль. Она выполнила свою роль до конца. А своей смертью... перерезала мои путы. То, что я нес для человечества, снова станет его достоянием. А ты... разве не чувствуешь? Бремя Книги снято. Ты освобожден от долга, старше самого времени. Ты больше не хранитель. Теперь ты можешь просто жить. То, что я испытывал, не шло ни в какое сравнение с любой физической болью. Я не выпускал ее из рук, мои пальцы впивались в ее одежду даже тогда, когда тюрьма распалась на глазах, а отец, получивший силу и свободу, вышел ко мне. Концентрированная боль, удушающая ненависть и ярость сплелись во мне в одно чувство. — Заткнись, — прошипел я, оскалившись. — У меня больше нет мира, о котором ты говоришь, потому что в нем больше нет ее. Убирайся. И забери свое “освобождение” с собой. Мне оно не нужно. Моя свобода теперь оказалась худшей клеткой, а его освобождение — кражей. Любое благо, купленное ее жизнью, для меня абсолютное зло. Ненавижу его за эту роль в ее судьбе. Я никогда этого не желал. Но теперь мне есть за что ненавидеть и себя. Если бы я не был так горд и эгоистичен, я бы успел ее остановить, я бы не допустил этого. Как теперь жить с этой болью? Она разъедает изнутри. А вина давит сильнее любых оков. Нет. Я не смирюсь. Смириться — значит признать, что мой мир может вращаться дальше без нее. А это невозможно. Это чудовищно. Я поднял глаза, готовый выплюнуть всю горечь в лицо отцу, но его уже не было. Он исчез бесшумно, оставив меня наедине с бездыханным телом и оглушающей тишиной. Его тюрьма разрушена. Ее миссия выполнена. А моя только начинается. Осторожно, как святыню, я положил любимую на теплую плоть этого места. Больше ее смерть не удержать. Но и отпустить — нельзя. Есть только один выход. Одно место, куда она могла уйти. Где нет ничего. Небытие. Если она там, я отправлюсь за ней. Если там ее нет, мне уже все равно. Я проложу путь через хаос и пустоту, я разорву само забвение. Мне не нужен мир, в котором ее нет. Мне нужно только то место, где она теперь. Или хотя бы иллюзия такого места. Я встал. Горе не исчезло. Оно превратилось в топливо, в стальную решимость. Последний раз коснувшись ее холодной щеки, я развернулся и шагнул в светящееся око, оставшееся после отца, представив мысленно Небытие. Этот портал должен отправить меня туда, куда я хочу, навстречу тому, что лежит за пределами конца. Через пустынный проход я оказался по ту сторону всего, где царил вечный покой, где если и был какой-то свет, то не обжигал, а растворял мое тело, стирая очертания. Повсюду здесь витала зеленоватая субстанция, похожая на след умерших душ. Так я начал долгие поиски. Я искал Лэйн в бесконечном океане забвения, в болотах и трясинах застывших воспоминаний, в зарослях теней, что когда-то были мечтами. Я продирался сквозь туман из последних вздохов и шепот сожалений, что висел здесь вечным смогом. И среди нескончаемых раскаяний громче всех звучало мое собственное, что мой брат, Авель, мертв. И мы так и не сказали друг другу ни одного слова, которое не было бы отравлено старыми обидами или новой ненавистью. Мы унесли свою войну в небытие, даже не попытавшись найти перемирие. Но вскоре эта боль уступила место отчаянию в бесконечном поиске любимой. Я вглядывался в каждое бледное, безвольное сияние, в каждую трясину угасающего сознания, надеясь увидеть знакомый излом фигуры, вспышку облика Лэйн. Но ее нигде не было. След души исчез из этого мира, как будто ее никогда не существовало. Я потерял ее уже трижды, и в третий раз, похоже, навсегда. Когда я начал понимать, что мои поиски напрасны, это было страшнее любого конца. Совсем отчаявшись, я остановился и огляделся. Впереди замаячил яркий, немигающий свет, идущий из глубин. Возможно, он появился как ответ на мои вечные поиски. Ангел здесь не должен находиться, мое присутствие здесь незаконно. Свет привлекал внимание. Приглядевшись, я увидел зеркало. Оно не отражало ничего вокруг, лишь источало собственный, холодный и безжалостный свет, казавшийся мне единственной милостью в этом месте. Подойдя, я вгляделся в отражение. Оно искажалось и растворялось какое-то время, пока я не начал вспоминать Лэйн. Наши с ней встречи, поцелуи, объятия. И тогда зеркало будто ожило, зашевелилось. Показало мне бесконечное звездное небо, усыпанное звездами. Это было совсем не то, что я ожидал. Разгневавшись, я собирался разбить зеркало кулаком, но, ударив по нему, я вдруг провалился внутрь, в пустоту. Затем