Сирень

Наталья стояла в центре спальни, слушая не тиканье часов, а собственное сердце — глухой, неровный стук, напоминающий удары лопаты о замшелый камень где-то глубоко под корнями белой сирени. Сладкий, тошнотворный запах сирени. Он смешивался с другими ароматами: дешевый виски, дорогие мужские духи и… железный запах крови. Запах ночи, когда она стерла с лица земли и муженька, и его ебыря. Она неспеша шагала по темному коридору. Ноги двигались сами, тяжелые, будто ступали не по дереву, а по той самой взрыхленной земле в саду. Она помнила каждую деталь. Как Хирото открыл дверь, слащаво улыбаясь, думая, что это Такуми. Как его глаза округлились от ужаса, когда он увидел ее, сжимающую кухонный нож. Удар. Тупой, влажный звук. Падение. Стеклянный взгляд, устремленный в потолок его же гостиной. Потом ожидание. Звонок в дверь. Грубая ругань Такуми, пьяного и злого. Его замешательство, когда он увидел тело любовника. Его ярость, обернувшуюся на нее. Его последний хрип: «Блядь! Ты… что наделала?!» Второй удар. Тяжелее. Потом титанические усилия — тащить два тела в сад, под пышные кусты сирени. Копать. Глубже. Лопата глухо стучала о камни, а она думала только об одном: тишине. Вечной тишине. И о Сатоши, спящем в своей комнате с синими обоями. Он был свободен. Они были свободны.

***

Сердце колотилось, напоминая о той ночи, о бешеном адреналине и ледяном спокойствии, с которым она потом отмывала пол в гостиной Хирото.       Двери в детскую со скрипом открываются. — Сатоши? Ты спишь?       Спит. Рука протянулась. Коснувшись пальцами щеки сына, Наташа замерла.       Холод. Тот самый холод, что шел от кожи Хирото и Такуми в саду. Он пронзил ее насквозь. Воздух ворвался в легкие со свистом. – Нет! Проснись!       Мысли метались, натыкаясь на острые осколки реальности: пустые бутылки в их доме, принадлежащие не только ее мужу; ее собственная пьяная истерика в ванной на прошлой неделе, когда Сатоши, бледный как привидение, стучал в дверь: «Мама? Мама, открой! Ты там?»; его потухший взгляд за завтраком, который она проигнорировала, потому что голова раскалывалась, а руки дрожали; его тихий вопрос месяц назад: «Мама, правда, что папа… уехал? Навсегда?» — и ее пьяный, невнятный бред в ответ. Она не распознала его тихое угасание, его детскую депрессию, усугубленную кошмарами о пропавшем отце и пьяной матерью, пытавшейся забыться в дурмане.       — Сатоши! — Имя сорвалось хрипом. В ответ — ледяная тишина. Вина, черная и вязкая, как запекшаяся кровь под сиренью, затопила ее. Она убила двух мужчин. И убила сына. Своими руками.

***

— Садитесь, миссис Наталья Романова, — сказал старший мужчина. Голос был ровным, безразличным. — Неудобные вопросы. Про вашего мужа. Айзаву Такуми и его… друга Масамичи Хирото. Исчезли в одну ночь. Вы знаете их местоположение на данный момент? По полученным нами данным, вы были последней, кто видел их. Молодой полицейский щелкнул ручкой. она почувствовала, как под ногтями забилась земля. Запах сирени ударил в нос. — Видела, — ответила она. Голос звучал удивительно спокойно, хрипловато. — Они… уехали вместе. Такуми сказал… что устал. — Уехали? — молодой полицейский не скрыл скепсиса. — Без вещей? Без предупреждения на работе? — Он уставился на нее. Старший полицейский положил руку на стол. Тяжелую, с синими прожилками. — Миссис Романова. Ваш муж… он бил вас? — спросил он прямо. — Иногда, — сказала она просто. — Когда пил. Или когда был зол. На жизнь. — Она сделала паузу. Запах сирени стал невыносимым. — Но он уехал. Сказал… чтобы не искали. — А ваш сын?» — встрял молодой. — Сатоши. Ничего не видел? Не слышал? Не спрашивал потом? «Мама? Правда, что папа… уехал навсегда?» Сердце женщины сжалось в ледяной ком. Она видела, как тень промелькнула в глазах старшего полицейского. Он что-то знал. Чуял. — Сатоши… спал, — прошелестела она. Голос чуть дрогнул. — Он… ничего не знал. Никогда не спрашивал. Ложь. Старший полицейский долго смотрел на нее. Его усталые глаза казались всевидящими. Он вздохнул. — Странная история, миссис. Очень странная. Она дернулась на своей кровати, как от удара током. Глаза широко распахнулись, сердце бешено колотилось, пот стекал по вискам ручьями. Рука тряслась, касаясь щеки — теплой. Но холод Сатоши и призрачный взгляд не отпускали. Дыхание выравнивалось, оставляя после себя пустоту, заполненную до краев черным дегтем вины за всех троих. Она повернула голову. Серый свет за окном. И тогда, как спасительный шум реальности, сквозь пол донеслись голоса Юни и бабушки Госу.