Приговор

сморщившиеся пальцы в глянцево-черных перчатках легли на заострённый подбородок, как будто хотели надавить на самое уязвимое — искривлённую тень человека, из которого медленно вытекал остаток. — это лучшее, что я могу сделать для вас, господин сон ки хун. лицо — будто выточенное из страха. резкие скулы проступали, как хребты на карте гренландии. рёбра — не кости, а грифы перетянутых гитарных струн. глаза — не впадины, а окна в здание, где давно нет ни тепла, ни света. каждый изгиб, каждая морщинка на лице ки хуна говорили о бесконечной борьбе - с внешним миром и с самим собой. он был живым шрамом реальности, символом выживания в боли и отчаянии, которые нельзя стереть. Ничего Не Будет. . вопрос повисал в воздухе — холодный и пустой, словно приговор. внутри ревела стая изломанных кошек, что царапали саму глубь Ин Хо, его личностные конфликты, рвущиеся наружу раны и страхи. рядом - целая рота, а быть может даже полк ублюдков, пронзающих мрак сознания, мешая покою и принося новые муки. Хван уже никогда не поймет, что в нём настоящее. Кто в нём настоящий. в один миг — скрипнуло, но излом обернулся вспышкой. смерть расцвела в груди, как ядовитый цветок. нет, это всё — не конец, совсем нет. лишь мучительное пробуждение. цветок, распустившийся в тени безысходности, одновременно и красивый и губительный. курок был нажат. ничего больше нет. ××× — «вам понравилось играть в героя, ки хун?» — слова норовились вырваться, но застряли, словно кость в горле. это не просто вопрос. надежда, что попыталась дойти до 456-го в облике издёвки, однако оголяющая то, что скрывалось под маской. он чувствовал, как этот голос режет внутренности, ломает рёбра. нет. это всё не то. почему же??? чжон бэ пал — не просто убит, а разорван вместе с последними иллюзиями ки хуна. всё, что держало его на поверхности, ушло вниз. потеря, что лишила опоры, погрузила в бездну, где обломки надежд рассыпались под ногами. на глазах — ткань, чёрная и тугая, словно та вина, что так жадно ест его изнутри. так же давила, как тогда — в машине, где незнание оказалось самой ласковой заботой. эта повязка — не просто ткань, а символ заточения и внутреннего пленения. закрытые глаза видели слишком много, и это видение душило сильнее любой верёвки. он дёргался, выл, словно загнанное в угол животное, просил о смерти так, как другие просят о пощаде. беззащитность смешалась с яростью и страхом в криках — последнем акте протеста перед неизбежным. чёрная маска сорвана — не просто лицо обнажено — с души сдёрнута кожа. оголённое до невозможности, до самой сути — то, что скрывалось глубоко внутри, теперь лежало на виду — мысли, страхи, уязвимость. даже грёбанное сердце, было ли сердце да. было. в нефтяных глазах что-то разгорелось. горечно. до невыносимости больно. как же ещё иначе описать факт того, что хладнокровный и безразличный ведущий сидел и пускал слёзы. Не от боли, никак нет. от ёбанной потери. это жалкая тяжесть воспоминаний и сожалений, что оседает на душу и тянет вниз. сон ки хун — имя, будто трещина в идеальной маске системы. якорь для души, потерявшей берег. однако, если зацепить якорь посреди океана, легче уже не станет. ведущий не ломался под пытками, не дрожал, когда ломал свой собственный мир. но это… это имя, человеческая кость в механических шестерёнках — заставила его дрогнуть. он знал, что всё испортил и достиг точки невозврата. знал, что пути назад нет. в жизни хвана всегда было так. стоит ему найти спасение, как он сам всё разрушает. и только сейчас он понял, насколько тяжело, когда смыслом и жертвой его существования оказывается тот, кого он сам и погубил. нет. пожалуйста. не теряйтесь. сон ки кун не пойдёт тем же путём. ком навязчиво встал в горле, затрудняя дыхание. — скажите, господин ки хун.. вы всё ещё верите в людей? — голос тихий, с отголоском мольбы. не вопрос, а признание. ки хун вспыхнул — не лицом, а всем телом — как спичка. гнев рвался через пальцы, дыхание, через почти забытый инстинкт: не простить. да ты! да я! да как же! но сдержался. всегда сдерживался. даже на грани. даже не зная, будет ли от этого лучше. каждое слово — гвоздь в гроб чужой бессердечности. — я хочу верить в них.. хочу. - произнёс он, и голос не был силён, но был честен. не геройство, а обломки. стойкости, остатков. страх - не сойти с ума, не забыть, кто ты есть. — всех, кто был дорог мне в этом месте. их больше нет. никто в этом не виноват, кроме вас. - так искренне и больно. выдержав небольшую паузу, в сомнениях, ки хун продолжил: — Ён Иль.. он всего лишь.. хотел спасти свою жену. вы сожгли самых светлых, как будто они ничего не значат. как будто легко подпалите кого-то другого! и теперь хотите, чтобы я смотрел, как догорят остальные? - голос переходил на повышенный тон. в глазах пелена, наполненная слезами. он не мог дать слабину и позволить им выйти. только не при ведущем.. смерть — не выстрел. смерть — момент, когда понимаешь, что всё было зря. пожалуйста, дайте мне умереть. прошу, убей меня. Это Моя Вина. сколько себя помнил, ин хо думал, что его цель - это сломать 456-го. он хотел разнести его взгляды в щепки. посмотреть, как он станет таким же. посмотреть в зеркало. но почему тогда… он сам чувствовал себя поверженным, разглядывая это исхудавшее лицо? почему он так недоволен? почему.. лучше не стало. он сам разрушил его. задушил собственными руками. и теперь… не может отпустить. ``стой, погоди.. только ты способен помочь мне.