я словно куда-то выпал. Пахнущая сырой землей и нектаром трава приняла меня. Я встал, расправил крылья и осмотрелся. Я оказался у подножия пологого холма. Передо мной раскинулась бескрайняя равнина, утопающая в море нежных фиолетовых цветов, чей аромат был густым и сладким. Над головой простиралось ночное небо, в котором утопала бездна космоса в миниатюре. На миг я задрал голову, чтобы охватить взглядом эту бархатную тьму, усыпанную спиралями целых галактик, туманностями, мерцающими алыми и сапфировыми тучами. Теплый, ласковый ветерок коснулся моей щеки, словно приветствуя. И вдруг чуткий ангельский слух уловил звук. Я обернулся на шорох шелка. На вершине холма, у черного камня, похожего на алтарь, стояла девушка. Длинное платье цвета полночной бездны с синим отливом обволакивало ее тело, струилось вниз, как жидкая тень, и таяло в траве. Ткань колыхалась и мерцала, словно в ней были выкроены крошечные звезды, вспыхивающие с каждым дуновением ветра. На ее голове покоилась изящная обсидиановая корона. Ее тонкие, острые концы, словно лучи твердой тьмы, расходились в стороны и вверх, образуя хрупкий, пугающий силуэт. Длинные волосы пепельно-русого цвета, уложенные мягкими, тяжелыми волнами, ниспадали ей на плечи и грудь, кое-где перехваченные невидимыми нитями с крошечными тусклыми жемчужинами, похожими на капли лунного света. Ее запястья украшали тончайшие браслеты из того же обсидиана, на шее красовался единственный кулон: капля темного сапфира, в сердцевине которой пульсировал крошечный, холодный огонек. Она не улыбалась. Ее лицо, поразительно прекрасное и абсолютно бесстрастное, было обращено к звездам. Она стояла, сливаясь с ночью и в то же время властвуя над ней, — загадочная, обольстительная и пугающе далекая. Мое сердце затрепетало от узнавания. Она была не человеком и не бессмертной. Я почувствовал сильную ауру тяжелой энергии. Впервые за всю мою бесконечную жизнь меня охватил леденящий трепет. Хотелось склониться перед ней в вечном поклоне, и я с трудом пересилил себя, чтобы этого не сделать. Без сомнения, это была Лэйн. Каждая линия ее лица, изгиб бровей, форма губ, все принадлежало ей. И в то же время это была не она. В ней не чувствовалось ее искра, то, что делало ее похожей на себя. Неужели я встретил лишь оболочку, возведенную в абсолют, красивую, но мертвую? Я подошел ближе, поздоровался с ней, но она будто не расслышала меня и продолжила смотреть в звездное небо. И тогда я сказал, глядя на ее корону: — Должен признать, твой новый образ впечатляет. Это и был твой план? Стать богиней ночи? Наконец она взглянула на меня. — Благодарю за комплимент, ангел, — кивнула она; движение ее головы было столь же плавным, как течение темной реки. — Но богиней меня делаешь ты, проецируя знакомые понятия. С каких пор ангелы стали попадать сюда? Разве ты не должен быть на небесах? — Я здесь именно потому, что больше нигде не должен быть, — парировал я. — Изгнанник, преступник, хранитель проклятой книги — у меня внушительный список причин, чтобы небеса меня отвергли. А вот попасть сюда... для этого пришлось потерять единственное, что имело значение. По иронии судьбы, это была ты. — Прошу прощение за уточнение, — бесстрастно сказала она. — Но если то, что имело значение для тебя, было мной в иной форме... разве ты не достиг цели? Ты нашел то, что искал. Просто оно изменилось. Или твое желание было привязано не к сути, а к конкретному набору воспоминаний и эмоций, которые теперь растворены в общем балансе? Слова этой девушки, холодные и точные, вскрыли мучительную правду. Да, я искал не абстракцию. Я искал тепло взгляда моей Лэйн, ее тихую страсть, ее нежность и привязанность ко мне. Все то, чего в этой совершенной, кажущейся безжизненной девушке не было и в помине. И все же... в самой постановке вопроса, в этом отстраненном любопытстве, в том, как она анализировала мир, сквозило что-то от Лэйн. — Ты задаешь вопросы, которые задала бы она, — процедил я, не сводя с нее пристального взгляда и пытаясь уловить хоть намек, что если передо мной не Лэйн, то хотя бы ее отголосок, — чтобы понять меня и чтобы докопаться до сути. Такова была ее привычка, во всем искать истину. Значит, что-то в тебе от нее осталось. Так кто же ты сейчас? Ты помнишь что-нибудь? Хоть что-нибудь наше общее? — В мои функции не входит что-то запоминать, — ее губы едва тронулись, но это не было улыбкой. — Я не храню чувств, а только рисую