Вынужденные

Мелек вошла в комнату, словно стараясь не оставлять после себя ни шума, ни дыхания. Её лицо было спокойным, почти отрешённым. Ни слёз, ни гнева — только усталость, которая растекалась по телу с каждым шагом, словно горькое вино. Переодевшись, она легла, не включая свет, и тут же отвернулась к стене. Как будто если достаточно долго смотреть в пустоту, можно забыть обо всём, что сегодня произошло. Забыть себя, Кайю, эту ночь. Прошло десять минут. Дверь открылась и закрылась так тихо, что она едва уловила этот звук. Но сердце всё равно отозвалось. Он вошёл. Мелек не шевельнулась. Но когда его шаги стихли и она услышала, как скрипит пол у изголовья, всё-таки повернулась. — Ну что там? — спросила почти шёпотом, глядя на его силуэт. Кайя сел на край кровати. Он выглядел чужим в этой ночной тени — спина сгорблена, руки висят вдоль тела, словно он держит на себе груз, которого не видно, но он страшно тяжёл. — Мине ушла, — сказал он, не глядя на неё. — Брат выгнал её. Тишина будто замерла. Потом, едва слышно, но с ясно читаемой болью в голосе, Мелек произнесла: — Если Зеррин будет беременна именно от тебя… и у неё будет сын… Садакат-ханым тоже приведёт её сюда? Вопрос прозвучал как удар. Не по нему, а по ним обоим. Он опустил голову, будто хотел укрыться от этого вопроса, как от стрелы. Его губы едва дрогнули. — Мелек, — он проглотил ком в горле, — давай не будем сегодня ссориться. Прошу. Я итак ужасно устал. Он не сказал, что у него нет ответа. И она не стала настаивать. Слишком много боли было сказано — и тем, что он умолял, и тем, что она спросила. — Ладно, — выдохнула она, отводя взгляд. — Не будем опять ссориться по этому поводу. Она повернулась к стене. Он остался сидеть на краю кровати ещё немного, а потом встал, устало сбросил рубашку и лёг на свой диван. Спиной друг к другу. Как будто между ними снова выросла стена — невидимая, но холодная и каменная. Только утром они были вместе, рядом, искренне, по-настоящему. Только утром они думали, что, может быть, всё начинается сначала. А теперь… Теперь всё снова рушилось. Снова двое, которые любят друг друга до дрожи, лежат по разные стороны своей боли. И снова — тишина, вместо слов. Тишина комнаты была плотной, вязкой. Тикали часы. Где-то вдалеке перекликались ночные птицы, а в сердце — будто застряла заноза. Время шло, но сон не приходил. Мелек лежала, не двигаясь, не дыша — только смотрела в тень, разлитую по стене. Рядом на диване, на своём вечном расстоянии, спал Кайя. И даже во сне, казалось, он боролся — с собой, с прошлым, с ней. Спустя долгое, мучительное время, Мелек осторожно села. Медленно спустила ноги с кровати. Подошла к дивану. Кайя спал, но как-то неровно, тревожно. Его рука соскользнула, словно вот-вот что-то выпустит из пальцев. Она молча укрыла его пледом, поправила ворот рубашки. И смотрела. Долго. Как будто это была последняя возможность сохранить в памяти его лицо в покое, без боли, без тяжести в глазах. Потом она вышла. Ночной воздух был прохладным, сыроватым. Во дворе всё спало, только лёгкий ветер покачивал ветви деревьев, словно тоже пытался найти покой. Мелек остановилась под навесом. Закрыла глаза и глубоко вдохнула. Просто быть. Просто не плакать. — Мелек, — услышала она. Она повернулась. Из тени, как будто ждал этого момента, вышел Джихан. В халате, с усталым лицом. Взгляд — мягкий, наполненный сожалением. — Прости, — сказал он тихо, подходя ближе. — За слова мамы. За всё то, что она вливает в тебя — этот яд. Я правда… Мне очень жаль. Мелек посмотрела на него. Не было ни злости, ни упрёка. Только грусть — зрелая, уставшая. — Она делает несчастными не только нас, брат Джихан. — сказала она. — Но и себя. Такое одиночество, такая злость… не рождаются просто так. — Она на секунду замолчала. — Невестка Алья была очень расстроенной. Как она сейчас? Джихан кивнул. — Ей лучше. Она крепче, чем кажется. Просто… слишком многое накопилось. И… я оказался на месте Кайи. — Он тяжело выдохнул. — И теперь я понимаю. Мелек… ни он, ни я — не виноваты в том, что было. Это случилось до вас. До любви. До выбора. Мелек отвернулась к тёмному саду. — Виновны или нет — это ничего не меняет, — тихо сказала она. — Главное — результат. А он причиняет боль. И мне… и невестке. И, возможно, вам. Надеюсь… вы оба сумеете решить это. Не разрушив то, что ещё можно сохранить. Джихан молчал. Потом кивнул — серьёзно, с уважением. — Спасибо, Мелек. За то, что несмотря на всё… ты остаёшься настоящей. Она ничего не ответила. Просто снова посмотрела в ночь. Джихан стоял рядом, но не давил, не торопил. Его голос, когда он снова заговорил, был низким, тёплым — тем голосом, которым в этой семье редко кто говорил впрямую, но который рождался только в настоящих, человеческих моментах. — Мелек, — произнёс он мягко, — чтобы бы ни говорила мама… ты — Альбора. Ты — часть этой семьи. И каждый в этом доме считает тебя своей. Родной. Не по статусу, не по браку… а по сердцу. Она медленно обернулась. В глазах всё ещё была осторожность. Всё ещё была боль. А он продолжил: — И особенно — Кайя. Он столько времени страдал, Мелек. Когда в детстве потерял тебя… он, может, и не говорил, но я видел. Как он искал. Как ждал. Как боялся вспоминать, но ещё больше — забыть. — Джихан опустил взгляд, вздохнул. — И я… не хотел бы снова видеть его одиноким. Он этого не выдержит. Мелек смотрела в его глаза. Долго. Словно внутри неё шёл целый диалог — между обидой и пониманием, между горечью и верностью. Затем она медленно кивнула. — Я не знаю, смогу ли идти дальше, — сказала она честно, не пытаясь выглядеть сильнее, чем была. — Всё будто рушится. И сердце устаёт. Но… — она сделала паузу, опустив глаза к своим ладоням, — я знаю одно. Я со всех сил постараюсь не бросить его. Джихан чуть улыбнулся. Тепло. По-мужски. Как человек, который понял, что с этой женщиной его брат — не один. Утро пришло тихо. Без слов, без движения — как будто дом сам не решался разбудить своих обитателей. Сквозь полуоткрытые шторы в комнату Мелек мягко пробивался свет. Она проснулась медленно, без рывка — просто открыла глаза и долго лежала, прислушиваясь к пустоте. Кайи не было. Комната дышала его отсутствием: аккуратно заправленный диван, плед, сложенный на подлокотнике, тишина — такая, какая бывает только после бурной ночи. Мелек села, провела рукой по волосам. Ни боли, ни облегчения — только усталость и сдержанность. Всё было ровным, сдержанным, как будто внутри неё случилась тишина, а не буря. Она встала, умылась холодной водой, затем аккуратно переоделась в простую уличную одежду — светлый лён, длинная юбка, лёгкая рубашка. Всё — скромно, удобно, без излишков. Сегодня был важный день. День снятия швов. Символическая точка. Может быть, начало. Когда она вышла во двор, солнце уже освещало каменную дорожку и белые стены