Дурной

      Раскольникова нехило встряхивает на собрании отдела. Шибанов тогда приказы налево-направо раздает, да только одному Раскольникову их исполнять — Комаров в больнице отлеживается после внеочередного задержания.       Жоре бы смолчать или принять к исполнению словами «так точно, командир», да только цепляется он языком своим, отвешивая неуместные замечания. А Шибанова «кусни» только.       — Дурной ты, Раскольников! — Миша жаром пыхтит, останавливаясь у соседнего стола.       Жора довольно вытягивается, рот кривит и едва вперед не шагает, вовремя себя удержав.       — Какой есть.       Что это было, он догоняет потом, когда в отделе один на один с собой остается. Осознание прошибает, и звенящее «бля» эхом скатывается с холодных стен.       Вот уж действительно — дурной он.       Жора держал это в тайне, то — почему перевелся в Питер. Сбежал Уехал. Надеялся, что все по-другому сложится. Да только судьба или слишком любопытный начальник попался — разузнал всё.       Жора в принципе нигде не светился — в тематические клубы не ходил, со всеми подряд не заигрывал, на чужие задницы не пялился. Да только прознали ребята из СОБРа. Синяки на теле не пугали его лишь поначалу.       Подполковнику говорить ничего не надо было, Жора сразу понял, едва взглянув в глаза полные сожаления — узнал. Сердце сжалось, сделав последний кульбит. Всё уважение к начальнику сузилось до темных глаз напротив.       Раскольников молил, чтобы гнетущее молчание закончилось, чтобы Шибанов рубанул по его чувствам, чтобы Жора никогда больше не смел испытывать что-то даже отдаленно похожее. Пусть отшвырнет его, пнет, презрительно посмотрит и прогонит.       А Жора уйдет.       Комаров влетает, прервав тягучее молчание, и все трое едут на задержание.       Раскольников палит по несущейся впереди иномарке, высунувшись в окно. Назад забирается, чтобы пистолет перезарядить.       — Ты полегче, Жор, — Шибанов за запястье перехватывает, — Брагину он живой нужен.       Жора чертыхается, руку освобождает от стальной хватки.       На заднем сидении пыхтит Комаров — то ли молится, то ли проклинает Шибанова.       Жора вновь в окно вылезает, точным прицелом пробивает шины — автомобиль впереди начинает опасно юлить.       — Да чтоб тебя! — ругается Шибанов, когда машина врезается в газетный киоск, притормаживает рядом и вылетает наружу.       Шибанову, надо сказать, было плевать на его ориентацию. Не убил, не покалечил кого, взятки не брал — добро пожаловать в отдел.       Почти плевать.       — Комарову зачем сказал? — слов не успевает сдержать после очередного косого взгляда Жеки. Тот уже как несколько дней не желал оставаться с ним наедине, уходил под любым предлогом.       Шибанов взглядом пол буравит, плечи массивные опустив.       — Ты это… извини, — мнется подполковник, — случайно вышло.       Жора усмехается.       — Случайно.       Объемная папка втискивается в узкое пространство на пыльной полке. Длинные тонкие пальцы пробегаются по корешкам дел.       — Жека вообще хороший парень, — предупреждает Шибанов, — ты не думай про него ничего такого.       Жора опять усмехается.       Какого такого про него не думать?       Шибанов за спиной ругается, сообразив, что ляпнул не то.       — Короче, не сделает он тебе ничего! — командир подскакивает и продвигается к нему.       Тонкие пальцы замирают над делом. Жора челюсть стискивает. Жилка на шее кажется особенно заметной.       — Ты думаешь, я Комарова боюсь?       И Шибанов делает то, что у него лучше получается — тащит его в бар, куда под предлогом «срочного дела» вытаскивает из дома недовольного Жеку. Жорино «не бухаю» начисто проигнорировано стопкой лучшей водки заведения.       Жора поддается лишь раз — на выдохе опрокидывает в себя пятьдесят грамм, не закусывает — как учит подполковник. Оставшийся вечер следит за коллегами и принимает участие в бурном обсуждении жизни. То, что Раскольников в этот вечер не больше не пьет — принимается безоговорочно.       Утром Жора застает в отделе помятого Комарова. Учтиво подает таблетку и стакан воды. Комаров предупреждение бросает, чтобы если что…       — Ко мне не лез, — и благодарно принимает помощь.       Раскольников согласно усмехается, понимая, что на этом тема его ориентации в отделе закрыта, а отношения с коллегами достигли взаимопонимания.       