Three Years of Silence

Дождь в Сеуле был не стихией, а наказанием. Холодные иглы впивались в кожу, сливая неоновые вывески района Итэвон в мутное, ядовитое месиво. Джиён стоял под подтекающим козырьком элитного и приватного бара, куря уже третью сигарету подряд. Пальцы в кожаных перчатках дрожали не от холода. От пустоты. Три года. Тысяча девяносто пять дней с тех пор, как Сынхён ушел. Не из жизни – из его жизни. Из группы, из их дуэта «GD&TOP», из их прокуренных ночных разговоров, где слова были лишними. Ушел молча. Игнорировал звонки. А Джиён… Джиён бегал. Концерты, альбомы, мода, бесконечная погоня за новым, чтобы заглушить старую боль. Но сегодня… сегодня заглушить не получалось. Боль вырвалась наружу, острая и гниющая, как ржавый гвоздь в груди. И вот он здесь. В баре, где пахло дешевым пивом, потом и отчаянием. И рядом – он. Незнакомец. Высокий, накачанный, с нагловатой ухмылкой и слишком цепкими руками. Говорил что-то пошлое, про «одинокого принца». Джиён тупо смотрел сквозь него. В голове – только одно имя. Сынхён. Сынхён. Сынхён. – …тебе явно нужно расслабиться, красавчик, – голос незнакомца был как наждак. Его рука легла на бедро Джиёна, скользнула слишком высоко. – Я знаю, как помочь. У меня… Джиён не оттолкнул. Что-то внутри оборвалось. Чувство самосохранения? Гордость? Все растворилось в усталости и желании забыться хоть на минуту. Пусть будет этот никто. Пусть будет больно по-другому. Он закрыл глаза, позволяя наглым пальцам впиваться в кожу сквозь тонкую ткань джинс. Еще секунда, и он бы пошел за ним в туалет или в вонючее такси. Еще секунда… Ее не было. Раздался глухой удар, похожий на падение мешка с мокрым песком. Цепкие руки слетели с Джиёна. Он открыл глаза. Незнакомец лежал на мокром асфальте, корчась и хрипя, держась за живот. Над ним, как грозовая туча, стоял он. Сынхён. Он был в черном – простые треники, мокрая от дождя толстовка с капюшоном, надвинутым на лоб. Но даже в полутьме, даже через три года молчания Джиён узнал бы эти плечи, этот резкий угол скулы, этот взгляд. Только взгляд был незнакомым. Не пустым, не отстраненным, как в редких СМС. В нем бушевал ад. Гнев? Ярость? Боль? Все вместе. Он дышал тяжело, через стиснутые зубы, сжимая кулаки. На костяшках – ссадины и кровь. Его. – Ты… – начал Джиён, голос сорвался. Сынхён не дал договорить. Он шагнул к лежащему, наклонился. Незнакомец попытался отползти, залепетал что-то испуганное. Сынхён схватил его за шиворот, приподнял как тряпку. – Видишь его? – его голос был низким, хриплым, как никогда. Он тряхнул незнакомца, заставив того застонать. – Видишь, мразь? Это мое. Только мое. Прикоснешься снова сломаю все, что шевелится и не шевелится. Понял? Незнакомец что-то мычал, кивая с безумной скоростью. Сынхён бросил его обратно в лужу. Потом повернулся к Джиёну. Тот стоял, прислонившись к стене бара, не в силах пошевелиться. Дождь стекал по его лицу, смешиваясь с чем-то соленым на щеках. Шок. Гнев. Неверие. – Три года, – прошипел Джиён, голос дрожал от накатившей ярости. – Три года игнорировал! Три года молчал!... А теперь… теперь ты появляешься? Чтобы...Чтобы кого-то избить?! Чтобы что?! Ты с ума сошел, Чхве Сынхён?!... Сынхён не ответил. Он просто шагнул к нему. Быстро. Решительно. Его глаза горели тем же адским огнем, но теперь направленным только на Джиёна. В них не было оправданий. Только неистовая, дикая злость. Он схватил Джиёна. Не за руку. За талию. Резко, грубо, перекинул через плечо, как мешок. Воздух вырвался из легких Джиёна от неожиданности и удара животом о твердое плечо. – О-Отпусти! Сука, отпусти!... – заорал Джиён, отбиваясь кулаками по спине, по бокам Сынхёна. Тот не реагировал. Он просто понес его. Прочь от бара. Прочь от лежащего в луже незнакомца. Прочь от света фонарей в темный, узкий переулок между зданиями. Дождь хлестал сильнее. – Ненавижу тебя!... – выкрикнул Джиён, истерично, чувствуя, как слезы душат его. – Пусти! Я тебя ненавижу!... Сынхён остановился. Глухо. В глухом углу переулка, где пахло мусором и сыростью. Он сбросил Джиёна с плеча. Тот едва удержался на ногах, спина больно ударилась о кирпичную стену. Прежде чем он успел вдохнуть для нового потока ругательств, Сынхён навалился на него всем телом. Руки Сынхёна впились в стену по бокам от его головы, запирая. