Маленький креольчик

1967, август, Москва

Жеглов торопился домой: сегодня у Володи был переезд в новую квартиру, который они так долго ждали, столько спорили и ругались на этот счёт. Дел в участке вечером пятницы было мало и он, пользуясь тем фактом, что, по сути, он сам себе начальник, вышел на полчаса раньше. «Хорошо бы успеть переодеться, умыться, — да на электричку в 17:32, а то следующая тока через час», думал он, на ходу нашаривая в кармане папиросы. «А, чёрт, кончились!» На станции он, свежий и нарядный, был уже через пятнадцать минут — даже раньше, чем планировал. Чай не барышня, чего там собираться? И, пользуясь временем, пошел в станционный магазин. — Ниночка, мне «Космоса» пару пачек, а ещё шоколадку вон ту, — он показал пальцем. Краснощëкая полная продавщица в чепце удивлëнно вскинула брови: — Никак в гости, Глеб Георгиевич? Сами-то вы шоколадок не потребляете вроде. — Точно. В гости, — подтвердил Жеглов, смеривая её дружелюбным, но очень пристальным взглядом. — Молодец, Ниночка, глаз-алмаз. Приходи в участок работать, будешь на смену мне расти, а то надоели уже, поди, забулдыги проезжие. Он вскрыл одну пачку сигарет, закурил. Выложил деньги на блюдечко под расчёт. — Ну какая смена, — рассмеялась продавщица, хотя и очень довольная таким комплиментом, и стала перечислять: — Вы ещё молодой, менять вас рано… — Жеглов на это усмехнулся сквозь дым. — И алмаз мой только в одном нужен: получку мужнину пересчитать, да сныкать от него подальше, чтобы соблазнов не было. — Оперативная работа с особо ценными бумагами, — перевёл на свой лад Жеглов. — Ты вот не поверишь, иногда людям приходится по два раза объяснять, что сейф запирать нужно! А у тебя это, считай, базовый навык. Ладно, давай. Жеглов вышел на перрон, потянулся, посмотрел на клонящееся к закату летнее солнце. Хорошо! А как Шарапова увидит, так ещё лучше станет… Профессиональным взглядом окинул публику вокруг. По большей части люди ехали домой после работы. Лица были усталые, неприветливые. Жеглов прошёлся туда-сюда. Заприметил несколько чужих лиц, но ничего криминального в этом не нашёл. Своих-то, с Подлипок, он всех в лицо помнил. На противоположном перроне, в сторону области, стояла незнакомая мамаша с пятью детьми, и Жеглов какое-то время наблюдал за ними, испытывая смутную ностальгию по детству. Дети её совершенно не слушались: лезли то на ограду, то с перрона норовили сигануть. Она пыталась их утихомирить, дëргая по-очереди за руки, но всё было без толку. Вот и с ними, мелкими, когда-то их маманя так мучилась. Одной рукой качаешь, другой кормишь… Третьей — крапивой порешь, четвёртой кашу варишь, а пятой бельё стираешь. Да только вот руки у женщины всего две. Но пустая меланхолия через минуту сменилась сыскным азартом: почему-то четверо детей женщины разительно отличались от пятого. Все были светленькие, голубоглазые, а главное весёлые и подвижные, как и надобно детям. А этот — чернявый, смуглый. Может загорелый, а может и сам по себе, издали не поймешь. Сидит себе один в стороне на лавочке и тупо под ноги смотрит. Тут подошла электричка и на минуту-полторы эта компания скрылась из виду. Жеглов уже успел заскучать и собирался раскурить ещё одну сигарету, когда электричка тронулась. Чернявый пацан так и остался сидеть один на лавочке. Жеглов, нутром почуяв неладное, сплюнул на землю так и не начатую сигарету и сиганул прямо на рельсы. Кто-то ойкнул за спиной, другие с интересом проводили его марш-бросок взглядом. — Малой, — обратился он к мальчику, забравшись на платформу прямо перед ним. — Ты чего тут один сидишь? Где твоя мама? Мальчик поднял на него грустные чёрные глаза и промолчал. — Ты что же, потерялся? — Глеб присел перед ним на корточки и бегло, профессионально осмотрел ребёнка. На вид ему было лет шесть, был он худым, с остро торчащими из шорт грязными коленками и такой же чумазой физиономией. Волосы были коротко и довольно небрежно стрижены. Одежда видала виды, впрочем, как бродяга мальчишка не пах. Мальчик молчал, поэтому Жеглов зашёл с другой стороны: — Кушать хочешь? — он протянул ему только что купленную шоколадку. На это реакция была нормальная: взгляд у мальчишки загорелся, на лице появилась несмелая улыбка и навстречу угощению протянулась грязная ручонка. — На, бери. Меня дядя Глеб зовут. А тебя? — Тимур. Раздался хруст фольги и большой кусок шоколада мигом пропал в мальчишке. — Приятно познакомиться, — кивнул Глеб. — Не видел тебя здесь раньше. Ты где живёшь? — Не здесь. — Покажешь, где? Тимур мотнул головой примерно в сторону Москвы. — Я вон оттуда приехал, — невнятно сообщил он, отправляя в рот ещё кусок шоколада. — Да ты что? Сам приехал? — Ну да. Захотелось посмотреть, чё здесь. — А ты знаешь, где это — «здесь»? Ребенок ожидаемо покачал головой. — Под-лип-ки, — по слогам прочёл ему Глеб, указывая на название станции прямо над их головами. — Читать-то умеешь? И опять молчание. Жеглов крякнул, поднимаясь на ноги. Оглядел платформу хищным взглядом, будто намереваясь найти виноватых, из-за которых ребёнок один-одинëшенек оказался неизвестно где, и с пристрастием допросить. Но по внешнему виду мальчика и по его скупым ответам Жеглов уже начал догадываться, откуда он. — А там, откуда ты приехал, ты один живёшь? — Нет. Нас там много. — А они дети или взрослые? — Ну, дети больше. — Угу… Ты извини, но я должен ещё кое-что спросить. Мама или папа у тебя есть? Тимур покачал головой. Жеглов вздохнул, запустил руку в волосы и порядочно их взъерошил. Угадал. Выходит, мальчонка ушёл в самоволку из детдома. — Значится так, — Глеб сел рядом с ним на лавочку. — Думаю, планов у тебя на вечер никаких? Молчание, не считая негромкое чавканье. — Я тут к другу своему в гости собрался. Друг не простой, он работает в уголовном розыске. Знаешь, чем они там занимаются? Нет? Ну, жуликов обычно ловят и бандитов. Но вообще — могут найти вот что угодно, веришь, нет? Я серьезно. И потерянных мальчиков находят, и даже иногда потерянных девочек. А чтобы ты не думал, что я тебя обманываю, вот, смотри, — он показал ему своё удостоверение и даже дал в руках подержать. — Я сам тоже раньше в уголовке работал, а теперь, вот, — участковым стал. Тимур с интересом посмотрел на красную корочку и, водя пальцем по буквам, прочёл: — Мэ-вэ-дэ. — Эм-вэ-дэ, — поправил его Жеглов. — МВД СССР. Про СССР-то в курсе? Тут мальчик наконец кивнул. — Фух, я уж думал, ты с Луны свалился, как Незнайка. Ну что, поедешь со мной, потеряшка? Я тебя в обиду никому не дам, обещаю. Тимур позволил взять себя на руки. Он был совсем лёгкий. Жеглов теперь не стал заниматься акробатикой с ребёнком на руках и перешёл на платформу до Москвы по деревянному настилу в конце перрона. Издали на них уже сигналил поезд. — Ух, щас покатаемся! Я в детстве страсть, как любил на поездах кататься. Только редко удавалось. Я, знаешь, тоже в таком доме жил, как ты. А потом тоже сбежал оттуда. Тимур уставился на него. — Да, честное слово. Только вот на улице оказалось хуже, чем в том доме. Поэтому я сам обратно и вернулся. Ох, и выпороли меня!.. Но ты не боись, я тебя трогать не дам, я же обещал, — с опозданием опомнился Жеглов и они сели в электричку. *** Шарапов