Часть 1
4 июля 2025 г., 15:39
В отличие от Моргена, с лёгкостью заводящего новые знакомства и увлечения, в жизни отстранённого от людей Нахта было только три хобби: курение, ссоры с Ями — и не только с ним, если честно — и… боди-арт.
Иронично, правда? Взгляд привлекают изгибы тел, в голове рисуются уникальные для каждого телосложения картины, но людям не нравится, когда с ними вместо простого глупого разговора о скучных и неважных вещах молчат. А Нахт молчит. Потому что ему нет дела до людей — ему интересно только тело.
Скверный характер легко скомпенсировать талантом, и, о, Нахт определённо чертовски талантливый — и это было единственной ниточкой, связывающей его с другими. Но можно быть сколь угодно талантливым и сколь угодно сильно гореть своим делом — рано или поздно столкнёшься с тем, что в голове пусто, а из-под кисти не выходит ни мазка.
Творческий кризис Нахт ненавидит ещё больше, чем Ями.
Но именно творческий кризис — и даже, вау, не Морген — заставляет выйти из стен квартиры и войти в стены университета, и Нахт, если честно, даже не помнит, на кого учится: не было до этого дела; если посмотреть с этой стороны, то им с Моргеном не очень повезло попасть на разные факультеты.
Морген, встречая его в коридоре, открыто радуется тому, что брат наконец-то решился взяться за ум, но, ха-ха, Морген, ты никогда не потеряешь надежду на то, что из Нахта когда-нибудь получится что-то дельное, даже если всем уже давно ясно, что его случай сто раз как запущен.
Нахт отмахивается. Как и обычно. И ищет свою аудиторию в лабиринтах коридора, хотя на самом деле наворачивает круги, идя в никуда: он всё ещё понятия не имеет, на кого учится и куда ему идти.
Толпа студентов идёт ему навстречу, а Нахт и не думает отойти в сторону: ему плевать, он идёт сквозь них. И взгляд в тот же момент цепляется за… кое-кого.
И Нахт цепляется тоже — рукой за чужую, заставляя парня остановиться и растерянно взглянуть на него.
Фарфоровая кукла. Старая, истёртая временем, с неё сошла часть краски и истёрся лак, но она всё равно привлекает к себе внимание.
— Всё в порядке? — спрашивают у него, но Нахт опускает взгляд на чистую кожу рук, не тронутую временем и не скрытую длинными рукавами — если Бог есть, то он точно причастен к тому, что на этом парне сейчас лишь лёгкая рубашка, — и не может сказать ни слова, хотя и открывает рот. Слов нет — вместо них одни лишь образы, и Нахт смотрит в лиловые глаза, блеснувшие в лучах начинающего садиться солнца, и понимает: отпустить этого человека сейчас будет роковой ошибкой.
— Когда ты свободен? — только и получается спросить.
— Сегодня вечером, — неуверенно отвечают ему, — но…
— Сегодня, — перебивает Нахт. — Приходи ко мне сегодня.
Возражений он не принимает, но возражений и нет: ему только кивают, слегка хмурясь, когда Нахт даёт свой адрес, но он не обращает на это внимания. Чёрт знает, правда, как это всё выглядит со стороны и что о нём думают, но плевать. Главное — он придёт.
Искать аудиторию и отсиживать унылую лекцию неизвестно о чём — лишняя трата времени, Нахт тратит его на то, чтобы вернуться домой пораньше и приготовить краски, а после — набросать корявый эскиз приличия ради, но в нём нет никакого смысла: картина в голове слишком чёткая. Прости, Морген, кажется, ничто не сможет заставить твоего брата взяться за ум, как ты этого желаешь.
Уильям Ванджанс — так его, оказывается, зовут; через полтора часа после того приглашения Морген отправил ему смс с кратким пояснением. А ещё оказывается, что они с Моргеном тесно дружат с первого дня учёбы, и это для Нахта стало неожиданностью. Может, не слушай он рассказы Моргена об университетских днях вполуха, не копался бы сейчас в памяти в поисках редких воспоминаний о том, что да, брат таки нередко рассказывал о нём.
Правда, к чему был его подмигивающий смайлик с пожеланием «хорошо провести время», Нахт понять так и не смог и спрашивать не стал: от греха подальше.
Уильям правда приходит, как раз тогда, когда Нахт начал думать, что стоило пригласить его более… по-человечески? И улыбается. Только после этого внимание обращается на его усталый вид и заметные — даже на этом шраме — мешки под глазами.
Чёрт.
Как же хочется взять в руки кисть.
— Можешь раздеться только до пояса. Я уверен в своих способностях, но не стану задерживать тебя надолго, — говорит он прежде, чем Уильям успевает поздороваться — ненужная формальность, — и закрывает вслед за ним дверь.
— Значит, всё же будешь рисовать? — почему-то со смешком спрашивает Ванджанс, скидывая ветровку с плеч.
— Картины пишут, — раздражённо поправляет Нахт и через пару секунд заминки недоумённо косится на гостя. — А ты что думал?
— Не я. Морген. Он предположил, что ты хочешь… сблизиться, — Уильям улыбается немного неловко, но видно, что его эта ситуация веселит.
А.
Ага.
Вот к чему был тот чёртов смайлик.
Нахт его стукнет.
— Нет, — он жестом зовёт Уильяма за собой и так же жестом просит сесть на стул. — Меня интересует только, как на твоём теле будет смотреться то, что я хочу видеть.
И если… нет, когда всё получится, это будет его лучшая работа.