особняка. Возле ступенек стояла машина. Дверца уже была открыта. Кайя стоял рядом, в простой рубашке, с напряжённым лицом, будто собирался на бой. Но голос его прозвучал спокойно, даже мягко: — Я отвезу тебя в больницу. Мелек посмотрела на него. На мгновение их взгляды встретились — в нём не было ни давления, ни требований. Только предложение быть рядом. По дороге. Просто рядом. Она не сказала ничего. Только кивнула. И молча села в машину. Машина ехала в гнетущей тишине. Двигатель тихо урчал, улицы мелькали за окном, но внутри салона — ни слова, ни взгляда. Мелек сидела, прижавшись к дверце, смотрела в окно, будто искала в городской суете что-то устойчивое, за что можно уцепиться. Кайя держал руль крепко, взгляд сосредоточен на дороге, но плечи его были напряжены, словно каждое мгновение давалось с усилием. Когда машина плавно свернула на парковку у больницы и остановилась, Мелек сразу же открыла дверь. Не проронив ни слова, она вышла, медленно, не торопясь. Кайя вышел следом. Она обернулась к нему — не раздражённо, не холодно, но устало. — Ты тоже пойдёшь? — спросила она тихо, без интонации. Как будто это уже не имело значения. Кайя встретил её взгляд. — Либо я, либо охрана, — спокойно ответил он, без нажима, как факт. Мелек закатила глаза, чуть качнув головой. Ни капли театральности — просто выражение той самой усталости, что давно копилась внутри. Она отвернулась и пошла вперёд, по дорожке к стеклянным дверям больницы. Кайя не отставал. Шёл рядом, чуть позади. Молчал. В больничной палате было прохладно и стерильно. Белый свет дневных ламп, шелест бумаги, запах антисептика — всё это напомнило Мелек первые дни после ранения. Тогда боль пронзала плечо до тошноты, а сейчас — только лёгкая пульсация, будто всё происходило в другой жизни. Врач, мужчина лет пятидесяти, с уверенными движениями снял последние швы. Он работал молча, сосредоточенно, потом откинулся назад, взглянул на результат и удовлетворённо кивнул. — Заживление идёт очень хорошо, — сказал он. — Шов ровный, чистый. Повязки накладывались грамотно. Это многое упростило. Я бы даже сказал — помогло ускорить процесс. Видно, человек знал, что делал. Мелек слушала, не поднимая глаз, и лишь едва заметно — внутренне, в уголках губ — улыбнулась. Все повязки. Все перевязки. Все моменты, когда она кусала губы от боли и сдерживала дыхание — всё это делал он. Кайя. Молчаливый. Аккуратный. Осторожный, даже когда был зол. Она не сказала ни слова. Просто кивнула врачу. Но внутри, глубоко, что-то дрогнуло — не боль, не благодарность даже, а что-то другое. Тихое признание. Коридор больницы был тихим и прохладным, пахло чистыми полами и слабым запахом спирта. Мелек вышла из кабинета врача с ровным лицом, прижимая к груди свежую справку и маленький пакет с марлевой повязкой, которую выдали “на всякий случай”. Рана больше не болела. Только лёгкая тянущая память об этих днях. Она сделала несколько шагов по коридору — и увидела его. Кайя стоял у окна. Телефон прижат к уху, брови сведены, пальцы другой руки нервно теребили край рубашки. Лицо было жёстким, словно напряжение пронзало его изнутри. Он не заметил её сразу. Мелек подошла ближе, остановилась рядом. — Что случилось? — спросила она осторожно, едва выше шёпота. Кайя словно проснулся. Он резко сбросил звонок, медленно опустил телефон, посмотрел на неё. Его глаза были тёмные, хмурые, будто за ними копилась гроза. Он выдохнул, тихо, но глухо: — Озкан умер… На мгновение всё вокруг замерло. Коридор с его лампами, ровными плитками и звуками шагов вдали — всё исчезло. Остались только они двое и это одно имя, упавшее между ними, как нож. Мелек не знала, что сказать. Не знала, как реагировать. Она лишь смотрела на него. На лицо, в котором будто что-то резко и безжалостно сдвинулось. Небо было затянуто серыми тучами, как будто само небо отказывалось принять эту смерть в ясный день. Земля под ногами была влажной, трава тяжёлой, а воздух — густым от слов, которых никто не говорил. Похороны Озкана проходили скромно, но с особенной тяжестью. Не потому что он был любим — а потому что с его смертью что-то бесповоротно уходило из прошлого. Из той самой части, что причиняла боль, но всё ещё была жива. На кладбище собрались немногие. Родственники, несколько стариков из деревни, охрана. В стороне стояли Кайя, Джихан, Нарэ и Мелек. Алья пришла позже, сжата, в тёмной косынке, ни с кем не разговаривала. Лицо её было закрытым, но внутри — жёг огонь. И вдруг — посреди молитвы, тишины, общего напряжения — появилась она. Мине. В чёрном пальто, с безупречной укладкой, будто пришла не на похороны, а на сцену. Её появление было холодным, шумным, будто кто-то ворвался в чужую боль без разрешения. И первым, к кому она подошла, была Алья. — Алья, это ты подговариваешь Джихана забрать ребенка у меня? Зачем ты это делаешь? Я не смогу бросить своего сына. Алья сжалась, но молчала. Рядом резко шагнул Джихан, но Мелек оказалась ближе. Она встала между ними, твёрдо, как стена. — Сейчас не время и не место, — спокойно, но с холодом в голосе сказала она. — Уйди, Мине. Мине смерила её взглядом — надменно, но не ответила. Отступила, прошла чуть дальше, будто не хотела уходить, пока её не заметят все. Тем временем Нарэ пошатнулась. На лице её была не просто печаль — была физическая усталость. Слабость. Мелек тут же подхватила её под руку, обняла за плечи. — Прости… — прошептала Нарэ, цепляясь за неё. — Я немного останусь. Просто чуть-чуть… Я должна была… Проститься. — Конечно, — так же тихо ответила Мелек. — Я рядом. Когда тело Озкана опустили в землю и первые лопаты земли ударили по крышке гроба, люди стали расходиться. Кто-то уходил в молчании, кто-то сдерживал слёзы. Только Нарэ всё ещё стояла, глядя на свежую землю. Алья молча прошла к машине. Джихан проводил взглядом жену, кивнул Кайе. Все постепенно разъезжались. Только ветер оставался на кладбище — холодный, горький. Вечер опустился тяжело, как камень в грудь. Дом был погружён в полутьму — никто не включал яркий свет, будто громкие лампы были сейчас неприличны, будто слишком больно освещать лица, в которых всё отражалось без слов. В гостиной царила тишина. Лишь тикали настенные часы, да в камине лениво потрескивали угли. Все были здесь — как будто сама судьба собрала их вместе, чтобы сказать то, что не может больше ждать. Садакат сидела в кресле, плотно укутавшись в шерстяной платок. Лицо её было суровым, но в глазах — тревога. Нарэ устроилась у подлокотника, выпрямив спину, несмотря на боль. Алья — рядом с ней, обхватив ладони, как будто держала себя в руках через физическое усилие. Мелек сидела на краю дивана, взгляд опущен, пальцы сжаты. Джихан стоял, облокотившись на каминную плиту. Кайя — у окна, молча смотрел в темноту. Тишину нарушил только Джихан. — Стало известно местоположение Хамады. В комнате