кухни

Когда устанешь, приходи, приходи, приходи На кухни… В бережных и нежных хрущёвках Хранилище надежд для потомков, Рассыпанная соль на клеёнке. Молоко на губах обсохло. Всё могло быть неплохо…

Всё могло быть...

Встреча с Арсением случается внезапно. Вернее, нихуя не внезапно, конечно, это плановая посиделка старых друзей, которым наконец удалось пересечься в одном городе. Но к тому, что даже Арсений по такому случаю приедет из своего холодного Питера, Антон оказывается преступно неготовым. В сущности, ему совершенно не о чем переживать. Между ними всё ровно — не было ведь ни ссоры, ни едких слов, брошенных в лицо или за спиной. Не было ничего, о чём можно жалеть. Так что да, между ними всё ровно, как пульс у трупа. Никакой коммуникации, даже редких поздравлений с праздниками — и тех нет. Изначальный план был расстаться друзьями. Это казалось логичным исходом, поскольку расставание это как таковое происходило из-за разошедшихся жизненных путей. У Арсения был жирный оффер, требовавший релокации в Санкт-Петербург, от которого было глупо отказываться. У Антона была серьёзно заболевшая мама, что тоже требовало переезда, но не в Северную столицу, а в опостылевший за первые восемнадцать лет жизни Воронеж. Никто в их драматичной истории любви, подошедшей к логическому финалу, не был мудаком. И это-то было больнее всего. Ощущалось как удар в солнечное сплетение или резкая пощёчина, данная в сердцах наотмашь. Арсений не был мудаком, но всё-таки умудрился Антона сломать на долгие, долгие месяцы. И поэтому да, к встрече с ним сейчас Антон оказывается совершенно не готов. Его никто не предупредил, даже Позов. Видимо, из опасений, что в таком случае Антон просто-напросто не придёт никуда. И это не лишено смысла, конечно, друг, давно потерявший приставку «лучший», всё-таки отлично Антона знает. Трусом и слабаком Антон был ещё в школьные годы. Только теперь вместо пиздилок на пустыре, которых он боялся до трясучки, но всё равно шёл вместе со всеми, потому что так было правильно, приходит страх иного порядка. Теперь, завидев знакомую фигуру за дальним столиком в баре, Антон, как и в школьные годы, идёт вперёд, игнорируя подгибающиеся от паники колени. — Ну привет, — говорит Арсений, ослепительно улыбаясь. Хотелось бы сказать, что он ничуть не изменился за прошедшие три года, но это было бы ложью. Время, кажется, остановилось только для Антона. У Арсения же оно стремительно бежало, усеяв его лицо россыпью первых морщин, совершенно его, впрочем, не портящих. Он отрастил волосы до середины шеи, и они, оказывается, вьются нежными волнами. Это факт, которого Антон о нём даже не знал. На Арсении незнакомая совершенно одежда, нехарактерного для него стиля — чёрная шёлковая рубашка со свободными рукавами. Всё это, однако, не делает его ни хуже, ни лучше. Но Антону он кажется чужим и бесконечно далёким. — Привет, — хрипло бормочет Антон, игнорируя ком в горле. И садится напротив, что будет мучительно, конечно, но всё-таки лучше, чем сесть рядом, потому что права на это «рядом» у него нет давным-давно. — Где все? — А тебе меня мало? — усмехается Арсений. Вроде бы даже весело, но глаза его, по-прежнему пронзительные и голубые, остаются серьёзными. — Арс… — предупреждающе тянет Антон, и тот, что удивительно, всё понимает: — Серёга отошёл отлить, а Поз вон, на баре. Он развёлся, ты знаешь? Успел накидаться ещё до моего прихода и теперь изливает душу бармену. Хотя отходил, чтобы взять тебе пива. Антон о разводе Димы ничего, конечно же, не знает. В последний раз он переписывался с Позовым на Новый год, кажется. И решил больше ничего ему не писать примерно никогда, потому что тот-то пожелал Антону «быть счастливым». А в ответ получил огромную простыню текста с каким-то невообразимым бредом от человека, выжравшего бутылку вискаря. — Жалко, — вздыхает Антон, потому что не знает, что ещё тут можно сказать. — Жалко, — подтверждает Арсений. И больше ничего не говорит, становясь каким-то нехарактерно задумчивым. И всего на секунду Антону кажется, что говорит он вовсе не о Позове. Неловкая пауза ощутимо давит, но со стороны лестницы наконец показывается Матвиенко, отчего тянет облегчённо