Снова не меня

      Алина стоит у бортика катка, переводя дыхание. Воздух на арене холодный, но по позвоночнику струится жар, мышцы приятно ноют, с той самой усталостью, которую Алина любит. Сегодня она одна, без партнёра, без чьих-либо глаз. Только она и лёд. Сольная репетиция — возможность прочувствовать каждое движение до конца, довести до совершенства каждый элемент. Своеобразная психотерапия. Она выкладывается до пота, который катится градом, до дрожащих коленок и бешеного сердцебиения.       Сейчас — короткий перерыв, пятнадцать минут. Она опускается на скамью за бортиком, берёт полотенце и вытирает лоб. Хватает телефон — привычно, машинально, просто проверить время — шестнадцать ноль ноль. Смахивает уведомление и заходит в Telegram — тоже машинально, всё на автопилоте. На глаза тут же попадает Женин канал, где висит новое уведомление. Алина нажимает не глядя. Еë просто раздражает, когда что-то висит не просмотренным.       Она жалеет об этом спустя пару секунд, как видит пост. Целых пять фото со студийной фотосессии. Женя и… Тот самый танцор из телешоу, с которым Женя недавно участвовала в проекте. Алина даже его имени не помнит — бесполезная информация, засоряющая мозг. Почти на каждом фото они обнимают друг друга, Женя глупо улыбается, пока тот утыкается ей в макушку. И гребаная подпись: «из танца в жизнь».       Секунда уходит на понимание текста. И всё рушится. Алина не двигается. Сердце проваливается вниз быстро и резко. Бьется где-то в желудке, вызывая чувство тошноты. Ей становится трудно дышать. Ощущение, как будто её по лицу ударили, не всерьёз, конечно. Просто больно. Так больно, что лучше бы и правда ударили.       Алине теперь наплевать на тренировку. Она расшнуровывает коньки молниеносно, надевает лоферы и хватает сумку. Срывается на бег где-то посреди длинного темного коридора. Доезжает до дома на автомате, даже не помнит какой дорогой ехала, помнит лишь то, что ей сигналили раз пять и показывали средний палец раза два. По губам водителей наверняка можно было прочитать что-то в стиле: «да куда ты прëшь, курица? Права купила?». Алине наплевать.       Квартира встречает невыносимой тишиной. Алина бросает спортивную сумку в коридоре и проходит на кухню, тут же наливая себе стакан воды. Не пьëт, просто сжимает в ладони, а затем сползает на пол, прижимаясь спиной к шкафчикам. В руках снова оказывается телефон.       — Не может такого быть, — шепчет она себе под нос и снова открывает Женин канал.       Нажимает на фото и приближает. Еë впервые ранит Женина улыбка. Впервые хочется чтобы она не улыбалась, а этот парень не обнимал еë так, как обнимает на фото. Какое он имеет право? Алина старается дышать глубоко, но перед глазами всë снова предательски плывëт.       Из танца в жизнь.       В голове проносится навязчивое: А я? Я в чём? В эпизоде? В паузе? В неважном отрывке между её новыми отношениями?       Становится горько. Необъяснимо обидно. Будто её предали, хотя она даже не имеет права так думать. Женя ей ничего не обещала, не говорила, не признавалась, но… Но Алина чувствовала. Верила. Жила в этом.              — Твою мать, — срывается с губ, когда глаза в очередной раз не верят в то, что видят.       Алина сидит на холодном кафельном полу своей кухни. Свет в комнате не горит, только слабое отражение фонарей с улицы прорывается через занавешенное окно, падает на её плечи, на вытянутые ноги, на ладони, которыми она закрывает лицо. Это подступает изнутри, незаметно, не резко. Сначала просто немного першит в горле, потом — лёгкий спазм в груди, а потом — как будто невидимая стена давит изнутри, на сердце и живот. Сначала прорывается вздох, судорожный, будто воздух вдруг стал тяжёлым и вязким, а потом первый хрип. И Алина захлёбывается в рыданиях.       Слёзы льются без остановки, не красиво, как обычно показывают в кино, а по-настоящему: с сопутствующим хрипом, с дрожью во всём теле, с невнятным бормотанием того, что даже не оформлено в слова. Лицо горит, руки дрожат, а слëзы размазываются по всему лицу. Плечи содрогаются. Нет, Алина не плачет — она рыдает. Задыхается от слëз, которые, кажется, разъедают щëки.       Почему снова какой-то парень? Почему?       На полу комок из неё самой: собранной, воспитанной, выдрессированной быть выдержанной и сильной. Сейчас она распадается. Потому что это уже невозможно держать в себе. Потому что чувства, зажатые неделями и годами, не умещаются в груди. Потому что сегодня она увидела в очередной раз, как еë мир выбрал не еë.