будто резко похолодало. Никто не ответил сразу. Только Нарэ чуть дернулась, будто не готова была услышать это в такой вечер. Джихан продолжил, глядя прямо: — Завтра мы с Кайей и Шахином уезжаем. Через границу. В Сирию. Алья резко повернулась к нему: — Завтра? — Всё готово, — вмешался Кайя, не отрываясь от окна. — У нас есть узкое окно. Потом будет поздно. — И ты собирался просто… сказать это вот так? — Садакат подняла голову. — Словно сообщаешь о деловой поездке? — Мы не хотели говорить раньше, — тихо сказал Джихан. — Пока не было уверенности. Сейчас она есть. Нарэ молча встала, с трудом, но уверенно подошла к брату. Она смотрела на него снизу вверх, глаза блестели. — Значит, вы идёте туда… чтобы закончить это. — Чтобы не дать начаться чему-то худшему, — кивнул Джихан. — И вы все трое… — прошептала Мелек, наконец поднимая взгляд. — Да, — спокойно ответил Кайя, теперь повернувшись к ней. Их взгляды встретились, и в этом столкновении было всё: страх, вина, невозможность остановить и нежелание терять. — Мы не можем оставить это на других, — сказал он. — Это наш враг. Наш след. И наш долг. Молчание повисло, глухое, как удар. Только сердце у каждого забилось быстрее. И никто не знал, кого из них они увидят через неделю. Гостиная, всё ещё наполненная напряжением после новости о завтрашней поездке, наконец начала немного оттаивать. Стол был накрыт — еда остывала, пар поднимался из чаш, и в доме впервые за день запахло чем-то домашним, живым. Кто-то из женщин начал разливать чай, кто-то поправлял салфетки. Молчание было не уютным, но терпимым. Казалось, они вот-вот сядут за ужин, как будто можно хотя бы на час забыть про завтра. И вдруг дверь открылась. На пороге появился один из людей Альборы — крепкий мужчина, в кожаной куртке и с осторожным выражением лица. Он кивнул всем в знак уважения и сразу же обратился к Садакат: — Госпожа, колыбельную только что доставили. Поставили, как вы и велели, на самый верхний этаж. Все замерли. — Какую… колыбельную? — резко спросил Джихан, медленно поднимаясь с места. Его голос был сдержан, но в нём уже закипал гнев. Человек Альборы чуть опешил, но ответил: — Колыбельная, которую госпожа Садакат заказала у мастера. Сказали поставить наверху, в детской. — Убери её! — голос Джихана резко взвился. — Скажи мастеру, чтобы забрал её обратно и шёл прочь отсюда! Мужчина замер. Все в комнате повернулись к Садакат. Она сидела, не пряча лица, не боясь. — Какая колыбельная, мама?! — Джихан уже почти кричал. — Зачем она в нашем доме? Садакат медленно встала. — Для твоего ребёнка, Джихан. — Что?! — шаг к ней. — Ты вообще понимаешь, что говоришь?! — Этот ребёнок будет жить здесь, — твёрдо, холодно. — И вырастет в этом доме, как и ты. И в этот момент в комнату вбежал Джихан-младший. Он слышал последние слова. В глазах — непонимание, испуг. — Будет ребёнок?.. — Он смотрел прямо на отца. Все в комнате будто окаменели. Садакат повернулась к мальчику, и с намеренной жёсткостью, с тем тоном, который ранит, произнесла: — Да. Будет ребёнок. Алья вскрикнула и тут же бросилась к сыну, опустившись перед ним на колени, обняла его. — Нет, нет, мой хороший… — У тебя будет ребёнок?.. — Джихан-младший спрашивал у неё, вцепившись в её плечи, задыхаясь. — Ты? У тебя?.. Садакат стояла, не отводя взгляда. — Нет. У твоей матери — не будет. Будет ребёнок от другой женщины. — Папа! — выкрикнул мальчик, лицо покраснело, дрожали губы. — Я не хочу брата! Ты же обещал! Ты же говорил, что я у тебя один! — Дениз… — Алья пыталась удержать его, но он плакал. Плакал по-настоящему, надрывно, громко, как только может ребёнок, преданный своей безопасной правде. — Папа!! Ты говорил!! — Он кричал, и всё внутри у всех сжималось. — Я не хочу! Не хочу! Забери обратно! Я не хочу брата! Алья прижала его к груди и увела, почти на руках, унося боль вместе с плачем. И как только за ней захлопнулась дверь, начался настоящий ураган. — Что ты делаешь?! — Джихан кричал на мать, как будто только сейчас рухнули все границы. — Что ты говоришь?! Это ребёнок! Ты понимаешь, кого ты сейчас ударила?! — Я говорю правду! — выкрикнула Садакат, лицо побелело. — А вы все прячете голову в песок! Этот ребёнок — часть нашей крови! — Хватит! Молчи! — Джихан шагнул к ней, и руки его дрожали. — Молчи, мама! Я тебя умоляю! Не заставляй меня… Он был в ярости. Почти на грани. Все бросились к нему — Нарэ, Мелек, Кайя, Джихан с трудом удерживал себя, но голос был срывающимся: — Пусть Аллах заберёт мою душу… чтобы ты, мама, — он смотрел прямо в глаза, — почувствовала боль утраты своего ребёнка. В комнате наступила тишина. Гробовая. Только дыхания, только гул крови в ушах. Кайя, не говоря ни слова, крепко взял брата за плечи, отвёл прочь из комнаты, не дав ему разрушить всё окончательно. А Садакат осталась стоять. Одна. Слова Джихана будто прошли сквозь неё — но она не упала. Только в глазах впервые появилась тень страха. Гостиная осталась натянутой, как струна. После того, как Кайя увёл Джихана, никто не знал, как дышать. Словно воздух стал тяжёлым, как пепел, и каждым вдохом можно было только обжечься. Но молчание длилось недолго. — Как ты могла сказать это ребёнку?! — голос Нарэ сорвался, высокий, гневный. Она шагнула к Садакат, лицо её вспыхнуло. — Как ты могла сказать это Джихану?! Ты знаешь, что он чувствует?! Знаешь, через что проходит Алья?! — А ты что, хочешь, чтобы этот ребёнок рос в тени?! — Садакат стояла прямо, не отступая. — Чтобы он был проклят с рождения?! Этот дом должен знать, что у него будет будущее, кровь Альборы, а не… — Не что? — Мелек резко подняла голову. — Говори. — В этом доме, — с нажимом произнесла Садакат, — слово не дают детям убийцы. Комната будто упала в бездну. Всё стихло. Даже ветер за окном умолк. Мелек нахмурилась, непонимающе. — Что вы… что вы сейчас сказали? Нарэ молчала, но руки её дрожали. Алья появилась в дверях, с побледневшим лицом. Кайя вернулся за ней, и теперь стоял, как вкопанный. Все молчали. Садакат не отводила глаз. — Ты не знаешь? — в голосе — ни насмешки, ни жалости. Только жёсткая уверенность. — Твой отец… может быть убийцей Борана. Слово “убийцей” ударило, как пуля. Прямо в грудь. В лицо. В память. — Нет… — прошептала Мелек, отступая на шаг. — Нет, не может быть… — Мы пока не знаем точно, — добавила Садакат. — Но всё ведёт к нему. Это выяснится. Скоро. — Нет… — губы Мелек дрожали. — Вы ошибаетесь. Вы… вы всё путаете. Она посмотрела на Кайю. — Скажи, что это не правда. Скажи! Но Кайя стоял молча. В его лице было столько боли, сколько она ещё не видела. — Мелек… — тихо прошептал он. — Пойдём… — Нет! — она резко вырвалась, дыша уже судорожно. — Нет, я не пойду, пока она не объяснит! Что она сказала?! Почему вы молчите?! Садакат снова произнесла: — Твой отец может быть замешан в смерти Борана. Мелек не услышала конца