нервно поглядывал то на часы, то на грузовик, куда были упакованы все его вещи, когда на горизонте показался Жеглов за руку с каким-то пацаном. Грузчики и так уже смотрели на него не добрым взглядом, ведь ему сподобилось переезжать не днём, как всем нормальным людям, а вечером. Но работа не оставила ему выбора. Весь их подъезд выехал ещё до обеда. — Здорóво! — Жеглов поравнялся с ним. Ударили по рукам. — Знакомься, это Тимур. — Привет. Володя, — кивнул Шарапов, с интересом разглядывая мальчика. Тот тоже с прищуром глядел на него. — Я так понимаю, тут история длинная, а мы уже опаздываем… Жеглов обошёл фургон, в хвост которому была припаркована служебная машина Шарапова, и по-хозяйски открыл дверцу: — Тимур, залезай. Потом заглянул внутрь фургона с видом ревизора. — Так! А где пианино? — Ну какое пианино, Глеб. Кому оно нужно. — Мне нужно, такими вещами не разбрасываются. Эй, мужики! Он свистнул двоим грузчикам, с хмурым видом курившим в сторонке. — А ну, тащи сюда пианину. Те зароптали, перемежая своё возмущение матерками, но Жеглов быстро пояснил им политику партии — и что с ними будет, если они ослушаются. Злые, они поплелись обратно в квартиру. — Зачем тебе пианино? — шепнул Шарапов. — Ты на нём пару раз за всё время играл. — И что? — также шёпотом ответил Жеглов и указал внутрь машины. — Диван же ты старый взял вместо кровати, а мы на нём тоже тока пару раз. Володя покраснел. — Матрас я уже выкинул, учти! — прошипел он. — Матрас, я надеюсь, нам больше не понадобится. — Дядь Глеб, — из приоткрытой дверцы служебки высунулась чумазая физиономия. — Я писать хочу. — Пойдём. Шарапов пристальным взглядом проводил их до дверей подъезда. Что за мальчишка с ним? Где он его взял? Минут пятнадцать спустя из подъезда показалось пианино и два красных от натуги грузчика. Позади шёл очень довольный Тимур и давал им ценные указания: — Вправо! Не, теперь влево! Пианино сказало громкое «дзынь!», повстречавшись с косяком. Последним вышел тоже довольный собой Жеглов. — Начальник, — подал голос водитель грузовика. — Сверхурочные бы, а то мы уже час лишний наработали… Шарапов, провожая взглядом эту процессию, полез в карман за кошельком. — На те трëшник. Если довезëшь аккуратно, дам ещё столько же. Наконец погрузочно-разгрузочные работы были завершены. Грузчики, получив от водителя — своего начальника — первый трëшник, залезли в кабину. — Ну всё, по коням, — скомандовал Жеглов, садясь на пассажирское место служебной машины и усаживая Тимура к себе на колени. Шарапов сел на водительское. Ну наконец-то!.. — Дядь Глеб, — сказал пацан, едва они тронулись. — Я кушать хочу. *** Квартира была однокомнатная, но после коммуналки казалась хоромами: большая комната метров двадцать и кухонька — пять или шесть. Да ещё балкон! В квартире имелась газовая плита, кухонный гарнитур с раковиной и полностью оборудованный санузел. Не размениваясь сейчас на знакомство с соседями — всё равно рано или поздно это случится, куда от них денешься, — Шарапов велел все вещи сгрузить в комнату. Первым, под жалобное дребезжание инструмента, занесли пианино, проклиная на чём свет стоит пятый этаж. Потом кучей нанесли тюки, коробки, свёртки и к стене притулили старый диван, чудом не рассыпавшийся на лестнице. Под конец притащили письменный стол и книжные полки. Шарапов, расплатившись с работягами обещанным трëшником, обозрел своё имущество: не сильно-то много он нажил за эти годы. Тимур, уставший и голодный с дороги, сел прямо на пол в кухне, в углу. Жеглов побежал в универсам и, пока его не было, Шарапов попытался познакомиться с мальчишкой поближе. — Тимур, так ты потерялся? Володя сел рядом с ним на пол. Вопрос был с подвохом, так как о многом он уже догадался. Пока они ехали, он слушал их беседу с Жегловым, — про то, что мальчику семь лет, но в школу он ещё не ходит, и что не помнит свою фамилию. Жеглов последнему не поверил, стал искать у него на одежде бирки — и ни одной не нашёл. Все были сорваны. — Да не. Я просто ушёл, — пожал плечами мальчик. — Из дома? — У меня нет дома, — таким будничным тоном сказал он, что у Шарапова защемило сердце. — Ну то есть, не совсем. Детский дом есть. — Тебя обижали там? — боясь услышать ответ, спросил Володя. — Мне там не нравится, — спустя довольно долгую паузу ответил Тимур. Шарапов представил себя на его месте, хотя ему, выросшему в полной семье с любящими родителями, сделать это было довольно сложно, — и согласился. — Понимаю. И назад ты не хочешь? Тимур помотал головой. Володя, не до конца уверенный в том, что вообще стоит это делать, поднял руку, чтобы погладить его по коротко стриженным волосам. К его ужасу, ребёнок вздрогнул. «Били», тут же пронеслось у него в мыслях и ярость, как кочерга в землю, вошла ему глубоко в мозг. Он вскочил на ноги, обуреваемый внезапным порывом, чем, очевидно, напугал ребёнка ещё сильнее. В такой странной мизансцене Жеглов и застал их, воротившись с кульком еды. — Что случилось? — сурово спросил он, первым делом протягивая Тимуру большую булку с маком. — Выйдем, — сказал Шарапов и первым ушёл в комнату. Глеб зашёл следом и захлопнул дверь. — Ну? — Нет, давай ты первый. Я должен знать, почему он здесь и что ты от меня ждёшь, чтобы я сделал. Они встали посреди комнаты, заваленной вещами. Шарапов машинально скрестил на груди руки, а Жеглов — упëр свои в бока. — Мальчик сбежал из детдома, — начал Жеглов низко рокочущим голосом. — Ему страшно, голодно и некуда идти. Ты считаешь, я должен был его на улице оставить?! — Глеб, не говори ерунды! Конечно, я так не считаю. Но ты ничего не объяснил мне! — Сядь на телефон, обзвони все детские учреждения, найди то, откуда он ушёл. И разнеси их там к чёртовой матери за то, что ребёнка прохлопали! Да если бы не я ему попался, а гад какой-нибудь, вор или бандит, ты представляешь?!.. — Он рубанул воздух рукой, как Чапай — шашкой. — А как разнос закончишь — верни. Он договорил сипло, будто ему ком в горле встал. Шарапов смотрел в пол. — Вернуть, значит, — сказал он наконец. — Я не знаю, Глеб. Я хотел его погладить по голове… Ну, успокоить как-то, приласкать… Глупо может, да не знаю я, как с детьми обращаться. А он вздрогнул. Володя посмотрел Глебу в глаза. — Понимаешь? Вздрогнул, когда я руку поднял. Жеглов сглотнул. — Не удивлён, если честно. Хотя и верилось в лучшее. Но эти заведения никогда хорошей славой не могли похвастаться. — И что делать? — Не знаю. Подумать надо. А пока пусть тут поживёт. — Глеб, я не против, но ему даже спать негде. Жеглов смягчился, хлопнул его по плечу, притянул к себе и коротко поцеловал. — Я поеду. А ты диван разложи — там таких, как Тимур, на одну половину десяток уместится. Шарапов кивнул и притянул его обратно. Какое-то время спустя они открыли дверь и заглянули в кухню: на полу, свернувшись калачиком, в обнимку с надкусанной булкой, спал Тимур. «Как щенок или котёнок», пронеслось в голове у Шарапова и сердце сдавило так, что он судорожно вздохнул. — Завтра приеду, — бросил тихо Жеглов, скользнув по его спине рукой, и вышел. Шарапов наспех разложил страшно скрипящий диван, развязал куль с постельным бельём, достал чистое и аккуратно застелил одну половину: сердце колотилось