выдохнуть. От этого Антон с трудом, но удерживается, потому что обижать Арсения совершенно не хочется. Тот этого всё-таки не заслужил. — Шаст! — радостно восклицает Серёжа, раскинув руки в стороны для приветственного объятия. Антону немного стрёмно, потому что с Матвиенко он не переписывается даже по праздникам, руководствуясь простой логикой — тот был и остаётся лучшим другом Арсения. А друзей они решили не делить. Это малодушно, конечно, но поделать Антон с собой ничего не может. Поэтому сейчас ему кажется, что для такой вот приветливости нет ровно никаких причин. Он всё же встаёт на ноги и неловко хлопает Серёгу по плечу. Но тот обвивает его спину руками, увлекая в крепкие объятия. — Живой, зараза! — шепчет Матвиенко на грани слышимости. — Я беспокоился о тебе. И эта простая фраза разбивает Антону сердце. Пожалуй, разъёбывает его ничуть не меньше, чем от встречи с Арсением. Потому что Антон знает прекрасно, что всех своих друзей он оттолкнул от себя сам и винить тут больше некого. Серёжа усаживается рядом с Арсением, за что Антон ему безмерно благодарен. Сидеть рядом с ним после сказанного было бы просто невыносимо. Матвиенко берёт свой бокал, в котором плещется какой-то коктейль. Очевидно, безалкогольный. Если, конечно, Антон не пропустил что-то столь важное и в его жизни. — Шаст, может, сходишь за Позом? — предлагает Арсений неожиданно. — Он уже долго не возвращается. Идти никуда Антону совершенно не хочется. Но он понимает прекрасно, что действительно должен это сделать, потому что в своё время Дима был ему добрым другом. И за эту доброту неплохо было бы отплатить. Антон никогда не отличался хорошим слухом, но, уходя, всё же успевает услышать брошенное Серёжей «ты как», обращённое к Арсению. Ответ уже не улавливает, но думает, что едва ли Арсений в порядке. Даже как-то мелочно надеется на то, что тому всё-таки не очень, потому что страдать тут в одиночку было бы совсем уж жалко. Диму он находит легко. Тот действительно сидит на высоком барном стуле, что-то эмоционально рассказывая, если судить по жестикуляции. В его сгорбившейся фигуре чувствуется какое-то неизбывное отчаяние. И Антон всё-таки чувствует себя последним мудаком. — Поз, — ласково окликает он Диму, внезапно преисполнившись к нему странным коктейлем нежности и стыда. Тот оборачивается, и лицо его моментально светлеет. Честно говоря, там такая неподдельная радость, что стыда в коктейле оказывается больше. — Шаст! — восклицает Дима, пьяно смазывая пару согласных. — Я блся, что ты не прдёшь. — Всё хорошо, — зачем-то говорит Антон, приветственно похлопав Позова по плечу. — Пойдём к нашим. Диму приходится вести, потому что ноги его совершенно не слушаются. Этот обычно собранный и серьёзный человек даже в студенчестве, когда молодой организм воспринимает алкоголь лучше всего, легко напивался. Ничего, судя по всему, не изменилось. И это в каком-то смысле даже приятно, потому что остаётся хоть какой-то константой в безнадёжно изменившейся жизни. Сгрузив Диму на диванчик, Антон возвращается к бару, забрав, судя по цитрусовому запаху, своё пиво. Позову решает ничего больше не брать, потому что с него очевидно хватит. — Ну, за встречу, — предлагает Серёжа, вскинув свой наполовину пустой бокал. Арсений, не притрагивающийся до этого к своему напитку, салютует стаканом и осушает его залпом. У него в бокале был какой-то лонг, и их совершенно точно не пьют таким образом. Встреча проходит на удивление нормально. Антону удаётся поглубже запихать собственное чувство вины, болезненно грызущее изнутри. Если сфокусироваться на Серёже или спящем Диме, издающем негромкое посапывание, то всё оказывается не так уж и плохо. Главное в этот момент — не смотреть на Арсения. Но это Антону удаётся мастерски. Он старается много не пить, потому что в очередной раз пообещал себе не нажираться больше, как бы плохо ни было. Получается, конечно же, хуёво. И Антон, украдкой наблюдая за тем, как Арсений подозрительно быстро хлещет не предназначенные для этого коктейли, и сам разгоняется, выпивая один бокал пива за другим. Мир приятно кружится, разлетаясь на тысячу осколков как в калейдоскопе. И это здорово, просто отлично, потому