Почему ты не выбрала меня?

Почему не я?

Почему каждый раз не я?

Чем я хуже?

      Алина ударяет ладонью по полу, но не сильно, просто чтобы почувствовать хоть что-то. Она прижимает колени к груди, втягивает воздух сквозь сжатые зубы. Губы приоткрыты, но слов нет — лишь рыдания. Только тупое отчаяние. И в этот момент ей кажется, что она больше не может. Просто не может дальше жить, дальше работать, дальше кататься, дальше видеть Женю и делать вид, что ничего не болит. Потому что болит. Так сильно, что она готова молиться, лишь бы не разрыдаться перед ней завтра, когда встретит на репетиции.       Алина ненавидит себя за то, что позволила этому случиться. За то, что где-то между молчаливыми переписками, редкими касаниями и совместными съёмками снова начала мечтать. Просто поверила. В них. В то, что может быть иначе. В то, что Женя тоже чувствует. Ненавидит себя за каждую дрожь, которая пробегала по коже, когда Женины пальцы случайно касались запястья. За каждый вечер, когда она перечитывала сообщения и глупо улыбалась. За то, как откладывала телефон рядом на подушку, будто так она была ближе. Разве можно было быть настолько глупой? Настолько наивной?       Она вспоминает, как обнимала Женю и прижималась ближе, как ловила на себе её взгляды — напряжённые, внимательные. Как думала: Всё. Мы нашли дорогу обратно. Как позволила себе расслабиться рядом с ней. Теперь хочется выцарапать из себя каждую эмоцию и, желательно, забыть всë, что успело произойти за эти несколько месяцев.       Как можно было забыть, что Женя — не про «сейчас»? Что Женя — про работу, амбиции, про саму себя. Про то, чтобы уйти первой. Про то, чтобы не объяснять. Женя — про любовь к парням и правильные выборы, но никак не про Алину.       — Дура, — выкрикивает Алина в пустоту квартиры. — Дура. Дура. Дура, — она утыкается в колени и буквально воет, задыхаясь от слëз.       Еë хриплый крик отлетает от стен обратно к ней. Хочется закрыть уши, чтобы не слышать своего голоса и своих мыслей.       Сколько понадобилось? Несколько месяцев? Один совместный проект? Несколько тихих разговоров в гримёрке, несколько ночных голосовых, где в голосе Жени звучало что-то, похожее на тепло? Несколько касаний, от которых хотелось замирать, и один вечер, когда Женя лежала у неё на плече, уставшая после репетиции? Этого хватило. Этого — и собственной усталости от одиночества, от войны, от бесконечных холодных «всё нормально». Этого хватило, чтобы снова поверить.       Алина закрывает глаза и ненавидит себя всем телом. Не Женю, не ситуацию, не еë нового парня (ему она только завидует). Себя. За то, что разрешила себе надеяться.       — Неужели я могла быть настолько наивной? Неужели я правда поверила, что на этот раз всё будет по-другому? — стонет Алина себе в колени. Она даже слëзы не утирает — у неë банально нет сил.       В голове навязчивым эхом: Ты же взрослая. Ты же знала, что она не умеет оставаться. Ты же знала.       Телефон так невовремя загорается сообщением от Жени. Алина грязно ругается себе под нос, утирает слëзы о рукав своей кофты и берëт телефон в руки. Она едва не роняет его, когда пытается разблокировать. Женька Алина, приветик! Завтра в четыре, да?       Алина рвано выдыхает, шмыгает носом и печатает короткое:       «Привет. Да»