так, что самому было не до сна. Осторожно, боясь опять испугать его, Володя поднял мальчишку на руки и отнёс в постель. Попытался отнять булку, чтобы он не спал в хлебных крошках, но ничего не вышло. Тимур только крепче свернулся, скрывая еду от посторонних. Признав поражение, Володя накрыл его и тихо вышел. Кто бы мог подумать, что он однажды проведёт бессонную ночь из-за ребёнка. *** Утро стало настоящим испытанием для нервов Шарапова. Оказывается, чтобы загнать одного мальчишку в ванную, нужно одновременно угрожать расправой, умолять и обещать купить пряников. А потом ещё чуточку угрожать. Почему-то лучше всего сработала угроза «Я всё дяде Глебу расскажу». Потом был завтрак. Поскольку холодильником он ещё не разжился, и даже, честно говоря, не задумывался о такой проблеме до сегодняшнего утра, они поели то, что вчера принёс с универсама Жеглов: хлеб, консервированного цыплёнка в собственном соку, заели это пучком зелёного лука и запили чаем с сахаром. Тимур ел с таким наслаждением, что Шарпову стало от этой картины одновременно хорошо и плохо. Было неожиданно приятно смотреть, как ест ребёнок, и было жутко от того, что он набросился на такую простую еду. Банку от консервов он и вовсе вычистил до блеска хлебным мякишем. — Тимур, а чем вас там кормят? — осторожно спросил Шарапов, убирая со стола. — Сечкой, перловкой. Макаронами, — Тимур поморщился. — Овощи, фрукты? Мясо? — С надеждой подсказал Шарапов. — Тушëнку дают, но я её не ем. Она очень противная. Там такие жилки — я их прожевать не могу. Глотаю, а они назад вылазиют. Летом яблоки дают, репу. А так обычно курагу и чернослив. Ну и компот ещё! Компот я люблю. — Я думаю, надо сходить в универмаг. Купим тебе одежду поприличнее и каких-нибудь фруктов. Гранатов, например. Ел когда-нибудь? — Гранату? — заржал мальчишка. — А она не взорвётся? — Это фрукт такой, — усмехнулся Шарапов и очень медленно потянулся рукой к голове мальчишки, чтобы погладить. На этот раз всё удалось и Тимур буквально оцепенел, не привыкший к таким ощущениям. Магию момента прервал звонок в дверь. — Глеб, наверное. Не привыкнув спрашивать, кто там, Шарапов без задней мысли сразу открыл. Но за дверью обнаружился вовсе не Жеглов, а МУРовский профгрупорг: чрезмерно деятельный мужичок непонятного возраста, с большой блестящей плешью на затылке и такими же блестящими от нескончаемого энтузиазма глазами. На лице его играла вечная улыбка, которая, казалось, была пришпилена невидимыми булавками где-то за ушами, потому как, по мнению Шарапова, ни один человек по собственному желанию так улыбаться не мог. Помимо Петра Валерьевича на лестничной клетке обнаружились два взмыленных грузчика и новенький холодильник «ЗиЛ». — Доброго утречка, Владимир Иванович! — радостно поздоровался активист. — О! Не знал, что у вас есть дети! Шарапов, растерявшись на миг и не заметив, как Тимур просочился за ним к двери, ляпнул то, что первое в голову пришло: — Сын троюродной племянницы. Тимур, поди, посуду помой, пожалуйста. Мальчик, к счастью, не стал перечить и скрылся. — Чем обязан? — Вот! — активист гордо указал обеими руками на холодильник. — Подарок от профсоюза на новоселье! — Очень кстати, — признал Шарапов. — Спасибо. Где расписаться? — Заноси! — скомандовал Пётр Валерьевич, и холодильник, под аккомпанемент кряхтения и шарканья ног по паркету, проплыл на кухню. — Вот тут, извольте. Шарапов поставил роспись в тетрадочке. — Премного благодарен! Грузчики вышли, но надежда на то, что и эта сияющая пустой радостью лампочка уйдёт вслед за ними, таяла на глазах. — Владимир Иваныч, я вам официально делаю выговор! Даже если своих детей нет, вы должны были сообщить нам о прочих родственниках… Шарапов напрягся и уже собирался не ласково отшить его, но вовремя сдержался. – … потому что вам полагаются путёвки в детские оздоровительные лагеря! Из ниоткуда появилась другая тетрадка, с вклеенными туда вырезками из туристических проспектов. — Вот, посмотрите: Артек! А?! Шикарное место! Шарапов понял, что пора его тормозить. — Пётр Валерьевич, я вам премного благодарен, — изо всех сил изображая признательность, сказал он. — Я буду иметь в виду, спасибо, но сейчас у меня нет возможности уделить вам достаточно времени. Он начал наступать, попутно раскланиваясь и прикладывая руки к груди для пущей выразительности, понуждая активиста отходить спиной к лестнице. — Всего вам самого хорошего и до новых встреч. «Чтоб ты упал и шею себе свернул», неожиданно подумал Шарапов, и хоть ни одного плохого слова он не сказал, субтитры на лице, видимо, всё же проступили, потому что активист быстро спрятал тетрадочку обратно. — Доброго здоровьица, Владимир Иванович. — И вам не хворать. Дождавшись, пока шаги на лестнице закончатся хлопком двери подъезда, Шарапов шумно выдохнул. Закрыл дверь, вернулся на кухню и, уперев руки в бока, уставился на новый холодильник. — Дядь Володь, — подал голос Тимур, выключая кран: посуду, состоявшую из двух кружек и ложек, он действительно помыл. — А почему вы соврали? Володя посмотрел на него, не уверенный, что сможет сейчас объяснить так, чтобы не соврать ещё раз. — Ты ж в бегах, — напомнил он ему и махнул рукой на дверь: — А этот… Ты его видел? Лисья морда. Ему только дай повод сплетни растрепать — через полчаса вся Москва знать будет. Тимур кивнул. — Понятно. Получается, вы скрываете преступника? Шарапов почесал в затылке. — Получается. — А вы же в уголовном розыске работаете — разве так можно? Ох уж эти детские вопросы! Не в бровь, а в глаз. Володя снова погладил мальчика по голове. На этот раз Тимур ждал этой ласки и сам подался навстречу. — Мы с дядей Глебом пока не придумали, как нам лучше поступить, — сказал он чуть погодя. — Понимаешь, нам кажется, что в детском доме тебя несправедливо обижают, поэтому просто вернуть тебя им будет неправильно. Сначала надо провести расследование. Так что ты не преступник, а свидетель, и находишься под моей защитой. — Хорошо сказал, разведка, — раздался голос Жеглова от двери. Не имея возможности привычно поприветствовать друг друга, они обменялись очень тёплым рукопожатием. — Глеб! Не слышал, как ты вошёл. — Так, а дверь нараспашку! — Сквозняк, наверное. — Привет, малой. Ух ты, холодильник! Это откуда? — Профорг приволок, в честь новоселья. Насилу спровадил его отсюда. — Да, он мог всем разболтать, что вы скрываете свидетеля! — важно сообщил Тимур. — Это который улыбается, как придурок? — уточнил Жеглов и получил в ответ два кивка. — Да, этот мог. Поэтому входную дверь надо запирать, Шарапов, это тебе не коммуналка! *** По взаимному согласию было принято решение совершить променад по магазинам. Начали с универмага, где Тимуру подобрали новую рубашку, шорты и так ещё, по мелочи. Едва Шарапов направился в кассу, как Жеглов отодвинул его в сторону: — Иди отсюда. В следующем магазине заплатишь, — и полез в карман за деньгами. На вопросительный взгляд Володи пояснил: — С книжки снял. Тимура переодели прямо здесь во всё чистое, а старую одежду завернули в бумагу. Нести этот свёрток было неудобно, но у Шарапова рука не поднималась выбросить: это не практично! Надо постирать, залатать и будет почти как новая. Он понятия не имел, когда