Там, в коридоре универа, Нахт не обратил внимание, но сейчас, когда Уильям снял рубашку, замечает: тот довольно худой, хотя и не сравнится с болезненной худобой горе-художника, которую он прячет под закрытой одеждой — прячет правда, скорее, покрывающие почти всё тело татуировки, чем незавидное физическое состояние, — и это почти вынуждает поверить, что Уильям и правда хрупкий.
Как фарфоровая кукла.
Он не хочет заниматься реставрацией и скрывать шрам — кому бы пришла в голову такая идиотская мысль? — он хочет привести всё тело в такое состояние, потому что весь вид этого человека будто кричит о том, что именно этого ему и не хватает.
И Нахт пишет.
Тёмными красками по бледной коже, аккуратными мазками кисти по плечам и груди, и так жалеет, что не может рисовать везде и сразу. Нахт никогда не показывал, что открыт к разговорам, но с ним всегда пытались заговорить — Уильям пытается тоже. Но яркий образ результата в голове перетягивает на себя внимание, и Нахт игнорирует всё, что ему говорят. Плевать: он просто хочет дать свободу своим идеям. Ему нет дела до того, насколько грубо и некультурно он себя ведёт, потому что он никогда не встречался с одними и теми же людьми дважды. Не в такой обстановке.
Он заставляет краску облезть с плеч, грубо стирает лак со слегка выступающих рёбер и ведёт тонкие-тонкие трещины от изгиба шеи до острых скул, и лишь тогда, придерживая чужую голову за подбородок, чтобы держать её под нужным углом, замечает, что от него не отрывают взгляда.
Но из потока выбивает не это.
Нахт понимает, что улыбается.
И почему-то Уильям этому удивлён.
Но когда он вопросительно поднимает бровь, тот с натянутой улыбкой едва качает головой. Ну и ладно. Нахт готов поспорить на то, что будет стабильно отсиживать все пары в универе, что у Уильяма вагон и маленькая тележка разнообразных загонов насчёт своей внешности, но такие люди любят слушать слепых идиотов с языком без костей больше, чем тех, кто не видит в них уродства.
Нахт такой же.
Больше Уильям ничего не говорит, хотя Нахт не уверен: он снова погрузился в результат. И после завершающего мазка кисти некоторое время остаётся стоять на коленях, таращась на исписанное тело перед ним, как баран на новые ворота.
Он закончил, но, Боже, ему так мало.
Поднимается он неохотно. Неохотно откладывает кисть и неохотно ставит краски на стол. Но охотно подкатывает к Уильяму ростовое зеркало, чтобы тот рассмотрел себя во всей красе, пока Нахт убирает все инструменты.
— Это… потрясающе, — слышится на выдохе, и Нахт довольно усмехается. Конечно это потрясающе. Один-единственный шрам на чистом теле действительно выделяется и, возможно, действительно не очень красиво. Но в сочетании с такими же, разросшимися по всему телу, выглядит очень гармонично. Жаль только, что… — Краска смоется быстро, да?
Нахт наконец смотрит на Уильяма. И мгновенно забывает, о чём тот спросил.
Да. Это и правда потрясающе. И правда гармонично. И правда лучшая его работа.
Уильям не может оторвать взгляд от себя в зеркале, касается поверхности кончиками потрескавшихся — с руки Нахта, конечно же, — пальцев, а Нахт… не может оторвать взгляд от Уильяма. От того, как он смотрит на своё отражение. Будто не верит, что это правда он. Будто увидел то, как видел его всё время сам Нахт — хотя, впрочем, так и есть.
Нахту знаком этот взгляд. Когда-то он его видел в зеркале.
— Спасибо, — улыбается Уильям, смотря Нахту в глаза. В горле странно пересыхает.
— Да не за что. Я всё равно делаю это для себя. Если хочешь… — почему-то срывается с языка, и Нахт осекается, но понимает, что отступать уже поздно. Взгляд лиловых глаз он отчего-то не выдерживает и отворачивается, разглядывая аккуратно разложенные баночки с красками. — В следующий раз нарисую хной. Она держится недели три. Могу и на всём теле.
Уильям задумчиво смотрит на своё отражение, и Нахт начинает проклинать себя за то, что вообще это предложил. Какова вообще вероятность, что он согласи?..
— Хочу.
Нахт замирает.
И усмехается.
— А выдержишь? Сидеть придётся раза в два дольше.
— В прошлом семестре я позировал для Рилла.
Оу.
Как ему не повезло попасться под руку этому сверхактивному человеку, который не может успокоиться, пока не сделает сотни набросков одной и той же картины в поисках своего идеала.
— Убедил.
***
— Он согласился. Поверить не могу, — Нахт выдыхает облако дыма от сигареты в небо, стоя на балконе. — Честно? — Ями делает то же самое. — Я тоже. Не представляю, каким приворотом ты его отпоил. — Заткнись, — ворчит Нахт, ероша собственные распущенные волосы. — Спокойнее, братец, — Морген с улыбкой касается его плеча, и Нахт недовольно на него косится. — Главное — продолжай в том же духе. — Не говори так, будто я пытаюсь к нему подкатить. И Морген делает жест закрывания рта на замок и поспешно ретируется с балкона в комнату, потому что, как бы Нахт ни любил брата, кинуть в него что-то тяжёлое — в его случае — пепельницу — он бы сейчас не постеснялся. — Что? — раздражённо спрашивает Нахт у Ями, который почему-то на него пялится. — Тоже считаешь, что я на него запал? — Ни в коем случае, — на полном серьёзе отвечает тот, но огонёк надежды гаснет в тот же момент, когда Ями не сдерживает смех. Нахт тяжело вздыхает, опираясь головой на сложенные руки. Может, эти двое не так уж и неправы…