что позволяет не думать о том, о чём думать совершенно не хочется. К середине вечера даже прямо смотреть на Арсения оказывается не так уж больно. И в какой-то момент Антон понимает, что взгляд больше оторвать не удаётся. Он приклеивается намертво, не оставляя ни малейшего шанса отвести глаза в сторону. Всё идёт хорошо ровно до тех пор, пока Арсений не поднимает свой взгляд в ответ. Пьяный, совершенно ошалевший, немного расфокусированный, полный странных эмоций, которые не удаётся распознать, хотя Антон очень старается. Арсению, очевидно, в этот самый момент очень больно. И Антон не может не думать, что дело в нём самом, хотя и понимает более-менее ясной частью рассудка, что это совершенно не так. Мало ли что там у Арсения в жизни случилось, что сейчас он находится в состоянии тихой истерики и нажирается как в последний раз. Позов вон вообще развёлся. Тоже нихуя себе событие. — А поехали ко мне, — говорит Антон, чувствуя неожиданный прилив смелости. Он обращается вроде бы ко всем, но это всё фикция. Арсений ведь тоже прекрасно понимает, что трезвый Матвиенко неизбежно сольётся, как делал всё то время, что они знакомы. А в доску пьяный Позов едва ли способен хоть немного спасти положение. — А поехали, — отзывается Арсений весело, но больше всего это похоже на отчаяние. Зрительный контакт он при этом не разрывает. И Антон думает, что, умудрившись каким-то чудом не сдохнуть за прошедшие три года, этот вечер определённо не переживёт.

***

— Арс, а как так вообще вышло? — интересуется Антон, привалившись спиной к стенке. Он не уточняет, что именно вышло, но всё понятно и без слов. Наверное, спрашивать об этом сейчас нелепо и несвоевременно. Поезд ушёл давным-давно. Раньше нужно было спрашивать, ещё до того, как всё пошло по пизде. Может, до оффера и болезни мамы. Ведь не одни лишь обстоятельства непреодолимой силы всё разрушили. Их отношения всегда были хрупкими и немного эфемерными. Несколько лет каким-то чудом удавалось всё это хрупкое и эфемерное оберегать. Но обоим, пожалуй, было понятно, что это не будет продолжаться вечно. А крепкий фундамент возвести они так и не смогли, потому что оба нихуя не строители. — Что именно? — пьяно интересуется Арсений, отхлёбывая из кружки (потому что бокалы у Антона в этом доме отродясь не водились) немного паршивого дешёвого вина, купленного в круглосуточном магазине. Всё он, конечно же, прекрасно понял. Просто пытается держать хорошую мину при плохой игре. Похвально, конечно. Только вот не он один умудрился напиться в этот вечер. И Антону, изрядно перебравшему, кажется отличной идеей произнести вслух всё то невысказанное, что жгло ему глотку долгие годы. Он думает, что сейчас самое время, интуитивно ощущая, что эта встреча — последняя. — Да всё, — вздыхает Антон, не решаясь всё-таки говорить на пьяную голову. Потому что озвучить реально интересующие вопросы сложно, а сложностей он в последнее время предпочитает избегать. Арсений молчит долго, задумчиво склонив голову набок. Выглядит он так, словно пытается просчитать все риски. Он всегда таким был. Яркий и хаотичный, как может показаться на первый взгляд, он всегда всё анализировал и взвешивал, идеально вымеряя каждый свой следующий шаг. Антон с каким-то мстительным удовлетворением думает, что в этот раз у него ничего не получится. Цугцванг у них сейчас, каждый следующий шаг сделает положение ещё хуже, чем было. В этот омут можно нырнуть только с головой. И Антон уже в той степени отчаяния, что, в принципе, на всё готов. И сейчас ход за Арсением. — Я не знаю, — наконец честно отвечает Арсений. Ну конечно же, он не знает. Потому что не знать — прекрасная, абсолютно удобная позиция. Антон и сам бы хотел ничего, блядь, не знать. Ни о бывших Арсения, менявшихся как перчатки, ни о собственной боли, в которой он увяз как комар в янтаре — не выбраться, сколько ни пытайся. Только вот Антон знает, и от этого ему так ебано, что хоть в петлю лезь. Понимая прекрасно, что нет больше человека, который подхватит и удержит, не дав случиться непоправимому. — Ладно, — спокойно соглашается Антон. И это спокойствие человека, идущего на эшафот. Он выбивает из пачки неизвестно какую по счёту