успел стать таким хозяйственным. Они прошлись по скверу, засаженному молодыми деревцами, позволяя Тимуру залезть на каждую встречную горку, карусель и турник. На другой стороне улицы показалась библиотека, и Жеглов пихнул Шарапова локтëм: — Зайдëм. Тимур, пошли! В библиотеке за стойкой их встретила молоденькая девчонка, вероятно, практикантка со школы. — Здравствуйте! — Здрасьте, девушка. У вас атлас Москвы и справочник-путеводитель по городу новые? — спросил Жеглов. — Прошлого года. — Дайте, пожалуйста. — В зале или с собой? — Давайте с собой. — Тогда читательский билет, пожалуйста. Шарапов полез за документами. — Оформите на меня. Жеглов уже куда-то ушел, прихватив с собой Тимура, и на время ему стало откровенно скучно. Кажется, у него развилась зависимость от этих двоих… Шарапов прикусил губу. «Вот чёрт. С Жегловым-то давно всё ясно, а Тимур? Как я умудрился так быстро привязаться к мальчишке?» — Распишитесь, пожалуйста, — попросила девушка. — Это ваш билет, не теряйте его. А вот атлас и справочник. Срок возврата — месяц. — Девушка, запишите ещё вот это, — вернулся Жеглов с какой-то книгой и выложил её на стойку. «Тимур и его команда», прочёл Шарапов и с недоверием покосился на Жеглова. — Может, лучше «Азбуку»? — Какая разница, и там и там буквы. Гуляя и наслаждаясь хорошей погодой, они дошли до Ботанического сада. Только тут Шарапов, увидав скамейку, понял, что он прилично устал и с удовольствием сел, вытянув ноги. — Да, хорошая идея, — сел рядом Жеглов. Тимур уже висел вниз головой на очередной детской площадке. — Так. — Жеглов открыл сперва справочник и начал вести пальцем по оглавлению. — Д-д-д… Вот, «детские дома». Прилично: на Москву и область десятка три. Есть адреса, но нет телефонов почему-то. — Глеб, звонить по детским домам и спрашивать, «не у вас ли ребенок пропал? », — это вызвать к себе лишнее внимание. Жеглов кивнул. — Ясен пень. Прежде чем куда-то звонить или ехать надо парня допросить. Тимур, подойди! Мальчик послушался. — Послушай, Тимур, — Жеглов усадил его между ними. — Нам с дядей Володей очень нужно найти тот дом, откуда ты убежал — чтобы потолковать по-взрослому с директором да с воспитателями. Жеглов сжал руку в кулак, показывая, как именно он планирует это делать. — Пожалуйста, постарайся нам рассказать про это место так, чтобы мы могли его найти. Тимур нахмурил брови. — Ну, директора зовут Иван Анатольевич. Нашу воспитательницу — Римма Макаровна. Ещё у нас есть две нянечки, баба Маша и баба Дуня. Нянечки нас не обижают. А Римма Макаровна иногда орёт и лупит линейкой, если мы делаем не по-ейному. Когда наказывает, ставит в угол на горох, это очень больно. А одного мальчика поставила даже на гречку — у него с тех пор коленки будто в дырочку. Шарапов почувствовал, что уже готов разорвать голыми руками и воспитательницу, и директора заодно, а Тимур продолжал: про то, как их могли оставить без еды за какие-то невинные шалости, и что зимой все сильно мëрзли, потому что почти не было тёплой одежды и сам детский дом плохо отапливался. — К директору иногда вызывают девочек из старшей группы и они выходят от него заплаканные, — подытожил Тимур. — Но мне он ничего плохого не делал. Он замолчал, а Шарапов никак не мог найти в себе силы сказать что-то. — Тимур, скажи, — прокашлялся Жеглов. — Ты когда на улицу оттуда выбежал, запомнил что-то особенное? Тимур прищурился, вспоминая. — Ну… Машины ездили. Люди ходили. А, да, вагон ещё по рельсам катился. — Трамвай, — блеснул глазами Жеглов. — Значит, в городе этот Бедлам. Он вручил Шарапову атлас. — Ищи. Не так уж много детдомов, я думаю, рядом с трамвайными путями. Спасибо, Тимур, ты нам очень помог. Иди ещё побегай. Шарапов сжал в руках большую книгу в мягком переплёте и только теперь обрёл дар речи. — Глеб, какой ужас. Неужели это всё на самом деле происходит, прямо у нас под носом? Жеглов молчал, погружëнный в свои мысли. — Глеб? — А? — Ты вчера сказал, что не удивлён. Это правда? С тобой тоже всё это было? Жеглов поморщился. — Со мной было хуже. Но не всё время. Главное — избавиться от гниды. Шарапов непонимающе посмотрел на него. — Бывает так, Володя, что до власти дорывается гнида. Присасывается к государственным деньгам, к людям, и начинает сосать их кровь. К сожалению, зачастую гнида внешне ничем не отличается от нормального человека. И только массовое восстание, бунт может свергнуть её и дать снова дышать свободно. Там, где живёт Тимур, — он указал пальцем в сторону мальчика, — тоже завелась гнида. А избавлять общество от подобной мрази — наша с тобой первая обязанность. — Я не спорю, это понятно. Но что ты предлагаешь — поднять волну восстания среди воспитанников? — Пф, — Жеглов выдохнул, переводя фырканье в смех. — Нет, ты что, с ума сошёл. Найди этот детский дом, разведай по-тихому, что там да как, а потом нажалуйся на этих упырей куда следует. А те вгрызутся и прочешут каждое такое заведение мелкой гребëнкой. Восстания — это уже в прошлом. Это я образно выразился. Шарапов задумался. Кстати или нет, но вспомнился ему парень Гека, с которым они познакомились год назад. Гека тоже был сирота и жил в интернате. Но в том, как выразился Глеб, «заведении» всё было в порядке и с дисциплиной, и с гуманным отношением к детям — а ведь большинство из них были малолетними преступниками. Выходит, прав Глеб. Всё от руководства зависит. Где-то нормальные люди работают, а где-то — сволочи. И тут у него созрел план. — Геку помнишь? — А то. И Аллочку, которая по тебе сохла. Шарапов закатил глаза. — Вот обязательно это подчëркивать? Жеглов прыснул от смеха. — Ты так глупо выглядишь, когда я её вспоминаю… Извини, больше не буду. Ну, так что там с Гекой? — Он в рамках программы помощи трудным подросткам пошел на практику в Минпросвет. Как раз в их ведомстве все детские дома и находятся. А ну как заслать его в этот нехороший дом пошпионить, что скажешь? — Хорошая идея. А тебе с Аллой не придëтся общаться, чтобы на Геку выйти?.. — Жеглов увидел выражение лица партнёра и примиряюще поднял руки: — Я просто спросил. — Я найду его как-нибудь, не переживай. Шарапов тут очень сильно зевнул и только теперь вспомнил, что почти не спал всю ночь: лишь под утро лёг с краю дивана, прикорнул на пару часиков. — Ох, что-то нагулялся я. Пойдём домой. — Тимур! Домой, — разнеслось громко по площадке, и к ним пару секунд спустя уже летел раскрасневшийся, улыбающийся мальчуган. И тихой радостью откликнулось сердце: «домой». *** Шарапову показалось, что он заснул на час или может быть два — вроде, только что глаза сомкнул. Но когда открыл их, за окном было уже темно. Сперва он не понял, что именно его разбудидо, а потом услышал с кухни бормотание на разные голоса: — «…Все расселись по местам. — В саду дома номер тридцать четыре по Кривому переулку неизвестные мальчишки обтрясли яблоню, — обиженно сообщил Коля Колокольчиков. — Они сломали две ветки и помяли клумбы. — Чей дом? — И Тимур заглянул в клеёнчатую тетрадь. — Дом красноармейца Крюкова. Кто у нас здесь бывший специалист по чужим садам и яблоням? — Я, — раздался сконфуженный голос. — Кто это мог сделать? — Это работал Мишка Квакин и его помощник, под названием "Фигура".» Шарапов