фразы. Она уже была не здесь. Всё поплыло перед глазами. Комната стала расплывчатой, стены отдалялись, голоса звучали как из-под воды. — Мой папа… — прошептала она, будто сама себе. — Мой папа не сделает такого. Он… он же добрый… он же… он… Она медленно развернулась, будто во сне, пошатываясь. Ни на кого не смотрела. Никому не ответила. И вышла. Шаг за шагом — тихо, как будто душа её отделилась от тела и шла первой. Комната встретила её тишиной. Знакомая, их с Кайей комната — такая теплая, пропитанная запахом его рубашек, свежего крема и мятного чая, вдруг показалась чужой. Словно кто-то вычеркнул все воспоминания, и теперь здесь осталась только пустота. Мелек шагнула внутрь, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Глаза бегали по предметам: плед, тумбочка, книжка на подоконнике. Всё как было. Но всё — уже не то. Руки дрожали. Она сжала ладони в кулаки — не помогло. Ноги подкосились, и она села на край кровати, как будто упала. — Это… неправда… — прошептала она в пустоту. Слова Садакат звенели в голове, как набат. Убийца. Отец. Убийца. Отец. Мелек встала. Закружилась. Подошла к комоду. Открыла ящик. Где-то под косметичкой и расчёской был телефон. Нашла. Схватила. Пальцы тряслись, но она всё равно ввела номер. — Папа… — голос её дрожал. — Папа, только возьми… пожалуйста, просто возьми трубку… Сигналы. Один. Второй. Третий. Пальцы уже сводило, но она не отрывала телефон от уха. Стук сердца становился всё громче, будто заполнял всю комнату. — Папа… скажи, что это не правда… скажи, что ты не мог… не мог… Слёзы начали катиться по щекам. Тихо, беззвучно. Как будто и плакать — тоже стыдно. Она опустилась на пол, прямо у кровати. Телефон всё ещё был прижат к уху, как спасательный круг. Сигнал пропал. Пошла голосовая почта. Мелек отключила звонок. Долго смотрела на экран, как будто он сейчас ответит ей. Объяснит. Всё отменит. — Ты не мог, — прошептала она. — Ты не мог… ты не мог убить. Ты не мог оставить женщину без мужа, ребенка без отца… Тело задрожало крупной дрожью. Она обняла себя руками и впервые за долгое время ощутила настоящий страх. Не перед домом, не перед Альборами, не перед враждой. А перед тем, что в человеке, которого она всю жизнь называла папа, могло быть нечто, что она никогда не увидит глазами — но теперь никогда не сможет не чувствовать. Всё внутри кричало, что это ложь, страшная, невыносимая ложь. Но потом… в памяти всплыло лицо Кайи. Его глаза. Молчание. Тон, когда он уверял, что всё рассказал. Тень, которая всё это время висела над ним. И в этот миг в груди Мелек что-то сдвинулось — хрупкое, болезненное осознание: он знал. Словно в подтверждение её догадки, позади заскрипела дверь. Тихо, как всегда. Кайя вошёл почти бесшумно, будто не хотел быть услышанным — или не имел права. Он стоял в проёме, не двигаясь, глядя на неё с выражением такой муки, что в другой день она бы подбежала к нему, обняла. Но не сегодня. Мелек резко встала, колени чуть подогнулись под ней, и только удержавшись за край комода, она смогла не упасть. Она смотрела на него — долго, тяжело. Потом, сдавленно, почти без воздуха, проговорила: — Я… Я спросила у тебя тогда, — её голос дрожал, как натянутая струна. — Спросила, не врёшь ли ты мне. Спросила, всё ли ты мне рассказал… Ты сказал «да», Кайя. Ты сказал, да. Вот это твоя «да»? Он опустил взгляд, будто каждое её слово било по нему, как по живому. — Почему, Кайя? Почему ты вечно что-то недоговариваешь? — она сделала шаг к нему. — Почему ты всё держишь в себе? Прячешь? Вечно один! — её голос стал резче, слёзы блестели в глазах. — Почему ты решаешь за меня, Кайя? Он медленно закрыл глаза. Его лицо было напряжено, как у человека, который всё это время стоял на краю и только сейчас позволил себе упасть. Он не выдержал. Колени подломились, и он просто рухнул перед ней на пол. Прямо так, как был — сильный, упрямый Кайя Альбора — упал на колени перед женщиной, которую любил. — Прости… — прошептал он. — Прости, Мелек. Я умоляю… прости меня. Он не поднял головы, только крепко сжал руками пол, как будто хотел впиться в него, провалиться сквозь землю, исчезнуть от её боли. — Это… это всего лишь догадки, Мелек. Это может быть неправда, ты слышишь? Может быть… — голос его дрогнул. — Я не хотел… я не хотел раньше времени пугать тебя. Не хотел… ранить. Она смотрела на него сверху вниз. Впервые — впервые — между ними стояла такая тишина. Не та, что бывает после ссоры. А глубокая, чёрная, как колодец, в котором тонет доверие. Он всё ещё стоял на коленях. Она — напротив, не шелохнувшись. И в этой тишине что-то между ними менялось — ломалось или перерождалось, ещё Она упала рядом с ним, не думая, не контролируя — просто будто ноги подломились. Рухнула на колени рядом, и с такой силой ударила ладонью по полу, что глухой звук раскатился по комнате, как эхо её отчаяния. Губы дрожали, дыхание сбивалось, глаза были полны слёз — не тех, что катятся по щекам, а тех, что скапливаются, не находя выхода, сжигая изнутри. — Как мне быть, Кайя? — прошептала она, но с каждым словом голос её становился громче, больнее. — Как, просто как? Он смотрел на неё, будто всё, что знал до этой секунды, разрушилось. — Я понимаю… — продолжила она, прерывисто, сквозь стиснутые зубы. — Я понимаю, тебе тоже тяжело. Я понимаю, Кайя… ты сам не знал, не был уверен. Но ты не должен был скрывать. Не должен был… Она отстранилась, медленно, будто его близость жгла. — Я должна была знать. Даже если это — просто догадки. Даже если это окажется ложью. Я должна была знать. Она резко вздохнула, как от боли. — А теперь… теперь этот удар пришёлся в два раза сильнее. Потому что я узнала от чужих, от матери твоей… — её голос дрогнул, но она удержалась. — Потому что теперь в этой боли есть ещё и ты. Она посмотрела ему прямо в глаза — глаза, которые так часто были ей прибежищем, тихим домом, где она могла укрыться. Теперь в них — молчаливое раскаяние. — Мой отец может быть убийцей твоего брата. Может быть, он лишил Алью мужа. Лишил Джихана отца. Как мне это принять? Она перевела взгляд в сторону, будто боялась, что ещё немного — и рухнет. — Но самое больное… — она снова повернулась к нему, — ты смог это скрыть. Ты смотрел мне в глаза. Спал рядом. Держал за руку. И при этом — лгал. Слёзы выступили, но она не плакала. Это был какой-то иной, глубокий плач — без звука, без истерики. Только сжатые кулаки, напряжённые плечи, тяжёлое, невыносимое дыхание. — Как мне быть, Кайя?.. Он хотел прикоснуться, остановить это. Но знал — не имеет права. Он протянул руку, но в последнюю секунду замер — не коснулся. Его пальцы дрогнули в воздухе, так и зависли между ними, словно тень того прикосновения, которое раньше давало ей силу, а теперь — только боль. — Мелек… — выдохнул он глухо. — Я не хотел лгать. Я боялся. Он опустил глаза, будто снова хотел исчезнуть, раствориться в этом полу, в этом вечере, в этой вине. — Когда впервые услышал… я не поверил. Просто не поверил. Я думал — это ошибка. Нелепое совпадение. Я не мог… не хотел верить в это. Сам боролся с этим каждую ночь. Она молчала. Не шевелилась. И это молчание давило сильнее, чем крик. Она будто уже ушла куда-то в себя — туда, куда ему теперь закрыт путь. — Я… — Кайя поднял глаза. — Я знаю, как это звучит. Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, и всё равно не могу найти слов, чтобы исправить. Он с трудом сглотнул, и снова, тише: — Я просто… не хотел, чтобы ты сломалась раньше времени. Ты только встала на ноги. Только начала дышать… Я видел, как ты держишься за дом, за меня, за нашу семью. И я… не выдержал. Не смог внести в это твоё хрупкое равновесие такой груз. Прости. Он медленно встал с колен. Не приближался. Стоял, как изгнанник — по ту сторону её боли. — Да, я должен был рассказать. Да, ты имела право знать. Но я думал, что защищаю тебя. А вышло, что предал. Мелек вдруг резко повернулась к нему, глаза вспыхнули — не от злости, от боли, от той ранящей искренности, с которой она держалась все эти недели. — А ты подумал, что будет со мной, когда я узнаю это вот так? Через других? Вечером, перед тем, как ты уходишь на войну? Когда даже не знаю — вернёшься ли? Ты хотел защитить меня, Кайя, а поставил под сомнение всё, что между нами было настоящим. Он сделал полшага вперёд, но она снова вскинула руку, будто отгородиться — не от удара, а от доверия, которое лопнуло. — Если ты верил, что я твоя, что я с тобой — почему не поверил, что я выдержу правду? Он закрыл глаза. Долго молчал. Потом, хрипло: — Потому что сам не выдержал. Потому что, если бы ты тогда отстранилась… если бы ты посмотрела на меня, как сейчас… Я бы не справился. Я бы просто рухнул. Мелек слабо покачала головой. Она прижала ладони к лицу, вдохнула глубоко. Всё внутри горело. Сжигалось. Её отец. Его брат. Они. Всё было теперь связано узлом, который нельзя развязать без боли. Она прошептала: — Я хочу знать правду. Всю. Даже если она сломает меня. Лучше правда, чем жизнь в тумане. Кайя молча кивнул. Он смотрел на неё долго, будто запоминал черты её лица, будто уже знал — завтра многое изменится. — Завтра мы поедем в Сирию, — тихо сказал он, и голос его звучал твёрже прежнего. — Я узнаю всё. До конца. И вложу тебе в руки. Не через чужие уши. Не слухами. Сразу. Как есть. Он сделал шаг ближе, остановился. Руки сжал в кулаки, чтобы не протянуться к ней, чтобы не утешать тем, во что сам не был до конца уверен. — Обещаю, Мелек. Как бы больно ни было — ты узнаешь правду первой. Она сглотнула, губы дрожали. Всё тело будто стало хрупким, как стекло, и Кайя чувствовал — если скажет хоть слово неправильно, она рассыплется прямо здесь. — Мне страшно, Кайя, — прошептала она, глядя в одну точку, будто в пустоту. — А если… если мой папа действительно сделал это… если он убил твоего брата… Как мы будем дальше вместе? Глаза её наполнились влагой. Не слезами — тревогой, виной, будущим, которое вдруг стало зыбким и тяжёлым, как туман перед бурей. — Как мы сможем жить, зная это? — её голос дрогнул. — Что будет с нами? Кайя не сразу ответил. Он смотрел на неё, потом опустил взгляд в пол, будто искал ответ под собой, под этой землёй, под их общей судьбой. — Не знаю, Мелек… — наконец сказал он. — Я сам не знаю. И в этих словах не было ни слабости, ни ухода. Только честность. Суровая, пугающая, как правда, к которой они теперь шли вместе. — Но знаю одно. Если бы я мог повернуть время, если бы был шанс выбрать заново — я бы всё равно выбрал тебя. Даже с этой болью. Даже с этой правдой. Всё равно — тебя. Он говорил это не для утешения. Он просто больше не мог держать в себе. Мелек сидела на коленях рядом с ним, сжав руками колени, будто так могла сдержать дрожь. Губы её дрожали, а ресницы, тяжёлые от слёз, колыхались, как под сильным ветром. Она молчала несколько секунд, будто собиралась с силами, и вдруг разрыдалась, уткнувшись в ладони. — Не говори так, Кайя… — выдавила она сквозь всхлипы. — Пожалуйста, не говори… Он потянулся к ней, но она отшатнулась. Не резко — будто боялась, что от одного прикосновения сердце треснет окончательно. — Не говори, что всё равно выбрал бы меня, — прошептала она с горечью, — потому что тогда я… я не смогу… не смогу завтра простить ни его, ни себя. Она подняла глаза — полные слёз, страха и безысходности. В этих глазах теперь было всё: любовь, которую давили в груди, вина, которая опережала правду, и страх, что они оба уже не смогут вернуться к прежним себе. — Я ведь всё ещё верю, что он не мог… Он не мог… — Мелек замолчала, и в комнате на секунду повисло такое молчание, в котором было слышно только, как в груди бьётся сердце. — Но если он всё-таки мог… Если правда будет страшной… Тогда мне останется только одно: жить с этим. Каждый день. С тем, что тот, кого я звала отцом, разрушил твою жизнь. — И мою, — добавила она чуть слышно, почти беззвучно. Кайя опустил голову. Он слышал каждое слово, чувствовал, как с каждым новым дыханием в ней всё рушится, и при этом ничего не мог сделать — кроме как быть рядом. — Мелек… — выдохнул он, сжав пальцы на своих коленях. — Я не знаю, как всё будет. Но знаю, что если завтра мы узнаем правду — мы не будем врозь. Не сразу. Не вдруг. Я не оставлю тебя вот так. Даже если мне будет больно дышать. — А если я не смогу простить себя? — её голос стал почти детским, будто она просила, чтобы её кто-нибудь отпустил от этой взрослой боли. — Если всё во мне сломается? Он посмотрел на неё — и не нашёл слов. Потому что даже Кайя Альбора не знал, как чинить чужие души, когда сам шёл трещинами. Она ещё долго сидела на полу, склонившись вперёд, будто пыталась спрятаться от собственной судьбы. Слёзы текли по лицу, не останавливаясь, и каждый её вздох становился тише, реже, будто в теле заканчивалась сила. Кайя не решался прикасаться — он знал: сейчас прикосновение не утешит, а может только добить. Он просто был рядом. Его рука сжалась в кулак, ногти впились в ладонь, а сердце будто опутали железной проволокой. — Мелек… — тихо выдохнул он, но она не ответила. Только чуть качнулась вперёд, облокотившись плечом о кровать, и замерла. Потом вдруг её дыхание стало ровнее. Губы всё ещё дрожали, ресницы были мокрыми, но она больше не плакала. Уснула. Прямо так — у изножья кровати, на полу, как маленькая девочка, которую день забрал всю. Кайя молча смотрел на неё. Его пальцы дрожали, когда он медленно протянул руку, чтобы поправить прядь волос, упавшую на её щёку. Он коснулся её осторожно, будто боялся разбудить или сломать. — Прости… — одними губами прошептал он, глядя на её лицо, побледневшее от усталости и боли. — За всё, что тебе приходится нести. За то, что я не уберёг… Он поднялся и накрыл её пледом, потом