Отвергнутые

      Энтони уже несколько раз слышал о мальчике, но ещё ни разу не видел его. В основном возмущался появлением нового поедателя грехов епископ: сколько бы раз он с приходскими пасторами не увещевали людей отказаться от мерзких и чуть ли не языческих обрядов, те всё равно продолжали совершать их тайком. В основном этим грешили, конечно, крестьяне и бедные горожане, но и среди знати находились желающие облегчить загробную участь родных подобным способом. Пусть здесь, на земле, богословы приравнивают подобное к ереси, главное, чтобы покойника на том свете не мучил груз грехов. А уж что ему поможет, церковное отпевание или бедняк, принявший вместе с хлебом его грехи на себя, не важно.       Так про себя думали многие, и новый поедатель пришёлся как нельзя кстати. Прошлый, полусумасшедший старик Мартин, сам сгинул около месяца назад. По крайней мере выловленный из реки труп опознали как Мартина. То ли он окончательно сошёл с ума от голода и прыгнул в воду сам, то ли оступился ночью, кто его знает, но город остался без поедателя грехов. Мартина-то было даже не жалко приглашать на похороны — сумасшедший, за какие грехи его Господь разума лишил? несколько чужих груза ему не сильно прибавят.       А спустя неделю после Мартинового утопления скончался один из самых богатых купцов в городе. Тут и схватились: внезапная смерть и так дурной знак, да и умер не просто кто, а купец — скольких он в жизни обвесил да вокруг пальца провёл?Отпевание отпеванием, а без поедателя тут совсем никак.       Энтони слышал о суете, разведённой купчихой вокруг смерти мужа. Расстаралась она на славу, похороны устроила словно барону, даже упросила епископа отслужить мессу по её умершему супругу. А меж людей пустила слух, что тому, кто согласиться взять грехи её мужа на себя, она щедро отплатит. Обычно за такое дело платили гроши, а в обычные дни сторонились, как от чумного. Шли на такое только совсем отчаявшиеся найти кусок хлеба, крайние голодранцы, боящиеся голодной смерти. Но купчиху поджимало время: вот уж хоронить, а грехи никто не взял, вот и обещала она хорошую плату.       Всё это, конечно, делалось тайно, иначе о епископской мессе и уважении местного графа можно забыть. Однако новость о том, что одна из горожанок позарилась на деньги и согласилась сделать поедателем грехов своего племянника, в миг облетела весь город и близлежащие деревни. Говорили об этом, не скрываясь, на каждом углу — шутка ли, избавиться от лишнего рта в семье таким способом, загубить ещё с раннего детства чистую душу?       Энтони, конечно, слышал все эти разговоры и в тайне желал увидеть мальчика. Двое отвергнутых, лишённых человеческого участия, может быть он мог бы чем-нибудь помочь несчастному ребёнку, если тот согласиться принять помощь от палача?       Старк встретился с мальчиком только спустя несколько недель. Тем холодным осенним вечером он решил прогуляться по окраине города, и ноги сами вынесли его к хижине сгинувшего Мартина. Когда-то на этом месте стояла хорошая кузница, но кузнеца с семьёй скосила холера, и больше никто не хотел здесь селиться. Мартин собрал из развалин более менее устойчивое жильё и ютился здесь в те моменты, когда его безумие не гнало беднягу по окрестностям. Энтони ожидал увидеть, как хижина совсем развалилась без своего хозяина, хоть сколько-то поправляющего её в просветы разумности, но нашёл хрупкого мальчика, изо всех сил пытающегося укрепить развалюху.       Одна из балок опасно накренилась, и палач среагировал быстрее, чем успел подумать. Однако ребёнок, увидев, кто не дал балке его пришибить, нисколько не испугался и не убежал, выкрикивая молитвы. Он скорее был удивлён, что кто-то разгуливал здесь в такой холод и решил помочь ему.       — Спасибо Вам, господин, — смиренно поблагодарил он, кланяясь Энтони до земли. — Но Вы наверняка знаете, кто я, Вам стоит немедленно пойти к пастору и попросить почитать над Вами что-нибудь.       — Ты наверняка тоже знаешь, кто я, — парировал Старк, — вряд ли кто-то согласиться читать молитвы от скверны над палачом.       Плечики мальчика опустились и сам он как-то весь понурился. Энтони улучил этот момент, чтобы разглядеть его: худой, одетый в какое-то тряпьё, он всё равно напоминал ему маленького ангелочка с картин. На его взгляд художникам следовало писать их скорее такими — с чуть вьющимися русыми волосами и большими чистыми глазами, — а не пухленькими купидончиками с охапками цветов.       — Тётка выгнала тебя? — глупо спросил он. Старк не хотело ранить душу несчастного ребёнка, проданного за «тридцать серебряников», но ему очень хотелось поговорить с ним ещё. Обычная потребность в человеческой беседе, и той он был по большей части лишён.       — Да, сразу после… — мальчик осёкся, не зная или не желая говорить о похоронах купца. Палач кивнул, принимая его ответ.       — Как тебя зовут, дитя?       — Питер, — ответил ребёнок, со странным блеском в глазах принимая ласковое обращение к себе. Энтони понял, что в доме злобной тётки сироте жилось совсем не сладко, и от этого ему ещё больше захотелось чем-нибудь помочь ему. И взрослому-то нелегко смириться с тем, что ты стал изгоем, а уж ребёнку и подавно. В тот же миг рухнула ещё одна балка, и вся хижина опасно накренилась.       — Я могу предложить тебе койку и горячий ужин, если ты не побрезгуешь пойти со мной. Я живу один, так что стеснять тебя никто не будет.       Мальчик, расстроенный, что теперь у него нет даже плохого угла для ночлега, посмотрел на него такими удивлёнными глазами, что Старк даже смутился. Он напугал Питера или, наоборот, оскорбил его своим предложением? Однако прежде чем Энтони успел увериться в худшем и уйти, ребёнок трогательно прижал посиневшие от холода кулачки к груди и робко возразил:       — Но разве это не Вы должны брезговать мной, господин? Я съел хлеб с усопших, я взял на себя грехи уже нескольких человек! Я теперь проклят до конца жизни и даже после неё.       — Также, как и я, — просто усмехнулся мужчина.       Ребёнок был таким наивным, чистым и добрым, даже в такой ситуации он боялся навести беду на него. На него — на палача! Подумать только. Загрубевшее сердце Старка дрогнуло в его груди, а под рёбрами разлилась тёплая нежность к этому мальчику.       Развернувшись, Энтони побрёл обратно в город и с радостью услышал, что Питер присоединился к нему. Несколько раз он, по-видимому, останавливался, чтобы в неуверенности оглянуться на хижину Мартина, перешедшую к нему по наследству вместе с ремеслом. Но в конце концов всё же нагнал мужчину и пристроился идти чуть позади него. Тогда Старк немного замедлил шаг и, улучив момент, взял холодную ладошку мальчика в свою. Запоздало он подумал, что тому может быть противно, что Старк касается его теми же руками, что и пытает и казнит людей. Но пока он рассуждал, как поступить, Питер робко сжал его ладонь. Энтони в удивлении взглянул на него сверху вниз, но увидел только русую макушку — ребёнок не смотрел на него, уставившись на землю и, кажется, каждый миг ждал, что его побьют за это. По крайней мере его плечики и спинка мелко подрагивали. Старк ничего не стал говорить, просто повёл его дальше — в тёплый дом, где всегда будет еда и место для ночлега, где никто никогда не попрекнёт его и никогда не отшатнётся в суеверном страхе. Где у очага по вечерам будут сидеть два отвергнутых, но уже не одиноких человека.