`` ``только ты понимаешь меня.`` я же хочу тебя сохранить, дай мне ёбанный шанс, борись дальше. ``пожалуйста, прекрати, не пропадай.`` ``верь дальше.`` верь в меня, если я не верю в себя. крепкие ладони мнимо развязали ткань, обнажая красные от слёз глаза. пустые и стеклянные, как промытые дождём окна. брови дрогнули. Ён Иль. живой. в тело — удар. импульс в руки — инстинкт. ногти — в кожу. ненависть вспыхнула во всём теле. почему, Ён Иль. почему.. лишь жажда. заставить замолчать. ничего не поможет. — ин хо. - голос дрогнул, почти незаметно за призмой образа ведущего - меня зовут хван ин хо. тот словно читал мысли своего оппонента. брови ведущего насупились. слов не было, чтобы грамотно выразить свои мысли. прости. 456-той не реагировал. лишь пустой многозначный взгляд. он хотел умереть. точнее сначала он мечтал убить Ин Хо, а потом покончить с собой. перестать думать. и смириться. слёзы текли словно кровь, а на ладонях — призрак этой крови. по локоть. по шею. по самое горло. стоит ли… принести последнюю жертву? — знаете, господин сон ки хун, я не хочу потерять эту часть вас. я так долго томился, ждал, наслаждался каждой своей маленькой победой, что сейчас мне кажется, без вас моё существование снова потеряет всякий смысл. звон — будто мир рассыпался. колени — глухо ударились о пол в падении, как признание. тело — вслед. такой страдальческий монолог, а сам как вспышка — раз и нет. тридцать секунд и лишь молчание, в котором каждый томный вздох имел свой чертов смысл. но глаза — не лгут. никогда. ки хун смотрел. не понимал. не верил. даже не гневался. просто — ничего. где-то в пространстве раздался звук. проигрыватель. противный женский роботизированный голос вещал. всех отпустили. всех. кроме одного. кроме 456-го. его душа — приговор. без срока. — это лучшее, что я могу сделать для вас, ки хун. — отчаянно молвил Хван, и, почти шепча: — лучшее, чтобы не потерять. дуло пистолета пустило свой плод прямо в лоб. ничего больше нет. «игрок 456 выбыл» . . . . . плеск дорогого коньяка в стеклянном с гравировкой стакане. второй, такой же, в некрепко сжавшихся пальцах ки хуна. в нескольких сантиметрах от него — тело ведущего, расслабленное, теребящее сальные волосы раздробленной на несколько частей головы 456-го. запах железа и коньяка — слишком пафосно даже для ин хо. и всё же — он не мог не прикасаться. не изучать. не считывать. тело — как полураспущенная книга, каждая страница которой напоминала о том, кого он потерял, и о том, кем он никогда не был и не смог стать при всём желании. руки прошлись по щекам — ещё тёплым. по ключицам — словно нащупывая под кожей признаки жизни. по шее — той самой, где пульс уже не бился, но память продолжала жить. он опустился ниже. пальцы — дрожащие, заплетающиеся, словно стыдясь своей нежности — собирали изгибы мёртвого живота. изучали мышцы — не в удовлетворении, а в муке. как будто, если запомнит каждую впадину, ки хун вернётся. на миг. на вдох. на дрожание века. хотя-бы. грудная клетка — опустошённая, и всё же притягательная. он наклонялся, отпивал глоток коньяка, и касался губами того, кто больше не мог ответить. не поцелуй, не крик, не отвращение. лишь уважение. ин хо сполз ниже. руки дрожали. не от желания, а от обречённости. он обхватывал бёдра, выглаживал холодные колени, вжимался лицом в живот, в бедро — как собака, нашедшая хозяина мёртвым. лоб протирался о кожу. дыхание срывалось. не только от слёз. всё было запачкано — кровью, коньяком, жаром, оставшимся как послевкусие. почти машинально. не ради чего-то, не чтобы воспользоваться, а чтобы снять барьеры. он хотел чувствовать всё. каждый холодный дюйм. каждую трещину. каждое «уже никогда». всегда был кто-то между ним и этим мужчиной. маска. правила. позиции. дистанции. а теперь — ничего. ни сопротивления, ни пощады, ни взгляда. он лёг рядом. рука ки хуна — тяжёлая, мертвая, и всё равно — он вложил её себе на грудь. пальцы согнулись, словно в обнимку. воображение делало своё. с каждым вздохом голос дрожал. звучал как шёпот в зале с теми, чьи души вознеслись. глухо. обиженно. слишком по-человечески. он сделал всё, что мог. в последний раз провёл рукой по челюсти. по губам. задержался. и, в последний раз - представил, что тот его простил. эти минуты — единственные, когда он мог позволить себе слабость. когда хотел её проявить, в этом была его честь. последний глоток. спирт обрамлял гортань, сжигая. Ин Хо упивался объятиями с холодным тело. звук выстрела эхом раскинулся по комнате. грехи веками будут сжигать ин хо. однако больше больно не будет.