осторожно встал с дивана и на цыпочках прокрался к двери на кухню. Глазам его передстала умилительная картина: за письменным столом, который был разжалован в кухонные, сидел Жеглов и вслух читал сидящему у него на коленях ребёнку взятую в библиотеке книжку. — Теперь ты попробуй, — сказал Глеб и показал пальцем: — Вот отсюда. — Я так не умею, — заныл мальчик. — Ничего, как получится. Я же тебе оценки не ставлю, ты просто учишься. — «В до-ме но-мер пять-де-сят че-ты-ре по Пуш-ка-ре-вой у-ли-це ко-за про-па-ла», — не без труда, но очень старательно прочёл Тимур. — Молодец, — похвалил Глеб. — Очень хорошо. Тут он заметил слежку и закрыл книгу. — Всё. Дядя Володя проснулся. Мне пора ехать, братцы. — Завтра приедешь? — спросил Тимур. — Нет, завтра не смогу. — У-у-у… — Тимур расстроился. — Не ной. Меня и так день не было, а работа такая, что нельзя надолго уезжать. Сегодня народ на грудь принял — а завтра мне с последствиями разбираться. Жеглов взял газету и в уголке записал что-то. — Мне тут на днях домой телефон провели, — сказал он севшему напротив Шарапову. — Как будут новости — звони. Если очень надо будет, я и в будни вечером могу сорваться. — Ладно. Мы постараемся тебя не дëргать. — Тимур, иди умываться, — велел Глеб. — И зубы не забудь почистить. Они проследили, как мальчик скрылся в ванной и запер за собой дверь. Едва щëлкнула задвижка, Жеглов буквально вытащил Шарапова из-за стола и крепко-накрепко поцеловал в губы. Володя с энтузиазмом ответил. Не произнося ни слова, они говорили другу другу, как сильно соскучились и что если бы не обстоятельства, поцелуями дело бы не кончилось. — С новосельем, — шепнул Глеб, неохотно отрываясь от него. — Спасибо. — Кошки не было, вот, ребёнка тебе притащил. — Очень оригинально. — Слушай… Ты не тяни со своим планом, ладно? Разыщи Геку. Шарапов нахмурился, пытаясь собраться с мыслями. Сейчас всё, о чём он мог без подготовки думать, находилось в горизонтальной плоскости. — Мальчишка к тебе привяжется, — пояснил Жеглов несвойственным ему извиняющимся тоном. Володя кивнул. В носу странно защипало. — Да. Ясно, — сипло ответил он. *** Весь следующий день Шарапов был занят такими необычными, но милыми хлопотами: они вместе с Тимуром наводили порядок после переезда, ходили по магазинам, гуляли в Ботаническом саду. Вечером в квартире под потолком болтался надутый гелием шар, а за столом в кухне была развёрнута мастерская живописи. За столом восседал сам Мастер, весь перемазаный гуашью, и творил. Шарапов не понимал, что именно, но вид у художника был весьма вдохновенный, поэтому он просто не мешал ему. Только отправив Тимура умываться, он вспомнил наставление Жеглова. «Ну, ладно, сегодня закрутился. Завтра наведу справки», — тут же извинил он себя. Но в понедельник он был весь день на нервах. Тимура впервые пришлось оставить одного дома и Володя не находил себе места. Вдруг он уйдет гулять и потеряется? Вдруг он свяжется с плохой компанией? Вдруг квартиру спалит, в конце концов, он плитой только вчера научился пользоваться. Шарапов каждые полчаса звонил ему по телефону, но, естественно, ему никто не отвечал. Доканав себя переживаниями, Шарапов, пользуясь должностью, сбежал с работы в четыре часа. Домчав до дома за каких-то двадцать минут, он увидел вполне счастливого ребёнка, гоняющего во дворе мяч с другими ребятами. «Кретин», — поставил он себе диагноз. Во вторник утром, собираясь на службу, он твердо обещал себе не психовать. И это ему почти удалось — он сбежал оттуда всего в полпятого. Среда не предвещала ничего плохого. Он вышел в бодром расположении духа, полностью уверившись в том, что Тимур — идеальный ребёнок, который не теряется, не поджигает квартиру и ходит чистить зубы два раза в день. Такие мысли продержались у него ровно до первого этажа, где его будто бы поджидала делового вида тëтка с папкой бумаг в руках. Таких тëток он предпочитал обходить стороной, потому как ничего хорошего от них ждать не приходилось. Но эта встала в дверях подъезда, как танк Клим Ворошилов. — Здравствуйте. Вы в двадцатой живёте. Она не спрашивала, и Шарапов на всякий случай обернулся: не дай бог, там ещё одна такая же стоит. Пути к отступлению были свободны, но мадам, явно не первый год занимавшая свой пост, каким бы он ни был, уже взяла его под локоть. — Лениза Михайловна. Очень приятно познакомиться. — Очень, — кивнул Шарапов. — Владимир Иванович. — Я в курсе, — прищурилась тётка. — Полковник уголовного розыска! И она покачала головой, как будто не было ничего позорнее, чем заниматься такой работой. — Кому-то приходится, — попытался оправдаться Шарапов. — А что вам, собственно, от меня нужно? Сверху послышались детские шаги — это Тимур спускался во двор. Поравнявшись с этой экстравагантной парой, обойти которую не было шансов, ребёнок подозрительно вжал голову в плечи. Шарапов вздохнул. Теперь, кажется, понятно. — Ваш мальчик? — елейным тоном поинтересовалась тëтенька, названная в честь Ленина и зарницы. — Я сын троюродной племянницы, — доложил Тимур. Шарапов кивнул. — Но живёт он с вами? — Да. Так что, в конце концов?.. — Ваш мальчик… — набрала воздуху в лёгкие Лениза Михайловна и открыла свою папку. Выяснилось, что за два дня Тимур успел сколотить банду, которая безнаказанно причиняла добро ни в чём не повинным жителям района. Она стала оглашать их подвиги. Что примечательно, у Тимура на каждый был готов контраргумент. — У пенсионерки, ожидавшей на светофоре зелёный сигнал, отобрали сумку с продуктами, взяли её саму под руки и, не взирая на её протесты, отвели в противоположную от дома сторону. — Какие протесты? Только «ой, ой…». — Украли со стройки ведро жёлтой краски и заркасили ею четыре трансформаторные будки вместе с предупреждающими знаками. — Зато красиво стало. — У гражданки Соколовой из пятнадцатого дома украли с верëвок дюжину простыней и сдали их в пункт первой помощи под видом бинтов. — Зачем ей столько простыней? Она парусник собралась строить? — Плачущему на улице ребёнку купили мороженое — на какие деньги, спрашивается? Это я ещё выясню! — и увели его с собой в Ботанический сад. Мать чуть с ума не сошла, разыскивая его! — А нечего детей терять! — тоже повысил голос Тимур. — Тоже мне, мать называется. Шарапов, до этого едва сдерживавший смех, поперхнулся. Перед ним как будто стояла мелкая копия Глеба Жеглова. — Так, ну понятно, — он погладил ребёнка по голове. — Мальчик очень впечатлился рассказом «Тимур и его команда» и тоже решил немного погеройствовать. Ничего кардинально плохого он не сделал. — Но и ничего хорошего — тоже, — захлопнула папку Лениза Михайловна. — Я проведу с ним беседу, — уверил её Шарапов. — Очень на это надеюсь, — сказала она, подчёркивая первое слово. — И учтите, я за вами слежу. Всё можно было обернуть в шутку и тут же забыть. Но её последняя угроза засела где-то глубоко в мозгу и больше не давала покоя. До конца дня он был сильно рассеян, а потом решительным жестом набрал телефон бывшего начальника, генерала Гуревича. — Илья Олегович! Здрасьте. Шарапов. Как вы?.. Обязательный обмен ничего не значащей информацией растянулся как обычно на полчаса. — Илья Олегович, я, собственно, чего звоню… Вы только