Страх

Толпа становилась всё плотнее, музыка — всё громче. Бас грохотал так, что отдавался в рёбрах, в висках, в коленях. Гермиона стояла у стены, прижимаясь спиной к холодной штукатурке, будто она могла сдержать весь этот ревущий хаос. В воздухе висел запах дешёвого пива, табачного дыма и чего-то сладкого, терпкого — пота, духов, чужих прикосновений. Где-то среди этой человеческой реки мелькала Джинни: рыжие волосы, смех, чьи-то руки на её талии — и снова исчезала, растворяясь в ритме. Гермиона пыталась зацепиться взглядом за неё, но каждый раз теряла — и чувство одиночества подступало к горлу, как холодная вода. Она поднесла к губам пластиковый стакан с чем-то сладким и липким, но вкус не имел значения — язык онемел. Она делала вид, что расслаблена — что ей всё равно. На самом деле хотелось спрятаться под одеяло, выключить свет и забыть этот шум. Чьё-то плечо больно ударило её в бок, локоть зацепил её стакан. Она развернулась — и наткнулась взглядом на одноклассника Рона Уизли. Он был весь красный, волосы взъерошены, рубашка болталась, наполовину выправленная из джинсов. В одной руке он держал бутылку пива, в другой что-то едва не выскальзывало. — Гермиона! — крикнул он слишком громко, с радостной неуклюжей улыбкой. Словно она была для него единственным знакомым лицом среди этого грохота. — Привет, Рон. — Она попыталась натянуть улыбку, но сразу пожалела — лицо её не слушалось. Рон подошёл так близко, что от него пахло пивом и чем-то горьким, кислым — может, дешевыми сигаретами или невымытыми руками. — Ты такая красивая сегодня, знаешь? — Он ткнул пальцем в её плечо, оставив невидимый след, как клейкую метку. — Совсем не такая, как обычно. — Спасибо, Рон, — сказала она и сделала маленький шаг вбок. Но он шагнул за ней — тень, липкая и тяжёлая. — Ты всегда мне нравилась, ты знаешь? — Слова у него слипались, язык тяжело переваливался во рту. Он склонился ещё ниже, дыхание прожгло её щёку горячим пивом. — Всегда эта чёртова умница, никогда… Ну ты понимаешь. Гермиона вздрогнула. Положила руку ему на грудь — чувствовала, как под её ладонью стучит его сердце. Странно — но её собственное било быстрее. — Рон, хватит. — Она попробовала отодвинуть его, но он засмеялся. Глухо, неприятно, как кто-то хрипит под одеялом ночью. Его пальцы сжали её талию, чужие и тяжёлые. — Ну чего ты? Давай просто потанцуем. Давай… — он наклонился ещё ближе, горячий выдох прожёг кожу под ухом. Она резко отпрянула, но он не отпустил — рука скользнула ниже, к бедру. — Рон, — сказала она, и голос предательски дрогнул. Слишком тихо для этой громкой комнаты. — Отпусти меня. — Гермиона… ты же хорошая девочка, давай… И вдруг всё замерло. Словно кто-то выдернул вилку из розетки — шум музыки стал глухим, как под водой. Рука Рона дёрнулась, будто обожжённая. Он резко обернулся. Том стоял позади. Он не двигался. Просто был там — высокий, слишком спокойный для этой тесной, пьяной комнаты. Свет от гирлянды отсвечивал на его волосах, глаза были темнее, чем надо — как закрытая дверь. — Всё нормально? — Голос его прозвучал ровно, но каждое слово было холодным, будто кусок льда опустили ей на грудь. Глаза смотрели только на Рона. Рон попытался выпрямиться, выдавить из себя прежнего весельчака. — Эй, чувак, мы тут просто разговаривали… — пробормотал он, но голос звучал пусто, как дырявый мешок. Том не моргнул. — Я тебя спросил: всё нормально? — Слова вырвались медленно, но так ровно, что Гермиона поняла — они не оставляют шанса. Она кивнула, едва слышно. — Всё хорошо. Том перевёл взгляд на неё — и едва заметно коснулся её руки. Одно движение — и будто укол тока прошёл по коже, по спине, по коленям. — Пошли. Он отвернулся, не глядя на Рона. Просто пошёл к двери, отрезая шум вечеринки за их спинами. Гермиона ещё секунду смотрела на Рона — тот стоял с опущенными руками, виноватый, мокрый взгляд цеплялся за пол. — Прости, — выдохнул он. Но она ничего не сказала — шагнула за Томом, как за занавесом. На улице было тихо. Только где-то у костра потрескивали ветки, смех катился по чёрному воздуху и таял в ночи. Холодный воздух обжёг разгорячённое лицо Гермионы, остудил кожу под платьем. Сырой запах земли смешался с дымом — острый, пьянящий. Возле дороги стояла машина Тома — тёмная, почти чёрная, как закрытый секрет. Она блестела под уличным фонарём — ровно настолько, чтобы Гермиона видела своё собственное отражение в стекле. Чужую девочку в красном. Том стоял, прислонившись к водительской двери, и курил. Оранжевый кончик сигареты пульсировал в темноте, как маленький глаз. — Он тебя часто трогает без разрешения? — Голос спокойный, ровный, будто речь шла о погоде. Он даже не смотрел на неё. — Нет, — сказала она тихо, так тихо, что ночной воздух почти украл её голос. — Он просто… выпил. Том усмехнулся краем рта — не весело, не громко. — Все они одинаковые. Пьяные мальчики. Думают, что можно взять, что захотят. — Он посмотрел на неё так, что ей захотелось отступить на шаг, но ноги остались на месте. — С тобой так не будет. Он раздавил окурок о край машины — тихий хруст, тонкий