опустился рядом, сел у стены, подтянув колени к груди. Уснул он не скоро. Ночь была длинной, с каждым часом в голове звучало одно и то же: если завтра подтвердится — как мы будем жить после этого?.. За окном начинал плакать ветер. Утро в доме Альбора выдалось непривычно тихим — не от покоя, а от напряжённой тишины, будто сама вилла затаила дыхание в ожидании, что принесёт грядущий день. Воздух был наполнен запахом утреннего кофе и тревоги. Всё казалось медленным, растянутым, как в замедленном кадре. Во дворе, у чёрного внедорожника, стояли они: Кайя и Джихан — в чёрном, сосредоточенные, с тревогой и решимостью в глазах. Мелек, Алья и Наре — рядом, будто не хотели отпускать. Наре, едва держась на ногах, поджимая хромую ногу, всё равно первой шагнула вперёд и обняла обоих братьев сразу. Крепко, сильно, будто отдавала с этим объятием всё то, что не могла сказать словами. Джихан притянул её к себе бережно, как в детстве, а Кайя положил подбородок на её макушку, не скрывая, как сильно он её любит. — Возвращайтесь, — шепнула Наре, — и с правдой. Как бы она ни была страшна. Затем подошла Алья. В её глазах стояли слёзы, но лицо было собрано. Сначала она обняла Джихана — крепко, с тёплой щекой к его груди, и тот наклонился к ней с едва уловимой улыбкой. Потом подошла к Кайе — невестка к деверу, как сестра. Он с удивлением посмотрел на неё, но не отстранился. Она обняла его — быстро, но искренне. — Береги его, — шепнула она Джихану, — и береги себя, Кайя. И только после всех — Мелек. Она стояла, чуть поодаль, будто всё ещё сомневаясь, имеет ли право прикасаться, говорить. Кайя сделал шаг навстречу. Она вскинула на него глаза, полные тревоги, горечи и нежности, и обняла его — крепко, до дрожи в пальцах. Он прижал её к себе одной рукой, а другой накрыл её затылок, будто защищал. Потом отстранился и, не говоря ни слова, поцеловал её в лоб — долгий, значимый поцелуй, в котором было всё: прощение, любовь, страх, и мольба. В этот момент Джихан шагнул ближе. Глаза его встретились с глазами Мелек — и там не было ни тени упрёка, только искренность. — Мелек, — тихо сказал он, — даже если окажется, что убийцей был твой отец… ты теперь наша семья. И ничто для тебя не изменится. Не в этом доме. Не для нас. Мелек резко вдохнула, будто этот момент сломал ей дыхание. — Это возможно… возможно для вас, — её голос задрожал, — но если это правда… если мой папа сделал это… я не смогу ни себя, ни его простить. Никогда. И не успел никто ни взгляда бросить, ни утешить, как в холле раздались тяжёлые шаги. Садакат-ханым спустилась с лестницы, как буря. На ней было строгое тёмное платье, волосы собраны, а лицо жёсткое, как мрамор. Она остановилась у перил, взгляд — прямо в сердце Мелек. — Если этот Надим окажется убийцей моего сына, — процедила она жёстко, — ты разведёшься с Кайей. Услышала? Разведёшься. Без условий. Мелек будто окаменела. Кайя тут же обернулся. — Хватит, мама, — его голос был хриплым, глухим, — хватит уже. Замолчи. — Что, Кайя? Что, сынок? — она шагнула ближе, но не успела. — Смотри, мама, — твёрдо, резко проговорил Джихан, подходя ближе, — если в моё отсутствие твой язык снова вонзится в сердце моего сына… если ты хоть словом тронешь мою жену, хоть взглядом обидишь Мелек… я приду. И встану перед тобой. Я сам. И спрошу с тебя — за всё, что ты сделала. За всё, за что ещё не была спрошена. Садакат, будто опрокинутая ударом, молча застыла. Глаза её сверкнули, но она не ответила. Лишь резко развернулась и ушла обратно по лестнице, стуча каблуками по мрамору. А во дворе осталась тишина. Густая, как туман. Кайя бросил последний взгляд на Мелек. Хотел что-то сказать, но не смог — только чуть кивнул. Сел за руль. Джихан — рядом. Двигатель загудел. Машина покатила по гравию, унося с собой правду, которой все боялись, и ответы, от которых уже нельзя будет отмахнуться. А Мелек стояла у ворот, будто окаменела, и шептала внутри себя: Пусть бы всё это оказалось ложью… Двор был ещё пуст — утренний, свежий, будто сам не успел очнуться от ночного сна. После того как машина с Кайей и Джиханом скрылась за поворотом, Мелек молча стояла несколько секунд, глядя в ворота, словно желая вернуть хотя бы взглядом. Но ничего не изменилось. Он уехал. И с ним уехал её воздух, её опора, её сила. Она резко развернулась, поднялась в комнату и бесшумно подошла к шкафу. Дрожащими руками открыла дверцу, достала сумку. Ничего лишнего — только телефон, бумажник, пара вещей. И старый браслет на запястье, тот, что Кайя однажды незаметно положил в её ящик. Она взглянула на него на мгновение и надела. В доме было тихо. Охраны у входа почему-то не оказалось — словно и сам особняк выдохнул устало после вчерашней бури. Мелек воспользовалась моментом: прошла через коридор, затем — к парадной двери. Тени деревьев за окнами дрожали, ветер покачивал их, но ничто не остановило её. Она шагнула за ворота. На дороге, словно в ожидании, стояло такси. Мелек открыла дверь и села на заднее сиденье назвав адрес. Водитель кивнул, не задавая лишних вопросов. Машина тронулась, а Мелек, прижавшись лбом к холодному стеклу, закрыла глаза. Дорога была знакомой, слишком знакомой. Здесь прошла её юность. Здесь — корни. Но теперь она ехала туда не как дочь, не как сестра. А как женщина, которая должна узнать, не выросла ли она в доме убийцы. Как только такси остановилось у особняка Байбарсов, Мелек расплатилась, почти не глядя на водителя. Выйдя из машины, она сразу направилась к воротам. Прошла через двор уверенным, почти механическим шагом — будто каждая её клеточка знала, куда идти, даже если сердце трепетало от ужаса. На лице — ни слезинки, ни дрожи, только решимость. Дверь в дом была открыта. Дом будто притих, ощутив, зачем она пришла. Мелек не останавливаясь ни на секунду, прошла прямо к кабинету отца. Не постучала. Не ждала. Она вошла, распахнув дверь с резким, тяжелым звуком. Надим сидел за письменным столом, склонившись над бумагами. У него были тени под глазами, как будто и он не спал, как будто тоже боролся с чем-то — но точно не с правдой. Увидев её, он резко поднялся. — Мелек?! — изумление вспыхнуло в глазах, и тут же сменилось тревогой. — Дочка, что ты… — Папа. — её голос был твёрдым. Чужим даже для неё самой. — Ты причастен к убийству Борана Альборы? Время застыло. Надим побледнел. Он не сделал ни шага навстречу — лишь сжал кулаки, словно пытаясь удержать себя от чего-то страшного. Его взгляд метался между дочерью и полом, пока, наконец, не остановился на ней. — Как ты можешь так думать обо мне, дочка? — тихо, с болью в голосе. — Я не убивал Борана… Клянусь… В этот момент дверь снова открылась — уже спокойнее. Вошёл Демир. Взгляд — уставший, заспанный, но в тот же миг глаза расширились. — Мелек? Что ты здесь делаешь? — Пришла узнать. — коротко бросила она, не отрывая взгляда от