не удивляйтесь, но мне нужна Алла. Не знаете её номер? — Алла? — вопреки его просьбе удивился генерал в отставке. — А чего ей звонить, она вон, с Неточкой сидит, пасьянс раскладывает. Приезжай. Шарапов представил, как помимо дискомфорта от общения с генеральской племянницей, он будет ещё страдать от излюбленных вопросов самого Гуревича на тему «когда женишься?» и решительно отказался. — Нет. Сегодня никак. Очень много дел. Если её номер давать не хотите, запишите мой, пожалуйста. — Шарапов продиктовал. — Да, другой. Ага, квартиру дали. Пусть обязательно перезвонит мне. Есть материал, который займёт все первые полосы. Ну всё, счастливо. Идея про первые полосы пришла как-то спонтанно, но Шарапов тут же признал её, возможно, ещё более годной, чем идею вовлечь Геку. Что может быть лучше, чем журналистское расследование? Скандал на всю страну обеспечен. Домой он вернулся позже обычного. Едва ступил в прихожую, как зазвонил телефон. — Да? — Шарапов! — прогрохотал ему в ухо голос Жеглова. Володя вздрогнул, отстраняясь от трубки. — Не кричи так, — сказал он в нижнюю её часть. — Шарапов, не слышу! — раздалось ещё громче. — Почему не звонишь?! Что у тебя там, уже вернул? Володя обернулся на кухню, где сидел Тимур с книгой, и в ступоре замер на секунду. — Нет! — прокричал он Жеглову. — Я тебе завтра перезвоню! Тут, видимо, связь внезапно улучшилась, потому что ответом ему было: — Ты чего орёшь, как резаный? Ладно, завтра жду. Шарапов закатил глаза и бросил трубку на рычаг. Прошёл в кухню, поздоровался с мальчиком. Он был совсем не такой довольный, как обычно. Володя подумал, что, наверное, Тимур переживал о предстоящем обещанном разговоре, и поспешил развеять его тревоги. — Слушай, я тебе хотел сказать, что ты молодец. Делать как твой тёзка из книги, помогать людям — это всегда здорово. Ты главное помни, что помощь должна быть действительно полезной. Она не должна одним делать хорошо, а другим плохо. Понимаешь? — Да, — коротко ответил мальчик. Нет, кажется дело было не только в разговоре. — Тимур, что-то случилось? — Володя сел напротив него. — Вы ведь меня вернëте, да? — без обиняков спросил Тимур, поднимая на него свои чёрные глаза, и сердце у Шарапова пропустило удар. — Вы с дядей Глебом только об этом и говорите. А о том, чтобы оставить — ни разу. Значит, я недостаточно хороший? — Ты замечательный, — ответил Володя, понимая, как мало передаёт это слово. Слишком мало. Не вложить в него всю любовь к этому мальчику и всю боль, следующую за ней. Не объяснить все страхи взрослого мужчины, который вынужден скрывать от общества свою личную жизнь. Не передать отчаяние от того, что он абсолютно не в силах что-либо изменить. — Но всё же вернëте, — сказал Тимур. Шарапов не ответил. Уже не мог. Мальчик выбежал с кухни, хлопнув дверью. Громом прозвучал телефонный звонок в коридоре. Шарапов на ватных ногах подошёл, снял трубку. — Да? — ответил он чужим голосом. — Да, я. Мне нужны ты и Гека. Очень долго рассказывать, лучше лично. У тебя будет разгромная статья, а у него — повышение по службе. Он назвал адрес. — Завтра в девять утра. Жду. *** Вместо сотен пустых слов Шарапов решил просить прощения у ребёнка невербально: едой. Возможно это было глупо, возможно, подло, но понимая, что если мост сгорит сейчас — то сгорит навсегда, он не придумал ничего лучшего. К восьми утра он уже отзвонился в МУР, что сегодня его не будет по личным обстоятельствам, и теперь стоял у плиты, изобретая самую сногшибательную яичницу в мире. В ход пошли любительская колбаса, грудинка, помидоры, сыр, зелёный лук. Чтобы сделать всё это, вчера вечером, в половину одиннадцатого, — как только эта идея пришла ему в голову, — он несся как на пожар на служебной машине в дежурный магазин в центр Москвы. Мальчик проснулся от невозможно вкусного запаха и теперь стоял на пороге кухни, протирая глаза. — Доброе утро, — поздоровался Володя. — Сегодня очень важный день. Я пригласил журналистку из газеты и сотрудника Министерства просвещения к нам в гости. Оба они захотят поговорить с тобой о плохих людях в детском доме. Шарапов сделал небольшую паузу, чтобы удостовериться, что первая часть изложенного усвоилась. — Ясно, — сказал Тимур. — Они меня типа допрашивать будут? — Расспрашивать, — поправил Шарапов. — У журналистов это называется «брать интервью». Тебе нужно будет очень подробно рассказать им всё, что ты рассказывал нам с дядей Глебом. Ответить на все вопросы, понимаешь? Мальчик кивнул и сел за стол. — А дядя Глеб приедет? Володя поставил перед ним тарелку с яичницей и кружку какао. — Вроде не должен, а что? — Ну вы же ему вчера обещали перезвонить — так позвоните, пусть приедет. Шарапов сел на то же место, где вчера детская прямолинейность разбила ему вдребезги сердце. Пора и ему кончать темнить. — Тимур… Я очень люблю тебя, — признался Володя. Ребёнок уставился на него во все глаза. — И я сделаю всё, чтобы ты был счастлив. Но рядом со мной этого не выйдет. Понимаешь… — Володя сцепил пальцы рук в замок. — У меня такая работа, что ни о каком семейном счастье не может быть и речи. На моей работе я регулярно сталкиваюсь с очень опасными людьми — убийцами, бандитами. Каждый день для меня может оказаться последним. По этой причине я никогда не был женат. Да и что делала бы жена дома одна в моё отсутствие? Выла от тоски? Пила успокоительные, не зная, вернусь ли я живым? Ну, допустим, родился бы у нас ребёнок. А если меня убьют — то в чём его счастье, расти без отца? Я давно решил, что мне нельзя иметь близких людей. Просто потому, что я не хочу причинять им боль. Тимур выслушал его очень внимательно, почти как взрослый, и, едва он закончил, тут же сказал: — А как же дядя Глеб? Володя нервно рассмеялся, напоминая себе, что ребёнок не может знать или понимать подоплёки их с Жегловым отношений. — А что дядя Глеб? Он не жена, не сын мне. Он друг. — Лучший? — зачем-то уточнил Тимур. — Самый. — Значит, второго лучшего друга вам уже не надо? — расстроенно протянул он. — Конечно, надо, — с облегчением сказал Шарапов. — Ты и есть этот друг! Он потрепал парня по волосам. — И мамку мы тебе найдём, вот увидишь. Добрую, любящую. Которая всегда будет рядом. А если захочешь пообщаться с другом — я всегда готов к беседе. К назначенному времени пожаловали гости. Аллочка совсем не изменилась. Она всё также красила глаза аккуратными чёрными стрелками, что делало её похожей на лису. Мягкие кудри каштановых волос были уложены в простую, но весьма элегантную причёску. В руках у неё был уже не блокнот и карандаш, а портативный магнитофон в большом красном чемодане. А вот Геку он бы не узнал, встретив его на улице. Парень возмужал, выражение лица стало совсем взрослым. Одет он был в очень хороший костюм-двойку и туфли-лодочки. — Ба! — не удержался Шарапов и заключил парня в объятия. — Сразу видно — солидный человек приехал. Сложно было поверить в то, что «солидному человеку» всего шестнадцать. — Алла, хорошо выглядишь, — кивнул он журналистке. — Да, я знаю, — улыбнулась она, глядя мимо Шарапова ему за спину. — А это?.. — Я сын троюродной… — завёл старую песню пацан. — Не-не-не, — замахал руками Шарапов. — Им ты можешь сказать правду. Это