узоры. Я библиотекарь всех сценариев. И та сила, что превратила твоего брата в твоего соперника, ее боль — в ключ, а ее смерть — в освобождение. Я — причина всех причин и итог всех итогов. Ты можешь называть меня Судьбой. Слова ударили в самое сердце. Судьба... Так вот, кто она такая. Этот образ, платье, корона, все это легло леденящим вакуумом на осознание. Все это время я страстно любил оболочку, для которой конец был предрешен. Моя любовь к ней оказалась не свободным выбором, а сценарием, написанным этой безупречной, безликой силой. Лэйн не была ни предательницей нашей любви, ни ее героиней. Она была лишь марионеткой в руках Судьбы и в то же время самим ее воплощением. Бессилие накатило такой волной, что затопило даже ярость. Может, попытаться убить ее? Бессмысленно. Уничтожить это место? Невозможно. Уговорить, закричать, потребовать? Перед лицом самой концепции Порядка все слова и поступки были просто шумом. И тогда, в этой абсолютной пустоте отчаяния, во мне вспыхнула последняя и самая безумная мысль. Мысль, которую не понять логикой, не записать в сценарий, она не имеет причин и следствий. Лэйн всегда меня называла психом. Наверное, она была права. Я сделаю то, что будет принадлежать только мне и ей. Я ее поцелую. Если в Судьбе не осталось воспоминаний, может, в ее оболочке осталась память плоти? Мышечная память поцелуя, которая сильнее разума, сильнее судьбы. Может быть, это последний жест обреченного, голос отчаянного отрицания холодной логики и самого факта, что наша история была всего лишь ее космическим узором. Я взметнулся вверх, взрывным движением расправив крылья, рассек тихое пространство равнины и приземлился на камень рядом с ней в граде рассыпающихся искр и взметнувшихся складок длинного платья. На миг в бездонных глазах мелькнуло неподдельное удивление. Этого мгновения хватило. Я притянул ее к себе, обвив рукой талию, ощутив под тканью твердое, негнущееся тело, и ладонью другой руки мягко, но неотвратимо обхватил ее щеку. И прежде чем удивление смогло перерасти в отпор, я припал к ее губам. Сначала все мои усилия разжечь в ней хоть какую-то искру были похожи на прикосновение к холодной мраморной статуе. Ее губы не сопротивлялись, но и не откликались. Она не испытывала даже толики той страсти ко мне, что была в Лэйн. Я ощущал только ледяную пассивность. Но я не отступал. Продолжал целовать ее с той яростью и нежностью, которую копил вечность. Вкладывая в этот поцелуй всю свою потерянную историю, всю боль, всю невозможную надежду. И тогда — случилось чудо. Медленно она начала таять, как тают вековые льды. Ее губы под моими дрогнули, сначала обретая упругость, а потом становясь податливыми. Затем, будто какой-то древний, забытый механизм любви был приведен в действие, они начали двигаться. Сначала неуверенно, почти рефлекторно, повторяя мои движения. Потом — с нарастающей осознанностью. Ее тело, до этого момента остававшееся негнущимся столбом, смягчилось, позволив притянуть ее чуть ближе. Из ее горла вырвался тихий, едва слышный стон. Она по-прежнему не обнимала меня, ее руки оставались опущенными вдоль тела, но ее губы теперь отвечали на мой поцелуй — медленно, неумело, но безошибочно, как если бы она вспоминала язык, на котором когда-то свободно говорила. Отстранившись на миг, чтобы вдохнуть воздух и увидеть ее реакцию, я замер, пораженный. Идеальная белизна ее кожи была нарушена. На щеках горел легкий румянец; губы, прежде бледные, теперь были розоватыми и чуть припухшими от той ярости, с какой я ее целовал. Они слегка приоткрылись и повлажнели, а ее взгляд был прикован не к моим глазам, а к губам, словно она пыталась прочесть на них тайну только что пережитого ощущения. Может быть, ей понравилось, и она хотела бы продолжить? В ее бездонных очах плавала не ясность, а глубокая, завороженная растерянность, словно в безупречную вселенную ворвался неведомый хаос. Сердце екнуло от болезненной надежды. Я снова потянулся к ее губам, желая закрепить эту победу, утолить жажду, длившуюся вечность. Но Судьба отшатнулась. Всего лишь сантиметра пространства хватило, чтобы все оборвать. Ее рука, наконец поднявшись, мягко, но недвусмысленно легла мне на грудь, создавая барьер. Она перевела взгляд с моих губ на глаза, и в ее взгляде помимо растерянности появилась тень чего-то иного. Неловкости или благодарности? — Благодарю тебя, — прошептала она с непривычной хрипотцой. — Этот опыт... беспрецедентен. Со