отца. — Демир, скажи мне. Папа правда не причастен к убийству? Демир подошёл ближе, перевёл взгляд с неё на Надима. В его лице — раздражение, презрение и усталость, накопленная за годы недоговорённостей. — Наш отец слишком труслив, чтобы сделать это. — спокойно, почти с отвращением выдохнул он. — Не говори так об отце! — вскинулась Мелек, шагнув к брату. — Что бы ни было — он наш отец! Его нельзя вот так… — Даже если он убил Борана? — перебил её Демир, и его голос впервые дрогнул, будто и сам он не верил, что произнёс это вслух. В комнате стало душно. Мелек обернулась к обоим, глаза её были полны слёз, но голос оставался уверенным. — Всё. Сядьте. И признайтесь. — она указала рукой на кресла перед собой. — Вы убили Борана? Тишина. Ни дыхания, ни шороха. Надим сел медленно, словно подкошенный, опустив плечи. Демир остался стоять. Между ними — Мелек. Дочь, сестра. Судья. В доме Байбарсов повисла тяжёлая, неподвижная тишина. За глухо прикрытыми окнами едва различимо шумел ветер, качая листву, а внутри — воздух будто застыл. Мелек стояла посреди кабинета, хрупкая и смертельно усталая, но с такой силой в голосе, что оба мужчины — Надим и Демир — не смели перебить. — Я спрашиваю в последний раз, — голос её дрожал, но не от слабости — от того, что за этим дрожанием стояла угроза, — вы убили Борана Альбору? Надим молчал, опустив глаза. Демир вздохнул тяжело, откинувшись в кресле и смотря в сторону, будто искал там ответы. — Нет, — сказал он, — нет, Мелек. Мы не убивали Борана. И отец не убивал. — Я тоже говорю нет, дочка, — тихо добавил Надим, едва подняв на неё взгляд. — На моей совести много чего, но не смерть Борана. Мелек всмотрелась в них. Её сердце бешено колотилось. Она хотела поверить. Боже, как она хотела… Но в её голосе звучало не доверие, а предупреждение. — Надеюсь, вы оба говорите правду, — сказала она глухо, по слогам. — Потому что если хотя бы один из вас причастен, я не смогу защитить вас. Ни от Альборы… ни от самой себя. Мужчины вздрогнули от этой фразы. Демир резко поднял голову. Надим застыл. — Они сейчас пошли к Хамаде, — продолжала она. — Завтра всё станет ясно. Если вы замешаны, если вы хоть как-то были частью этого — я сейчас же убью и вас, и себя. Без пощады. Так что скажите мне правду. Надим вскочил со своего места, подойдя к дочери, как к последнему свету в жизни. — Не говори так, дочка… прошу, — голос его был полон слёз. — Лучше пусть я умру. Лучше я, чем ты. Не говори такие слова… Он протянул к ней руки, но она не двинулась ни на шаг. — Что ты заладила одно и то же?! — рявкнул Демир, вскакивая и резко отодвигая стул. — Мы не виноваты! Не мы! Сколько можно? — Заладила? — её голос стал неожиданно тихим, даже нежным, но от этого — ещё страшнее. Она медленно шагнула назад, подальше от обоих. — Да, я заладила. Потому что если вы виноваты, я останусь между вами. Понимаешь, брат? Между вами и мужчиной, которого люблю. Я не смогу лечь с ним рядом. Не смогу смотреть в глаза его матери. Не смогу жить, зная, что мой отец убил его брата. Это будет моя смерть. Не ваша. Моя. Надим сжал голову руками и сел обратно, как будто внезапно постарел на двадцать лет. Демир замолчал, лицо его побледнело, сжатыми губами он смотрел в пол. А Мелек стояла перед ними — не их маленькая девочка, не младшая сестра, не дочь. А женщина, которая впервые осознанно выбирала, с кем и как ей жить дальше. Над кабинетом всё ещё стояла мёртвая тишина. Только настенные часы отсчитывали секунды, как будто мир замер в ожидании. И теперь — впервые за многие годы — Мелек, Надим и Демир стояли друг перед другом не как семья, а как три человека, несущие собственную боль, вину и страх. Надим первым нарушил молчание. — Мы никогда не хотели причинить тебе боль, — голос его дрожал, он говорил, глядя на свою дочь, как на единственный остаток света в жизни. — Я всю жизнь боялся. Боялся, что ты исчезнешь, как твоя мать. Боялся, что тебя отнимут. Я… — Поэтому ты держал меня на коротком поводке? — Мелек вскинула глаза, голос её был не злой, но очень, очень уставший. — Поэтому ты принимал решения за меня? Подбирал, где жить, с кем дружить, во что одеваться и как смотреть? Потому что боялся? — Потому что ты была маленькая. Уязвимая, — вмешался Демир, тяжело дыша. Он смотрел на сестру, и в его взгляде было что-то большее, чем раздражение или защита отца. — Ты не знаешь, сколько людей хотели навредить нам. Нас всегда окружала грязь, интриги, опасность. Мы просто… — Просто хотели запереть меня в клетке, — перебила Мелек. — Только с позолоченными прутьями, чтобы я думала, что это дворец. Но клетка и есть клетка, Демир. Надим закрыл глаза, как от боли. Он медленно опустился обратно в кресло, не в силах больше стоять. — Мы хотели защитить тебя… — выдохнул он. — Увидел бы ты, как я держал её тело…твоей мамы…С того дня я поклялся — никто, никто не тронет мою Мелек. Никто. — Ты не дал тронуть меня, но и сам не дал жить, — прошептала она, и в её словах не было злости, только глубокая, прожитая боль. — Я хотел, чтобы ты была счастлива, — сказал он вдруг. — А потом я понял, что боюсь твоего счастья. Потому что оно всегда уводит. Счастливая женщина не сидит под крылом отца. — Да, — кивнула Мелек, с горькой улыбкой. — Ты боялся, что если я стану счастливой, то выберу что-то другое. Кого-то другого. И ты больше не будешь нужен. Надим не ответил. Только опустил голову, и в его старческих плечах вдруг прорезалась какая-то уязвимость. Он был сломлен. — А ты, Демир? — повернулась она к брату. — Чего ты боялся? Он сжал челюсти. — Что ты не справишься. Что тебя сломают. Что ты попадёшь не в те руки. Я знал, какие бывают мужчины. Ты думала, я был суров просто так? — А я справилась, брат. Не благодаря вам, а вопреки. Я стою сейчас перед вами потому что выбрала бороться. За себя, за других. И ты знаешь, кто дал мне это право? — Кайя? — спросил Демир, с ноткой иронии. — Нет. Я сама. Я. Потому что в один момент поняла: вы — мои тюрьмы, даже если построены из любви. Я вас люблю. Но я вас боюсь. Потому что каждый ваш страх вы вешали на меня, как кандалы. А я — не ваша собственность. Демир тяжело вздохнул. Он подошёл ближе, будто хотел что-то сказать, но остановился. Смотрел на неё пристально. И вдруг: — Ты выросла. — Да, брат. А ты всё ещё держишь меня в руках, как будто я твоя младшая сестра, с которой можно делать всё, что угодно. Но я уже не та. И если правда всплывёт… если вы замешаны в смерти Борана… я поклялась себе — я вас не прощу. Надим вскинул голову: — Даже меня? — Даже тебя, папа. — Мелек сжала губы. — Потому что тогда ты убил бы не только Борана. Ты убил бы меня. Всё, чем я стала рядом с Кайей, умерло бы в ту же секунду. Тишина. Глубокая, звенящая. И в ней — разрушение старой семьи. Чтобы когда-нибудь на её месте могла вырасти новая. Если ещё останется что спасать. Дверь