***

      На следующий день всё выглядит так, будто ничего не произошло. Почти. Свет на арене по-прежнему приглушенный, ассистенты раскладывают реквизит, звучат фразы в гарнитурах, повсюду какая-то суета. Всё как обычно. Всё как должно быть.       Алина выходит на лёд чуть раньше, чтобы прокатиться, расшевелить тело. Оно, в отличие от головы, ещё слушается. Мышцы двигаются по памяти, только в груди всё сдавлено, и тянет между лопатками. Всё утро она боролась с собой, чтобы не пролистать тот пост снова, не вглядываться в фото, не читать подпись, не перечитывать между строк. Потом боролась с тем, чтобы встать с кровати и замазать жуткие синяки под глазами. Ей даже пришлось закапать увлажняющие капли в глаза, потому что после вчерашнего марафона слëз они выглядели жутко.       Когда распахиваются двери и на арену входит Женя, у Алины будто что-то проваливается внутри. Она не поворачивает голову сразу, но чувствует всем телом как та приближается. По лёгкому стуку лезвий, по знакомому голосу, по звонкому «всем привет», полному сияния, которого Алина сейчас не может вынести. Женя и правда светится. Она в чëм-то новом, простом, бежевый лонгслив, волосы красиво уложены, глаза блестят. Ей хорошо. И от этого — хуже всего.       Алина старается не смотреть, не встречаться взглядом. Прокатывается в другой конец катка, делает вид, что занята элементом, но Женя всё равно подходит ближе, ловит её внимание и спрашивает мягко, с привычным оттенком заботы:       — Всё в порядке?       Голос знакомый, будто из другого времени. И этот тон, и выражение лица, и немного наклонённая голова — всё такое же, как раньше, когда она, смеясь, хватала Алину за локоть после тяжёлой тренировки, когда делилась чем-то глупым, когда сидела рядом на льду, касаясь плечом. Алина натягивает улыбку. Ту, из репертуара: «всё хорошо, я справляюсь». Та, которая никогда не отражается в чужих глазах.       — Да. Всё нормально, — отвечает она будничным тоном и тут же отводит взгляд, будто что-то разрушается от одного лишь пересечения глаз.       А на самом деле — ненормально. Она хочет провалиться сквозь лёд, убежать, закричать, заплакать. Она хочет сказать: почему ты ничего не сказала? Почему ты рядом, а будто нет? Почему я снова одна? Почему ты снова выбираешь не меня? Неужели я настолько ужасна? — но не может. Потому что Женя — та, с кем она делилась всем. Историями, страхами, мечтами. Смеялась без стеснения, плакала навзрыд, валялась в гостиничных номерах после прокатов, рассказывала, как ей снится награждение. Только с Женей можно было говорить без умолку — про всё, без страха быть глупой или слишком чувствительной.       Но не теперь. Сейчас слова застревают в горле. Сейчас каждый взгляд, кажется, может стать фатальным и довести до слëз. Сейчас каждое её собственное «нормально» звучит, как издевка. Потому что следовало радоваться, ведь Женя здесь, пришла, смеётся, работает. Всё хорошо, она счастлива, у неë своя жизнь. Всё почти как раньше. Вот только для Алины — нет.       — Идëм, — Женя мягко улыбается и протягивает Алине распахнутую ладонь. — Нужно репетировать.       Алина смотрит то на Женино довольное лицо, то на еë распахнутую ладонь. Что ей сделать? Взять за руку и пойти кататься? Накричать? Расплакаться? Обнять и умолять выбрать еë?       — Эй, ну что с тобой сегодня? — Женя уже смеëтся и подъезжает ближе, сама хватая Алинину руку. — Ты вообще спала сегодня, Алин? — она улыбается и пальцами свободной руки проскальзывает по Алининой щеке.       — Да, — выпаливает Алина так резко, что сама пугается.       Ей хотелось бы оттолкнуть еë. Ударить по руке, лишь бы она больше не смела подходить так непозволительно близко и ранить так глубоко. Но это же Алина. Алина не умеет по-другому.       — Я что-то не так сделала? — чуть тише спрашивает Женя, пока тащит Алину за собой по льду в самый центр катка.       Алина горько усмехается, а затем едва не выпаливает ядовитое «действительно?». Она сделала что-то не так? Это у Алины перманентное ощущение, что она делает что-то не так. Ты хорошая — тебя не выбирают. Ну ладно, хороших девочек никогда не выбирают, Алина с этим уже даже смирилась. Ведешь себя как стерва — тебя не выбирают. Сопротивляешься — не выбирают. Готова уронить мир к ногам — не выбирают.       — Мы можем поговорить, если тебя что-то тревожит, — говорит Женя и мягко пожимает Алинины пальцы, привлекая внимания.       — Угу, — та лишь кивает, выжимает жалкую улыбку и становится на исходную.       Катание с Женей теперь похоже на пытку. Алине хочется истерично засмеяться прямо в голос, ведь буквально ещë пару дней назад она сияла, когда каталась с Женей. Наслаждалась по полной, а сейчас… Сейчас едва держится, чтобы не расплакаться и не оттолкнуть. Но даже сейчас Женю обижать не хочется. Женя ведь не виновата. Не виновата, что не любит. Это Алина поверила в невозможное.       Женя в номере держит Алину так крепко, как на самом деле никогда не держала. Она никогда еë не держала. Всегда отпускала, а ладони сжимала чуть слабее, чем Алина. Алина, может, и победительница во всех турнирах, но для Жени вечно на втором месте. С серебряной медалью, приросшей к груди. За столько лет уже следовало бы смириться, но Алина не могла. Она наверняка смогла бы смириться, если бы это был другой человек, но это была Женя. Еë Женя.       Иногда Алина ловит себя на мыслях, от которых самой становится тошно. Она сидит у борта, завязывает шнурки на коньках или расчесывает волосы перед зеркалом, слышит в разговоре имя кого-то из бывших Жени и внутри у неё всё сжимается. Совсем немного, едва ощутимо, но как иголка, застрявшая под ногтем.       Алина не горит яростью, не ругается вслух. Но внутри, в самых отдалëнных местах, ей кажется, что она ненавидит этих мужчин. Тех, кого Женя выбирала, кого касалась, кому отдавала своё время и смех, кому позволяла себя обнимать. Каждого, кто был рядом, когда она — Алина — стояла в стороне и смотрела. Постоянно. Притворяясь, что ей всё равно, что она сильная, что давно всё отпустила и в Жене не заинтересована вовсе.       Иногда, особенно по ночам, ей кажется, что это какая-то детская обида, неуместная, нелепая. Она каждый раз твердит себе в голове:       — Ведь это не твоё дело, Алина. Ты — никто. Вы — никто. Ты должна быть выше этого.       Но всё равно, от одной мысли, что кто-то другой видел Женю такой, какой она когда-то открылась ей — искренней, ранимой, невероятно живой — становится больно.       — Она заслуживает большего, — шепчет злой голос внутри.       Не этих парней. Не мимолётных романов. Не показных, удобных, общественно правильных историй. Женя — целая вселенная, и ей нужен кто-то, кто будет оберегать, а не просто появляться рядом. Нужен кто-то равный, кто-то, кто действительно сможет еë понять целиком и полностью, сможет уронить весь мир к еë ногам, если придëтся. И в подходящих кандидатах Алина видит только одного человека — себя.       Алина ненавидит себя за эти мысли. Она не хочет быть такой. Не хочет желать кому-то зла. Зло — не про Алину, чëрт возьми. А если и про Алину, то явно не по отношению к Жене. Женя — близкий ей человек. Или была, или снова стала. Разве не логично просто радоваться за неё? Разве это не значит быть взрослой, сильной, свободной от обид? Но вместо радости Алину накрывает отчаяние. Оно приходит неожиданно и сносит всё. Каждый раз перехватывает дыхание, заставляя задыхаться.       