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Дождь стекал по лицу Сынхёна, по его сжатым челюстям, по глазам, в которых бушевала буря. – Ненавидишь?... – прошипел он. Голос был сломанным, хриплым от эмоций. – Отлично. Ненавидь. Кричи. Бей. Делай что хочешь. Но… – он наклонился ближе, его дыхание обожгло кожу Джиёна, – …никогда. Слышишь? НИКОГДА не позволяй таким тварям прикасаться тебе. Их взгляды скрестились. Ярость Джиёна встретила ярость Сынхёна. Три года обиды, боли, недосказанности – все вырвалось наружу в этом немом крике. И тогда Сынхён набросился. Не кулаком. Губами. Поцелуй не был нежным. Он был атакой. Поглощением. Наказанием и притязанием одновременно. Губы Сынхёна грубо прижались к губам Джиёна, зубы стукнулись. Джиён попытался оттолкнуть, закричать, но Сынхён поймал звук своим ртом. Его язык настойчиво требовал входа. Это был поцелуй-захват, поцелуй-заявление. Грубый, влажный, полный дождя, крови с его костяшек и невысказанных за три года слов. Джиён сопротивлялся секунду. Потом что-то внутри сломалось. Не сопротивление. Стена. Гнев сменился чем-то другим – диким, отчаянным, таким же первобытным, как этот поцелуй. Он вцепился в мокрую толстовку Сынхёна, не отталкивая, а притягивая. Ответил поцелую с той же яростью. Кусая, царапая губами, впиваясь пальцами в его спину. Три года тоски, три года вопросов без ответов, три года пустоты – все вылилось в этом жестоком, влажном, дождевом соединении губ. Они дышали друг в друга, боролись языками, гранича с болью. Слезы Джиёна смешивались с дождем на их лицах. Сынхён прижимал его к стене всем весом, как будто боялся, что его сдует ветром, если ослабит хватку. Его руки соскользнули со стены, обхватили Джиёна за талию, прижали еще ближе. Когда поцелуй наконец прервался, они стояли, тяжело дыша, лоб в лоб. Пар от дыхания смешивался в холодном воздухе. Губы Джиёна горели, были слегка распухшими. Глаза Сынхёна, еще минуту назад полные ярости, теперь горели другим огнем – темным, голодным, бесконечно усталым. – Почему? – выдохнул Джиён, голос был хриплым, разбитым. – Почему молчал? Почему… почему сейчас? Сынхён не ответил сразу. Он прижал лоб ко лбу Джиёна, закрыл глаза. Его руки дрожали на его талии. – Молчи... – прошептал он так тихо, что слова едва пробивались сквозь шум дождя. – Просто помолчи, Джиди... Он не объяснил почему. И Джиён не стал спрашивать. Не сейчас. Сейчас он видел боль в его глазах. Такую же глубокую, как его собственная. Слышал дрожь в его руках. Чувствовал его – настоящего, живого, здесь. Сынхён снова наклонился. На этот раз поцелуй был другим. Медленным. Глубоким. Изучающим. Не захватом, а возвращением. В нем была горечь трех лет, ярость от увиденного в баре, и бесконечная, изматывающая тоска. Джиён ответил, обвивая руками его шею, впуская его вкус, его дыхание, его боль обратно в свою жизнь. Они стояли в темном переулке под ледяным дождем, прижимаясь друг к другу так сильно, как будто пытались стереть три года пустоты за одну минуту. На асфальте у выхода из переулка лежал забытый незнакомец, но они уже не помнили о нем. Было только двое. И долгая, трудная дорога назад – к тому, что когда-то было 'GD&TOP', а теперь было просто Джиён и Сынхён. Слишком поздно? Слишком рано? Они не знали. Знало только небо Сеула, проливавшее на них свои холодные, очищающие слезы.