в кабинет распахнулась внезапно, с силой, и от этого звук эхом разлетелся по тихому дому. В проёме стояла Зеррин — взволнованная, с лицом, пылающим тревогой. Глаза её метались по лицам троих, и остановились на Надиме. Грудь её вздымалась от тяжёлого дыхания, будто она добежала сюда, забыв как дышать. — Это вы убили брата Борана?! — срывающимся голосом выдохнула она, глядя в упор на Надима. — Только что брат Шахин позвонил! Он сказал… он сказал, что вы убили Борана! Вы! Мелек застыла. У неё буквально в теле что-то оборвалось. Она обернулась к отцу, как будто впервые не была уверена — что он скажет. Надим, побледнев, как бумага, не ответил. Только резко отвернулся, шагнул прочь. — Папа?! — крикнула Мелек, бросаясь следом. — Папа, стой! Разве ты не говорил… разве ты не говорил, что невиновен?! — Это ловушка! — бросил он резко через плечо, не оборачиваясь. — Это ловушка, Мелек! Он шагал быстро, почти бегом. В коридоре встретил людей, но не замечал никого — словно единственное, что оставалось для него важным, — успеть. Он выбежал из дома. — Папа, стой! — закричала Мелек, бросаясь за ним. — Папа! Но он уже сел в чёрную машину. Рывок. Гудок. И машина сорвалась с места. Мелек застыла у порога, сердце стучало в ушах так громко, что всё вокруг стало нереальным. Демир выбежал следом, Зеррин — позади. — Чёрт, — выдохнул Демир. — Чёрт, он не должен был уезжать один. Но в следующую секунду все трое замерли. Прямо за машиной Надима, как тень, как хищник, тронулась с места вторая машина. Её стекло чуть опустилось — и в нём, на долю секунды, показалось лицо Кайи. Сдержанное, напряжённое, с холодным блеском в глазах. — Кайя! — вырвалось у Мелек. Она сорвалась с места, крикнула почти срывающимся голосом: — Кайя! Он не ответил. Машина плавно ускорилась, скользнув за поворот следом за отцом. — Быстро! — закричала Зеррин. — Демир, садись за руль! — Я понял! — рявкнул он и рванулся к своей машине. — Сюда! — Зеррин запрыгнула на переднее сиденье, уже набирая номер на телефоне. Мелек влетела в салон сзади, сжав руки в кулаки. — Поехали! Быстрее! — закричала она. — Он не должен быть с ним один! Они не должны быть вдвоём! Машина резко рванула с места, визжа шинами. Трое внутри — как один сгусток напряжения и тревоги. Каждый думал своё, но всех обжигал один страх: что это не просто ловушка. Что эта ночь может разделить всё навсегда. Внутри машины было невыносимо душно, хотя окна были открыты. Ветер врывался в салон, но не охлаждал — только разносил по воздуху горячее напряжение. Мелек прижала телефон к уху — уже в третий раз. Снова короткие гудки. Без ответа. Руки её дрожали так, что она едва могла удержать телефон. — Возьми трубку… пожалуйста, Кайя, возьми… — прошептала она срывающимся голосом, будто молитву. Снова тишина. Только гудки и бешеный ритм её сердца. Мелек опустила руку и уставилась в одну точку, будто перестала видеть дорогу. — Он не отвечает, — прошептала она, и в голосе было что-то сломанное. — Он не отвечает мне… Слёзы выступили из глаз, как будто прорвало плотину. Мелек зажала рот рукой, чтобы не разрыдаться, но слёзы уже катились по щекам, горячие, как боль. — Быстрее, Демир! — крикнула она сквозь всхлипы. — Быстрее, прошу тебя! — Я еду! — рявкнул Демир, сжав руль так, что костяшки побелели. Лицо его было напряжено до предела. — Если он тронет отца… если он хоть пальцем…! — Не смей говорить так! — закричала Мелек из заднего сиденья. — Он не такой! Он не убийца! Зеррин оглянулась через плечо, лицо её тоже было искажено паникой: — Он не убийца, но… он только что видел, как твой отец сбежал! Он подозревает! Что если он… если он решит разобраться сам?! — Нет… — Мелек покачала головой. — Кайя, прошу тебя… не делай этого. Прошу, просто… остановись… Она снова поднесла телефон к уху, руки дрожали, пальцы промахивались по экрану. — Кайя… — прошептала она, будто могла достучаться сквозь пространство. — Я здесь. Слышишь? Я здесь. Не надо. Не надо так. Пожалуйста. Салон наполнился её всхлипами. Демир стиснул зубы, лоб его блестел от напряжения. — Дьявол побери… — буркнул он, резко повернув руль. — Я не понимаю, зачем он вообще за ним поехал? Он должен был подождать, поговорить с нами! — Он увидел его и поехал, потому что испугался за брата! — закричала Мелек, голос сорвался. — Потому что этот дом — всё, что у него осталось! А теперь он думает, что мой отец убил его брата! Как ты думаешь, что он чувствует?! Машина резко вильнула, едва не задевая обочину. Зеррин зажала рот руками. — Мелек, успокойся, — тихо сказала она, хотя сама с трудом дышала. — Мы его найдём… найдём до того, как будет поздно… Но внутри уже зрела страшная мысль: А если они не успеют? А если правда уже не остановить?.. Они ехали на полной скорости, будто сама дорога дышала им в спину. Пыль поднималась столбом, мотор ревел на износ. Солнце било в лобовое стекло, раскаляя капот, воздух дрожал над трассой. В машине стояла напряжённая тишина, только дыхание, только редкие всхлипы Мелек. — Демир, пожалуйста… — её голос дрожал, как руки. — Быстрее. Он не берёт трубку. Я не знаю, что делать… Демир молчал, вцепившись в руль, стиснув зубы. Его глаза метались по дороге. Зеррин сидела рядом, прижав руку ко рту, будто ей было дурно. Никто не знал, что будет дальше. На одном из поворотов они заметили машину отца. Она стояла на обочине, пустая. Демир резко вырулил, обогнал её, взгляды всех троих устремились вперёд. — Он забрал его с собой… — прошептала Мелек, и сердце её сорвалось в пропасть. — Кайя забрал его… Через несколько минут они увидели вдали знакомый кузов машины Кайи. Он ехал быстро, но неуверенно. Машину мотало — то вправо, то влево, будто водитель пытался бороться с собой. Мелек прижалась к стеклу. — Это он… — выдохнула она. — Это Кайя. И вдруг — как вспышка. Машина Кайи резко дёрнулась, потеряла контроль и, будто кто-то столкнул её с дороги, резко съехала вбок. Колёса скользнули по гравию, и вся машина полетела вниз, к обрыву. За секунду до падения кузов перевернулся в воздухе и с глухим, ужасающим грохотом сорвался в пропасть. — КАЙЯ! — закричала Мелек. Демир ударил по тормозам. Машина встала резко, с визгом шин. Все трое распахнули двери и выскочили наружу. В ту же секунду сбоку остановилась другая машина — Джихан и Шахин выскочили синхронно, как будто всё это было частью одного сна, страшного, липкого, замедленного. Все словно перестали дышать. Они подошли к самому краю. Внизу, среди искорёженного металла и пыли, лежала машина Кайи. Она перевернулась, рухнув крышей вниз. Несколько секунд стояла тишина, потом кто-то вскрикнул. Но Мелек уже ничего не слышала. Мир сжался до одной точки. Она сделала шаг вперёд, и колени подкосились. — Кайя… — прошептала она, и её голос будто сломался. Она рухнула прямо на землю, и темнота, будто наготове, накрыла её с головой.