дымок растворился в ночи. Он открыл переднюю дверь так резко, что металл скрипнул. — Поехали. — Куда? — Голос дрогнул. — Я отвезу тебя домой. Она сделала слабую попытку возразить, но слова тут же рассыпались. — Я могу сама… — Я отвезу, — повторил он мягко, но в этом мягком слышался камень. — Твои друзья тебя сегодня не дождутся. Она села в машину, чувствуя, как холодная обивка кожей липнет к её разгорячённым ногам. Дверь захлопнулась — и шум вечеринки остался за толстым стеклом, будто кто-то выключил весь мир. Они ехали молча. Дорога была почти пуста — мокрый асфальт блестел в свете фар, редкие лужи отражали их машину, как зеркала. За окном вспыхивали фонари и гасли один за другим, будто кто-то гасил их вручную. Гермиона сидела прямо, не касаясь спинки сиденья — так, будто хоть как-то могла держать равновесие внутри себя. Она украдкой смотрела на профиль Тома: резкие скулы, свет от приборной панели вырывал его лицо из темноты полосами — то глаза, то губы, то снова только руки на руле. Иногда он смотрел в зеркало заднего вида — и она не могла понять: он ищет встречную машину или ловит её взгляд? Внутри что-то ёкало каждый раз, когда их глаза на долю секунды встречались в отражении. В какой-то момент они выехали за город — темнота за окнами стала гуще. Где-то на обочине замелькали два светящихся глаза — лиса или кот — зверёк застыл в свете фар, и Гермиона вдруг подумала, что смотрит сама на себя: парализованную, пойманную. Она провела пальцами по ремню безопасности, поправила его на плече, хотя он не сбился. Кожа на шее под тонкими бретельками платья была горячей — а ладони холодные. — Почему ты был там? — спросила она вдруг, сама удивившись, что голос всё ещё слушается её. — На вечеринке. Я тебя раньше не видела. — Ты меня не замечала, — сказал он спокойно, не поворачивая головы. На мгновение она увидела его глаза — боковой свет фар осветил их ровно настолько, чтобы они казались бесконечно спокойными. — А теперь замечаю? — Слова вырвались у неё почти шёпотом. Он усмехнулся краем рта. — Теперь замечаешь. Он сбавил скорость перед поворотом — и вдруг резко разогнался. Машина рванула вперёд, мотор зарычал, она вдавилась в спинку сиденья. Сердце ухнуло в пятки — она коротко хватанула воздух и вцепилась пальцами в край сиденья. Том не смотрел на неё, но уголком глаза видел, как она напряглась. — Ты часто садишься в машины к чужим? — спросил он тихо, и от его голоса в этой замкнутой машине стало ещё теснее. — Ты не чужой, — вырвалось у неё. Она тут же поняла, как это звучит — и стыд обжёг ей уши. Он коротко усмехнулся. — Я чужой, Гермиона. Очень чужой. Она посмотрела в окно, пытаясь унять дрожь в коленях. Ночь за стеклом казалась бесконечной — и даже если она сейчас откроет дверь на ходу, выскочит — никто не найдёт её в этой тьме. Машина плавно перестроилась на пустую просёлочную полосу — никаких фонарей, только редкие отблески фар встречных машин. Они были одни — она знала это всей кожей. Он вдруг чуть сбросил скорость — и повернулся к ней на пару секунд, так, что она увидела этот внимательный, ленивый взгляд. — Ты бы вышла, если бы я сказал? Она чуть разомкнула губы — но слова не собрались. Он не ждал ответа — вернул взгляд на дорогу, снова дал газу. Шины зашуршали по мокрому асфальту. В салоне пахло табаком и чем-то горьким, будто пряный дым впитался в обивку. Гермиона сидела тихо, чувствуя, как всё внутри неё наполовину просыпается, наполовину хочет провалиться сквозь сиденье. Когда они остановились у её дома, Том заглушил мотор. Тишина легла густо, тяжёлая, как одеяло. Он повернулся к ней — и в этом повороте было что-то неотвратимое. — Завтра вечером. — Это не был вопрос — это было обещание или приказ. — Я заеду за тобой. — Ты даже не спросил, свободна ли я. — Она старалась улыбнуться, но голос дрогнул. Том чуть склонил голову, изучая её так внимательно, будто выбирал, какую страницу книги перелистнуть. — Ты будешь свободна, — сказал он тихо и наклонился ближе. Лёгкий запах дыма и чего-то горького коснулся её губ. — Ты ведь хочешь? Гермиона не ответила. Она чувствовала, как бешено бьётся сердце — и как всё в ней кричит «Опасно!», но губы этого не говорили. Он откинулся обратно в сиденье, взгляд его всё ещё держал её, как верёвка. — Завтра. В семь. Она открыла дверь. Холодный воздух хлынул в салон, резанул ей лицо. — Доброй ночи, Гермиона. — Его голос коснулся её имени, как клеймо. Она вышла из машины и закрыла дверь так тихо, как могла — будто боялась разбудить что-то внутри себя. Только ступив на холодный асфальт, она почувствовала, что сердце отпустило — но страх остался. Страх, который пульсировал внутри — сладкий и горький. В спальне она закрыла дверь на замок, как будто этим могла запереть весь этот вечер внутри четырёх стен. Телефон мигал — пропущенный звонок от Джинни, три сообщения от Гарри: Ты где? Ты дома? Ты с Джинни? Она выключила звук. Села на кровать, подтянула колени к груди, уткнулась лбом в ткань платья. Завтра вечером Том Реддл приедет за ней снова. И страшнее всего было то, что она этого хотела.