И вот она снова сидит в пустой раздевалке после тренировки, уставшая, в мокрой кофте, и хочет только одного — понять. Почему снова не она? Почему всегда кто угодно, любой парень, но не она?       В голове без конца грохочет одно и то же:       Почему Женя не может выбрать меня? Хотя бы раз. Хоть один раз. Один раз. Выбрать меня. Я же заслуживаю.       «Я что, недостаточно хорошая? Неудобная? Неправильная?» — это вопросы, которые не задаёт взрослая, сильная, обвешанная медалями женщина. Это — испуганный голос пятнадцатилетней девочки, которой слишком рано пришлось быть стойкой. Слишком рано пришлось смириться, что она не та, кого будут выбирать. Не та, кого будет выбирать Женя. Но это не повод перестать стараться, да? Всë может поменяться, и Алина в это искренне верила.       Голос звучит и не даёт покоя. Алина не может даже думать нормально, поэтому спотыкается почти на каждом элементе и в итоге скрывается в раздевалке, где срывается на слëзы. Женя в такие моменты за ней ни разу не пошла. Ни разу. Лишь потом спокойно спрашивала: «ты в порядке?». Алине так и хотелось прокричать ей прямо в лицо, что она не в порядке. Что она, чëрт возьми, дышать нормально не может. Что ненавидит весь мир, но в первую очередь — себя. За эту невозможную глупость, на которую повелась в очередной раз. Ненавидит, когда Женя улыбается с другими, хотя могла бы с ней. Ненавидит, когда плачет из-за парней, хотя могла бы не плакать — рядом с ней.       — Умница! — восклицает Женя, когда они замирают в финальной позе своего совместного номера.       Алину тошнит, а из глаз уже скатываются слëзы. Женя, как назло, не выпускает еë рук из своих, лишь притягивает поближе и улыбается. Горячие слëзы летят вниз, приземляясь на холодный лëд, покрытый крошкой. Наверняка он под ними тает, слëзы ведь горячие. Может, если расплакаться перед Женей — она тоже растает?       — Прекрасно откатали, — Женя наконец выпускает еë руки и, не глядя, отталкивается и едет к борту, чтобы взять телефон.       Алина остаëтся на месте. Шмыгает носом и утирает очередную слезу с щеки. Плакать перед Женей — ненавидеть себя ещë больше. Да и на Женю это не подействует, она уже улыбается своему дурацком телефону.       — Чëрт, — на вдохе жалобно шепчет Алина и горько усмехается сама над собой.       Она не имеет права ни на что. Не имеет права ревновать, злиться и плакать. Не имеет права осуждать Женю за еë выбор, ведь это всë ещë еë Женя. Наверное. По крайней мере, Алина очень надеется. Она не имеет права на неë. И права быть рядом — тоже.       Алина всегда выбирает Женю. Между собой и Женей — всегда Женя. Между огромной толпой и Женей — Женя. Да между кем угодно — она всегда выберет Женю и это никогда не изменится. Алина надеется, что когда-то придëт к пониманию и сможет вынырнуть из этого болота. Когда-нибудь, но не сегодня. Ведь сегодня — она снова выбирает Женю.       Но Женя. Женя всегда выбирает кого-то. Кого-то. Но никогда — Алину.       Алина вдыхает холодный воздух в лëгкие, утирает замерзший нос и натягивает улыбку, подъезжая к бортику, где Женя продолжает глупо улыбаться экрану телефона. Всë внутри снова сжимается, заставляя задержать дыхание. В голове вновь красной бегущей строкой: ты сама это придумала и виновата в этом только ты. И Алина соглашается. С трудом, но соглашается. И Алина соглашается со всем, но за одним исключением…       Скатать номер? Да. Сделать шоу? Конечно. Верить снова? Никогда.