Жоре в принципе по жизни много не нужно — крыша над головой, да работа, а на работе Шибанов, который цепляет хуже зубной боли. Миша его Родионом время от времени называет, и опер каждый раз глаза показательно закатывает, а сам едва не жмурится от удовольствия.       Жора не переживает, когда у Шибанова появляется поклонница — журналистка из Москвы. Миша от нее нос воротит, сбегает, от интервью отказывается. Жора посмеивается. Шибанов ее под пули подставляет, а затем в койку тащит — Жора всё еще не переживает. Когда они съезжаются — Раскольников напивается в баре.       Утром с похмелья на работу приходит. Застывшего Комарова игнорирует, и его «содержательные» вопросы тоже. Жека отправить его домой пытается, чтобы на глаза командиру не попасться. Да только Жоре плевать на то, что скажет Шибанов. Все, что тот мог, уже сделал. Спасительная бутылка минералки все еще неприятно холодная, леденит пальцы и дерет горло.       Шибанов в отделе не появляется, раздавая приказы Комарову по телефону.       — Не смог выбраться из объятий журналистки, — бросает Жора, стараясь скрыть обиду, однако горечь проскакивает и тяжело повисает в воздухе, а Комаров догадывается.       — Ты попал. Командир не… — он понижает голос, — он не гей, ясно?       Жора понятливо кивает, прикрыв глаза, голова время от времени предательски кружилась.       В отделе непривычно тихо. Шибанов не делится бытовыми вопросами, в отличие от Комарова не жалуется на сверхурочные часы. Для Жоры это не так уж плохо.       Раскольников пересекается с журналисткой в отделе, когда та разыскивает Шибанова. Она кажется влюбленной, а Шибанов сбегает от нее, едва представляется возможность. Жора за ним в служебную машину прыгает.       — Не могут на месте сидеть, — Комаров пытается сгладить неловкость, повисшую после стремительного отъезда командира и коллеги. Злобина губы поджимает, провожая взглядом удаляющийся автомобиль.       — Ты что ж творишь то? — Шибанов злой как черт, хватает за грудки, пальцы сжимают кожаную куртку.       Жора, глаза свои шальные выпучив, дыхание восстановить пытается. Его грудь вздымается и тут же опускается. В уголках губ появляется едва заметная улыбка — искаженная, передернутая, неправильная.       — Я тебя спрашиваю! — Шибанов, едва сдерживая распирающую его ярость, встряхивает чуть сильнее, требовательный взгляд впечатывая в глаза напротив.       Дурные глаза.       — Тебе же была нужна веская причина свалить, — голос низкий, хриплый, полный терзаний. Замечание сорвалось случайно — не успел удержать себя.       Шибанов чужую куртку крепче сжимает, ближе подтаскивает дурного опера — прописать ему бы разок, может и успокоился бы. Жора дышит тяжело, надрывно. Воздух через рот в себя вбирает с трудом, да в полные гневом глаза смотрит. Тогда, когда еще не служил в Питере, он запретил себе поддаваться эмоциям, научился оставаться холодным и безучастным. А сейчас задыхается от переполнявших эмоций. Да сказать ведь ничего не может — права не имеет. Тесный контакт, темные глаза напротив, тяжелое дыхание в унисон — Раскольникова по новой встряхивает. Он взгляд вниз опускает, капитулируя. Шибанов отпускает куртку так медленно, как может. Суженные глаза проходятся по Раскольникову — оглядывает с головы до ног, возвращаясь к шальным глазам. Смятение на лице Раскольников считывает на раз.       — Дурной ты, — Шибанов отступает назад, заставляя себя взять в руки. Грубая складка на лбу разглаживается, а взгляд обретает ясность и осмысленность.       Жора наблюдает, как Шибанов медленно отступает, и как его лицо меняется. Смесь разочарования и раздражения на мгновение поглощают его. Острое чувство неудовлетворенности поселяется глубоко внутри. Руки в кулаки сжимает, подавляя желание расхохотаться — громко, надрывно.       — Дурной, — немного подумав, соглашается Раскольников. Морозный воздух носом втягивает, изображая спокойствие и невозмутимость. Губы кривит в подобие улыбки. Оскал получается знатный.

***

      — Дурной он, — восторг не удается скрыть под насмешливым тоном. Шибанов окидывает взглядом дерзко припарковавшегося подчиненного — на скорости, стирая резину к чертям, совершенно игнорируя правила дорожного движения, чем Шибанов сам грешил — ну не до правил ПДД, когда он опасного преступника задерживает.       — Влюбленный, — поправляет Комаров, наблюдая, как командир садится в машину. — Влюбленный.