сигарету. На ветхой кухне его старенькой, неуютной и холодной хрущёвки стоит такой густой дым, что даже Арсения он видит с трудом, сквозь невнятную пелену. Что, вообще-то, является отличной метафорой положения, в котором оба они оказались. Арсений всё ещё есть, существует где-то, но исчезает и истончается. Он — параллельная прямая, с которой, как известно, невозможно пересечься. От сигарет неприятно саднит горло, и Антон чувствует, что курить уже больше совершенно не может. Но и не курить не может тоже, потому что иначе непременно сойдёт с ума, натворив непоправимых глупостей. — Чапман, — с каким-то странным удовлетворением заключает Арсений, неожиданно вдыхая стелющийся над столом дым полной грудью. — Я даже как-то соскучился. Это очень жестокая фраза. Контрольный в голову, не оставляющий Антону шансов на выживание. Он, хотя и не смог за годы отношений Арсения понять до конца, потому что способного на это человека в мире нет в принципе, всё-таки неплохо его знает. Да, Антон научился разгадывать бесконечные ребусы Арсения. Он умеет читать между строк, улавливая тщательно скрываемый подтекст, и точно знает, что сейчас тот говорит нихуя не о сигаретах. Хочется ответить: «Я тоже», потому что это чистая правда. Но каким-то чудом и остатками самоконтроля Антон удерживается от опрометчивой фразы. Это лишнее. — Вина? — вместо этого предлагает он, поднимая решительно бутылку, на дне которой плещется багровая жидкость. Вино невкусное и чрезмерно сладкое, похожее больше на кагор. Но Антону даже нравится, ему кажется, что именно оно, исключительно с таким вкусом, ему сейчас и нужно. — Вина, — кивает Арсений с тяжёлым вздохом. Приходится вскрыть ещё одну бутылку. Штопора у Антона нет, потому что вино он ненавидит, так что он проталкивает пробку ножом, благо сил в нём сейчас предостаточно. Только вот, забывшись, откупорив наконец бутылку, хватается рукой прямо за лезвие. — Сука! — матерится он негромко, моментально трезвея от боли. Старается не привлекать к себе внимание, обмотав руку полотенцем, но Арсений, сидящий спиной к древнему кухонному гарнитуру, всё равно всё слышит и оборачивается. Смотрит на стекающую весёлой струйкой по ладони кровь и хмурится. На ноги он встаёт с удивительной для пьяного человека грацией. И в пару крупных шагов пересекает крохотную кухню, оказываясь прямо перед Антоном, на непозволительно близком от него расстоянии. — Дай посмотрю, — просит он, кивнув на сжатую в кулак ладонь, заалевшую от неостанавливающейся крови. — У тебя есть аптечка? — Да ерунда, — отмахивается Антон, пытаясь спрятать руку за спину. — Царапина. На царапину это нихуя не похоже, для того, чтобы это понять, на ладонь не нужно даже смотреть. Но Антону жизненно необходимо вернуть сейчас социально приемлемую дистанцию, так что он делает шаг назад, упираясь в холодное дерево гарнитура. — Не надо, — просит он, имея в виду вовсе не осмотр пореза, а непрошеную чужую заботу, жить с воспоминаниями о которой будет ещё хуёвее, чем во все предыдущие месяцы. — Надо. И Антон сдаётся, разжимая всё же ладонь, полностью залитую кровью. Сердце его, впрочем, кровоточит куда сильнее, так что он не жалуется, боли в руке совершенно не чувствуя. Арсений вкладывает липкую ладонь в свою и внимательно осматривает, кончиками пальцев прикасаясь к вспухшей коже вокруг пореза. — Надо зашивать, — мрачно говорит он. — Поехали в травмпункт. — А Поз? — растерянно спрашивает Антон, хватаясь за факт пребывания в его гостиной перепившего друга как утопающий за спасательный круг. — Да что ему сделается? — фыркает Арсений. — Проспится и будет как новенький. Антону вся эта ситуация решительно не нравится, но он и сам понимает, что глубокий порез всё-таки лучше зашить. Приезжать пьяным в отделение травматологии — тот ещё позор. Приезжать туда в компании Арсения — полная катастрофа. — Слушай, давай я сам сгоняю, — предлагает Антон, малодушно надеясь, что Арсений согласится. — Только руку помоги перевязать. Но Арсений лишь отрицательно качает головой и смотрит с какой-то нехарактерной даже для сложившейся непростой ситуации решительностью. — Я тебя не брошу, — тихо говорит он. А затем прибавляет: — Больше. И сопротивляться