Тимур, — представил он мальчика. — Я сбежал из детдома. — Погоди-ка! — Алла ловко пристроила свой красный чемодан на край дивана, откинула крышку и щëлкнула кнопкой записи. — А вот теперь — начинай. Пока Тимур пересказывал Алле свою историю, Шарапов попросил Геку помочь с поиском детдома в атласе Москвы. — Тимур сказал, что там рядом ходит трамвай. Думаю, таких совпадений будет не много. Они прошерстили справочник и проверили на карте каждый детдом города. Совпадений было всего два. — Вот этот я знаю, — сказал Гека. — Был там по работе. Там директор — женщина. Очень хорошая баба, добрая. — Это не то. У Тимура директор — мужчина. Иван Анатольевич, — припомнил Шарапов. — Алла, мы нашли. Он поднял голову и посмотрел на журналистку. Она сидела со странным выражением лица, где смешались профессиональный азарт, жалость и отвращение. — Я конечно никого не хочу обидеть, особенно тебя, Тимур, но в такие ужасы верится с трудом. — К сожалению, он не врёт, — сказал Гека. — Когда я только пришёл в Минпросвет, меня отправили в архив, изучать материалы прошлых лет. Так вот, в пятьдесят девятом году уже было подобное громкое дело. Сам Ворошилов лично проводил расследование. Вскрылось множество фактов бесчеловечного отношения к детям. Какое-то время после всë было довольно неплохо — была проведена массовая чистка кадров. Пришли другие люди, более совестливые. Но с тех пор прошло почти десять лет. Кто знает, как много таких детдомов сейчас, где дети находятся как в тюрьме. — Нужно нагрянуть туда, — высказал идею Шарапов. — Максимально внезапно, чтобы отелиться не успели. — Согласен, — кивнул Гека. — Я напишу рапорт начальству. И было бы неплохо, если бы Тимур дал письменные показания. — У тебя есть запись, — махнул рукой Шарапов на красный чемодан. — Ладно, — Гека стрельнул чёрными глазами на Аллу. — Попробую так. Володя нахмурился: похоже эти двое не ладили. — Тимур, я думаю, ты можешь сходить погулять, — отпустил его Шарапов. — Дяде Глебу позвоните, — напомнил мальчик уже на бегу. Алла с любопытством посмотрела на Шарапова. Володя прекрасно помнил их последний разговор, как соврал ей про своё боевое ранение ради спасения их с Глебом тайны. И отвечая ей сейчас абсолютно спокойным взглядом, внутри бил тревогу. Нужно было срочно отвлечь её. — А вы, ребята, вроде как поссорились? — заметил он, сложив на груди руки. Манёвр удался: оба засмущались. А Гека резко встал, подошёл к окну и закурил папиросу. Алла поджала красивые губы и закрыла свой чемодан. — Просто кому-то нужно вырасти, — вполголоса заметила она, намереваясь уходить. — И всё-таки, вы оба пришли, когда я позвал, — Володя решил, что может удастся их помирить. — Значит, и работать вместе можете. Спина Геки чуть шевельнулась. — Ну, разве что работать, — улыбнулась Алла. — Ох и язва же ты, — покачал головой Володя и тоже улыбнулся. — Пожалуйста, выручите мальчишку. Не подведите. — Мы постараемся, — ответил за обоих Гека. — Алла, жду в машине. Он вышел. Шарапов взял красный чемодан, который весил целую тонну, и этим самым вынудил Аллу задержаться. — Ты прости меня, если что, — сказал он. — Я был груб с тобой в последний раз. — Ничего, я отходчивая, — ехидно заметила та. — Да врешь ты всё, — он свободной рукой убрал с её лица прядь волос и этот жест будто снял с неё маску. Она жалобно взглянула на него. — Присмотрись к парню, — сказал он. — Любит он тебя. — Да знаю я, — она отвернулась, посмотрела в пол. — Что толку, если он ведёт себя как подросток. — Ну, он и есть подросток, в общем-то. Да дай ему хоть надежду — и подожди ещё пару лет. Не такая уж большая у вас разница возрасте. Пусть пока будет хоть платоническая любовь. Она закусила губу и выражение лица стало испуганным, но вместе с тем решительным. — Как у вас с Жегловым? — задала она вопрос, который мучил её без малого год. Шарапов стиснул ручку чемодана. Выходит, в ранение она поверила — но осталась при своëм. «Дьявол, неужели это так заметно?!» И опять он перед ней, как муха, пришпиленная булавкой. Спина вспотела и рубашка тут же прилипла к ней. Тщательно следя за лицом, Володя ответил: — Лучших друзей тоже можно любить. — Ну да, — она, кажется, удовлетворилась ответом. — Геке только другая любовь нужна, как у мужчины с женщиной бывает. — Молодой, кровь кипит, — сказал Шарапов, еле заметно выдыхая. — Ну, пойдём, провожу тебя… Да не пропадай. Как только будут новости — звони. Оставшись в квартире один, он сел прямо на пол в прихожей, стащил с полочки телефон и набрал номер, который выучил с первого раза. — Привет. Приезжай. *** Поздно вечером, после ужина, они сидели втроём на диване в комнате. Шарапов лежал, пялясь в потолок, и слушал, как Тимур вслух читал Глебу книжку. Никакие мысли в голову не лезли. Теперь надо было тупо ждать, что произойдёт — и когда. Может, уже завтра или в пятницу. А может — через неделю. Володя перевернулся на бок и посмотрел в темное незашторенное окно. Будущая судьба мальчика сейчас тоже была чёрной бездной, но все ходы сыграны, карты брошены, ставки сделаны. Как сильно он хотел, чтобы мальчишке повезло, и не просто с детским домом, а с настоящей любящей семьëй. И почему только его до сих пор никто не усыновил?! Неужели больше никому, кроме Шарапова, этого не хочется? Он закрыл глаза и чуть не заплакал. Это озарение — что мальчика можно усыновить, — тут же ввинтилось ему в мозг ржавым гвоздём. Можно — но нельзя. Только не ему, живущему двойную жизнь с аморальным поведением. Стоит ему подать заявление, как тут же повылезут из своих поганых нор всякие Петры Валерьевичи, да Ленизы Михайловны. Бдительными, праведными глазами будут следить за ним денно и нощно. Будут как свиньи рыться в его грязном белье, взахлёб обсуждая пикантные подробности. Придёт снова Аллочка со своим красным чемоданчиком и напишет уже совсем другую статью. Ну, чёрт с ним самим. Пойдёт он ко дну гордо, не прося у общества прощения. А Глеба тоже туда, на дно? А мальчика? В чём он виноват? Одна слезинка всё-таки сорвалась вниз. Володя испугался, устыдился, что дал волю эмоциям. Нельзя было показывать им. Он не сможет объяснить, какого чёрта с ним происходит. Разнюнился как баба. Он переждал, притворившись спящим, пока волна отчаяния схлынет, а слëзы отступят. Ничего, найдëт он ребёнку маму. И может, даже с папой. Прислушался к голосам: это Глеб теперь читал, мастерски меняя тембр голоса под разных персонажей. Володя улыбнулся и открыл глаза. У окна тоже чёрной бездной, но более компактного масшаба, маячило пианино. — Слушай, Жеглов. Скажи мне, чего ради грузчики пëрли эту штуку на пятый этаж? Глеб проследил за его взглядом. — Так, — он отложил книжку. — Тимур, тащи стулья с кухни. Оба — Глеб и мальчик — уселись перед инструментом. Тимур, едва крышка была поднята, сразу с удовольствием шарахнул по клавишам двумя руками. В ушах слегка зазвенело. — Теперь точно придётся знакомиться с соседями, — прокомментировал Володя. — Ну-с… — Жеглов размял пальцы. — Тряхнëм стариной. — Смотри, высыпется чего-нибудь. Глеб обернулся и послал ему многообещающий взгляд: «подожди, доберусь ещё до тебя». — Романс, — объявил он и запел, перебирая клавиши пианино: «Наши встречи — минуты, Наши встречи