мной такого никогда не случалось. — Не благодари, — сорвалось с моих губ само по себе, прежде чем я смог остановить себя. — Это был не бессмысленный порыв, а напоминание. Теперь, когда ты знаешь, каково это... верни ее. Верни мне ту, чьи губы должны были это помнить. Она сделала шаг назад. В ее движениях пропала безупречная плавность и появилась странная неуверенность. — Вернуть ее? — произнесла Судьба с легким удивлением, как будто я попросил вернуть дождь обратно в тучу. — Ту, что ты ищешь, нельзя вернуть. Но в моих силах возобновить. Пальцы девушки коснулись одной из жемчужин, вплетенных в пряди волос. Она сняла крошечную, мерцающую сферу, которая теперь лежала на ладони, словно капля застывшего лунного света. Поднесла к губам и тихо, почти нежно, дунула. Жемчужина вспыхнула на миг очень ярко и оторвалась от тонкой ладони. Поднялась вверх, как мыльный пузырь, и растворилась в сиянии звездного неба, став одной из миллионов новых, едва заметных точек света. — Семя посажено, — сказала она с впервые прозвучавшей странной нотой, которую я не мог идентифицировать. Была ли это... нежность? — Теперь оно будет расти само. Она встретилась с моим взглядом в последний раз, и в ее глазах уже не было прежней космической пустоты. Теперь я понимаю, почему Лэйн всегда была так холодна. Будучи частицей Судьбы, она не умела испытывать чувств. — Прощай, Каин. Будь осторожен со следующим выбором. Он будет... только твоим. — Она слегка склонила голову в прощальном жесте. — Еще раз спасибо за поцелуй. Он был... очень живым. И прежде чем я успел что-либо сказать, Судьба растворилась, сверкнув яркой вспышкой. Я остался один на холме, с привкусом ее губ на своих и с безумной, слабой надеждой, пульсирующей в сердце, глядя на ту точку в небе, куда улетела жемчужина. Затем меня отбросило в человеческий мир. Я будто вышел из другой реальности и очнулся на холодных камнях мостовой в Роткове. Город дышал тихой жизнью. Снег таял грязными ручьями, воздух пах сырой землей, дымом и первой весенней свежестью. Повсюду сновали люди, разгребая завалы. В центрах площадей пылали высокие костры, в которых с треском и шипением догорали последние останки отродий. Я повернул голову, будто почуяв знакомое присутствие. И тогда увидел ее. На краю плоской крыши старого зернохранилища, свесив ноги в пустоту, сидела девушка. На ней были простые, поношенные джинсы и свободная рубашка, закатанная по локти. Обычная одежда выживающих. Но за ее спиной, сложенными и чуть трепещущими на весеннем ветру, я заметил крылья. Они были не ослепительно-белые как у меня, а цвета слоновой кости, с перьями, отливающими мягким перламутром, как слой жемчужины. Мое сердце остановилось, и я перестал дышать. Затем взметнулся вверх, не медля и рассекая воздух, приземлился рядом с ней на кровле так легко, что не сдвинул ни единой черепицы. Она отреагировала на мое вторжение в свое пространство и медленно подняла взгляд. В ее глазах — чистых, ясных, но лишенных знакомого огня — было лишь спокойное, отстраненное любопытство. — Кто ты? — спросила она звонким, как колокольчик, голосом. Я почувствовал, как где-то глубоко внутри, сквозь толщу боли и ярости, пробивается теплая, горькая волна. Уголки губ дрогнули в едва уловимой, самой сокровенной улыбке, предназначенной только ей и той жемчужине, что улетела в звезды. Я смотрел в ее глаза — ясные, глубокие, стертые до чистого листа. Они не знали меня, и в них не было ни любви, ни ненависти, ни памяти о боли, что связала нас навеки. Но это не имело значения. Теперь у нас было время. Вечность, которую больше не диктовала Книга. И теперь у нас был выбор. Только наш. — Каин, — представился я просто, глядя в эти бесконечно дорогие глаза. Я придвинулся к ней ближе, и весенний ветерок, пахнущий дымом и жизнью, заиграл в ее волосах. — Лэйн, — коротко сказала она. Она назвала только имя и ничего больше, не продолжая разговор и не задавая дополнительных вопросов. Внезапно ветер запутался в ее волосах, и она не стала их поправлять. Легкий беспорядок всегда был частью ритуала, общего для нас обоих. Я продолжал смотреть на нее, и фраза «приятно познакомиться» застыла в воздухе нерожденным призраком. Она была бы кощунством, ведь мы не знакомились, а узнавали друг друга заново. Теперь это наше новое начало и мой личный конец после долгих поисков. Наше возвращение друг к другу. Обретение смысла жить и бороться за любовь. Вознесение меня к ней.