у Антона нет ни моральных, ни физических сил. Так что он стоически терпит, пока Арсений туго бинтует ему руку, и сходит с ума от непрошеной близости. На каком-то странном автопилоте загружает непослушное тело в такси, где хранит гробовое молчание, сверля взглядом затылок Арсения, тактично севшего на переднее пассажирское. И даже в травмпункте не говорит ни одного лишнего слова, будто они у него платные. — Я тут тебя подожду, — зачем-то говорит Арсений извиняющимся тоном, хотя, разумеется, в кабинет дежурного хирурга его в здравом уме никто и не пустит. — Ага. Антон с каким-то маниакальным удовлетворением наблюдает за тем, как врач стежок за стежком накладывает ему на руку швы. Не больно совершенно. И он не уверен почему. То ли дело в анестезии, то ли в алкоголе, имеющем обезболивающий эффект, а может, в том, что ему до этого сделали больно иначе. — Готово, Антон Андреевич, — заключает врач. — Нитки рассасывающиеся, приезжать не нужно. Обрабатывайте рану хлоргексидином и мажьте мазью. Я сейчас напишу всё подробнее. Антон заторможено кивает, мыслями находясь вовсе не в кабинете хирурга. На пострадавшую руку, в общем-то, наплевать. Это будет проблема, которая достанется завтрашней версии Антона. Сегодня у него проблемы посерьёзнее. Самая главная из них — что теперь делать-то. Как бы старательно оба ни сдерживались, они всё равно наделали и наговорили лишнего. И Антон едва ли сможет от этого отмахнуться и жить так, как жил раньше. Он ведь и до этого собирал себя буквально по кусочкам. А теперь снова разбивается, как зеркало разлетаясь на тысячу осколков. На улицу выходят в тишине, отчего-то ощущающейся даже немного уютной. Антон пытается прикурить, но пострадавшая ладонь сгибаться не хочет, а сделать это одной оказывается весьма проблематично. — Давай помогу, — предлагает Арсений, забирая из его рук зажигалку. Наклоняется чересчур близко и чиркает колёсиком, прикрывая язычок пламени от ветра. Настолько, что Антон может почувствовать его запах. Арсений пахнет парфюмом, вином и сигаретами, впитав терпкий аромат во время посиделок на кухне. — Спасибо. Ты сейчас домой? — уточняет Антон, стараясь звучать ровно и даже немного равнодушно. — А можно? — почему-то несмело спрашивает Арсений. До Антона не сразу доходит, что он имеет в виду. Никакого общего дома у них, разумеется, уже много лет как нет. Но в эту самую секунду этот факт кажется несущественным, потому что Арсений, судя по всему, считает, что он всё-таки есть. — Можно, конечно, — жмёт плечами Антон безразлично. А затем тихо прибавляет: — Тебе — да. Арсений смотрит странным, искрящимся в свете фонарей, пугающе трезвым взглядом, и глубину его эмоций сложно осознать. Но в них определённо есть что-то знакомое. Так он смотрел на Антона очень давно, в том времени, когда всё ещё было хорошо, теперь кажущемся ненастоящим, словно всё это было сном. В квартиру приезжают ближе к пяти утра, и августовское солнце к этому моменту успевает уже встать. Хотя небо не ясное и какое-то по-осеннему серое. Как в тот день, когда они расстались. — Чай будешь? — спрашивает Антон скорее из вежливости, не чувствуя на самом деле готовности провести с Арсением ещё хотя бы полчаса. Его хочется уже уложить на диване рядом с Позовым и забыться беспокойным сном, чтобы наутро распрощаться, теперь уже навсегда. — Ромашковый? — уточняет Арсений с теплотой в голосе. — Естественно, — с серьёзным видом кивает Антон. — Мама сама на даче собирала. Арсений улыбается и смотрит с очевидным облегчением. Словно упоминание мамы, которую он всегда с её лёгкой руки называл Майей, без отчества, его искренне радует. — Как она сейчас? — спрашивает Арсений, осторожно присев на край поёбанного жизнью стула, предварительно выдвинув его из-за не менее поёбанного жизнью стола. — Лучше, — заверяет его Антон. — На диализе, конечно, но по крайней мере жива. Она сильная, справляется потихоньку. Ответом на это заявление служит удовлетворённый кивок и тяжёлый вздох. Арсений знает прекрасно, что обожаемая им некогда Майя действительно сильная женщина. Достаточно вспомнить, как стойко она приняла новость, что внуков от единственного сына едва ли дождётся. Приняла со всей возможной безусловной материнской любовью, решив подарить её заодно и Арсению, отчаянно в ту пору в ней нуждавшемуся. — А ты сам? — зачем-то интересуется тот, и от вопроса этого делается тошно. — Я тоже справляюсь. Как-то. — Это хорошо. Арсений говорит это задумчиво, в очередной раз анализируя обстановку. А затем тяжело вздыхает и устало трёт лицо ладонью. — Я подлец, — признаётся он на выдохе. И спорить с этим утверждением Антон не собирается. Он не винит Арсения ни в чём из того, что было между ними, оба хороши. Но за маму ему до сих пор обидно. — Так бывает, чо уж. Оглушительно свистит закипевший чайник, и Антон заливает горячую воду во френч-пресс. Его слегка пошатывает, и кипяток бодрой струйкой начинает стекать по столу. Приходится отпрыгнуть, чтобы не ошпариться. — Боже, — усмехается Арсений с неожиданной нежностью. — Как ты вообще живёшь? А Антон вдруг преисполняется решимости высказать всю чёртову правду, потому что больше не может молчать. Наутро ему непременно будет стыдно, потому что все эти непрошеные откровения не нужны обоим, ведь от них только хуже. Но это будет завтра, сейчас Антону похуй, потому что ясно мыслить он не может. Не из-за алкоголя, а из-за Арсения, от одного взгляда на которого ведёт не меньше, чем три года назад. И потом Антон честно говорит: — Хуёво. И Арсений вдруг встаёт со своего места, в очередной раз подходя близко-близко. Только теперь в его позе видна какая-то нехарактерная ситуации решимость. Он сокращает и без того минимальную дистанцию и осторожно, как какую-то драгоценность, обхватывает Антона руками, увлекая в объятие. — Шаст, а как так вообще вышло? — голос его звучит надломленно и уязвимо. Он прокатывается эхом, зеркаля сказанную несколько часов назад в сердцах фразу. — Дураки потому что. Настоящие долбоёбы. И снова анализ и попытка просчитать следующий ход. Антон не может видеть лицо Арсения, но буквально на физическом уровне чувствует, как крутятся у того шестерёнки в голове. — Как думаешь, — шепчет Арсений, что-то для себя всё-таки решив. — А мы можем поумнеть? Наступает черёд Антона задуматься. Думать тут, собственно, не о чем, глупое сердце уже знает ответ, а за склонность к бесконечной рефлексии в их тандеме всегда отвечал именно Арсений. — Нет ничего невозможного при должном усердии. Тебя это устраивает? — Более чем. Они не говорят ничего прямо, уходя в какую-то иносказательность. Будто бы боятся, что, если назовут вещи своими именами, всё рухнет точно так же, как три года назад, когда оба не стеснялись прямых и резких высказываний, всё в конечном итоге и погубивших. Не сработала тактика проговаривания словами через рот, придётся действовать по наитию. И Антон, собравшись с духом, разворачивается, оказываясь на расстоянии жалких трёх сантиметров от Арсения. С размаху ёбнувшись в чужие глаза, в которых знает каждую тёмную крапинку, ярко выделяющуюся на фоне расплескавшейся синевы, он прикрывает собственные и вслепую подаётся вперед. Поцелуй выходит скомканным, немного смазанным и торопливым. Словно бы они наконец дорвались. Так оно, в общем-то, и есть. Они действительно дорвались, перешагнув незримую границу, казавшуюся непреодолимой. Ни о чём большем не может быть и речи, да сейчас это и не нужно. Антон просто утыкается носом в чужую шею, слегка пригнувшись. Он и забыл, какими критичными всегда были эти семь сантиметров разницы в росте. — А дальше что? — не удерживается он от вопроса. — Когда мы протрезвеем? — Не знаю, — тихо отзывается Арсений. — Но мы обязательно что-нибудь придумаем, мы ведь решили стать умными людьми. Кстати, мне чертовски нравится твоя кухня. Антон окидывает взглядом убогое помещение, которое никогда даже и не пытался облагородить, не видя смысла, как не видел его во всей своей жизни ещё минуту назад. И вдруг понимает, что она не так уж плоха. — Можешь приходить в любое время, — предлагает Антон несмело, вкладывая в эту простую фразу нечто совершенно иное. — Приду, — решительно обещает Арсений. — А как же Питер? — У меня возвратные билеты. И, в принципе, больше слов не нужно. Антон чуть отстраняется, вновь притягивая Арсения к себе, и впервые за долгие годы чувствует себя целым.