случайны, Но я жду их, люблю их, А ты? Я другим не скажу Нашей маленькой тайны, Нашей тайны Про встречи мечты! Разве можно глазам запретить улыбнуться, Разве стыдно, другую любя, Подойти и пройти, лишь глазами коснуться, Лишь глазами коснуться тебя. Кто же выдумал все эти «надо», «не надо»? Надо только запомнить, сберечь И влюбленную ненависть гордого взгляда, И пожатье презрительных плеч. Ведь расчерчены дни, Лишь минуты бескрайны, Ведь живут Так недолго цветы. Наши встречи — мгновенья, Наши встречи случайны, Но я жду их, люблю их, А ты?» «И я», ответил про себя Шарапов. — Дядь Глеб! — восхищенно посмотрел на него Тимур. — А где вы так играть научились? Володя приподнялся на локте. А и правда, где? Почему-то ему раньше не приходило в голову узнать это. — В последний год в детдоме у нас сменился учитель музыки. Пришел такой дряхленький старичок, — Жеглов изобразил его, скрючившись на стуле. — Яков Григорьевич. Но когда он садился за фортепиано, все замирали. Играл виртуозно. И страсть, как захотелось мне тоже так играть. Я пришёл к нему и доложил, что хочу учиться. А он мне нотные грамоты под нос сунул. Оказалось, что музыка — она хуже математики, если на бумаге. В общем, картина такая получилась, что мелодию я схватывал живо, а ноты не понимал вообще. Яков Григорьевич промучался со мной пару месяцев, а потом махнул рукой. Идите, говорит, молодой человек, в клуб. Там есть пианино — и истязайте его, сколько угодно. Ну, я пошёл. Сначала на слух подбирал какие-то простые мелодии. «Чижик-пыжик», «Крутится-вертится шар голубой». Кто-нибудь запоëт, а я пробую то же самое из инструмента выжать. И по-немногу получаться стало. Но всяких там Шопенов, Бахов — это не ко мне. Это вон, дядя Володя, он в музыкалку пять лет ходил. Тимур с интересом оглянулся на него. — Не, я сегодня пас, — открестился Володя. — Да и поздно уже концерты устраивать. Спать пора. — Другими словами: «Вали, Жеглов, в свои Подлипки!» — Он встал, захлопнул крышку пианино. — Тимур, умываться! И, дождавшись щелчка двери ванной, навалился на Шарапова. — Ну вот теперь мы похохочем. Горячие влажные губы быстро прошлись по шее, слегка прикусывая, всосали мочку уха, вызывая сладкую дрожь по всему телу. Володя подставлялся под эти ласки, тихо вздыхая и зарываясь пальцами ему в волосы на затылке. Притëрлись друг к другу, почувствовали взаимное желание и замерли. — Нельзя, — с сожалением отстранился Жеглов, напоследок глубоко целуя его. — Тимур увидит. — Ты приезжай завтра, — предложил раскрасневшийся Володя. — Продолжим с этого же места. *** До конца недели дни тянулись ужасно медленно. Ни обилие работы, ни домашние хлопоты не могли отвлечь от напряжённого ожидания, что вот-вот всё должно решиться. Он не знал, как оно решится, и что именно произойдёт. Возможно, Минпросвет решит замять скандал и головы полетят тихо, в одном конкретном детдоме. А может быть — жахнет на всю страну. Ему было страшно за Тимура, которого вполне могли бы вызвать свидетелем. Шарапов искренне считал, что дети не должны быть ни свидетелями, ни жертвами взрослых интриг, а сейчас он был уже по уши втянут в это. Возможно, ему стоило лучше всё продумать и не раздувать шумиху. Не звать на помощь Геку, а тем более Аллу. Надо было решить всё на холодную голову и своими, сыскными методами. В конце концов, там с десяток уголовных статей нашлось бы, почему нет? Но, как говорится, поздно пить Боржоми, если почки отвалились. Жернова уже были запущены и вовсю где-то кого-то молотили. Очень хотелось уехать на дачу, к Жеглову, который до конца недели так и не появлялся. Но параноидальное предчувствие, что вот-вот ему позвонят, заставляло сидеть дома. И он сидел. Курил, бродил по комнате, выходил на балкон посмотреть, что там на улице делает Тимур — и так по кругу. Поэтому когда в воскресенье поздно вечером раздался телефонный звонок, он чуть не схлопотал сердечный приступ. — Да?! — сорвал он трубку. — Здрасьте, это Гека. Ну, всё, повязали тëпленькими. Шарапов осел на пол, держась попеременно то за голову, то за сердце. — Тимуру нужно ехать, писать что-то, опознавать?.. — Не, тут свидетелей навалом. В очередь выстроились. А вот вы приезжайте. Или людей своих пришлите, оформлять этих… — и Гека матюгнулся. — Хорошо. Спасибо. Он убрал трубку от уха и она повисла на витом проводе. К нему подошёл Тимур, которого этот звонок разбудил, и сел рядом на пол, подтянув колени к подбородку. — Ну чë там? — Взяли голубчиков, — выдохнул Шарапов. Он обнял мальчика, прижал к себе. Тот ответил, и они просидели так несколько минут в молчании. — Мне нужно ехать, Гека попросил. Хочешь, я позвоню Глебу, чтобы он приехал? — Не. Куда ему ночью ехать, у него ж машины нет, а такси — дорого. Шарапов приподнялся, взял с телефонной полочки карандаш и прямо на новых обоях записал свой рабочий номер. — Если что — звони. Если я не отвечу, трубку возьмëт кто-то из моих ребят. Скажи им просто, как тебя зовут и что я срочно тебе нужен. Понял? — Всё будет нормально, дядь Володь, — закатил глаза ребёнок. — Чё я, маленький что ли? — Нет, — серьёзно ответил Шарапов. — Многим взрослым до тебя расти и расти. Тимур смутился и, собравшись с духом, сказал: — Дядь Володь, я вам должен признаться. Я соврал, когда сказал, что фамилию свою не помню. Рахимов я. А бирки с одежды я специально оторвал, потому что очень не хочу обратно. Володя обнял его ещё раз. — Ты в тот дом не вернёшься, обещаю. *** Для полноценного расследования многочисленных фактов жестокого обращения с детьми была собрана специальная комиссия. На это время детский дом был расформирован, детей должны были распределить по другим учреждениям. В понедельник в газете «Вечерняя Москва» вышла обличающаяся статья, правда, не на первой полосе, как предрекал Шарапов. Вообще ситуацию хотели скорее замять, чем дать делу ход и провести подобные расследования по всей стране. Вечером в тот же день ему позвонил Гуревич. — Ну что ты, Шарапов, за человек такой? Что ни год — то скандалы раздуть пытаешься. Как я рад, что уже на пенсии. Володя не стал говорить ему, что тут не просто «скандал раздуть» нужно, тут надо забраться на мавзолей и орать оттуда на всю Москву, на весь СССР, что творятся ужасные вещи… Но не стал. Ему уже другие люди объяснили, что в Верховном Президиуме шумиха никому не нужна. У страны сейчас другие цели. Но спасибо, конечно, ему большое за выявленные нарушения. Шарапову стало тошно. Во вторник он проснулся с головной болью и даже небольшой температурой и так обрадовался этому, что тут же пошёл в поликлинику и взял больничный. Узаконенное отлынивание от работы было проведено с максимальной пользой. Они посещали зоопарк, где смотрели на огромных слонов, на длинных как деревья жирафов, на обезьян, у которых по эту сторону решётки кривлялась и галдела толпа мальчишек, а Тимур сказал, что и те и эти — как его приятели из детдома, когда воспитательница отвернëтся. Ходили в парк Горького, кататься на колесе обозрения и есть мороженое. Просто гуляли по городу, пару раз сходили в кино. Тратили деньги — сначала на всякую ерунду, потом Шарапов вспомнил, что его вещи так и лежат кучками вдоль стены, и они зашли в мебельный за шкафом. К шкафу им тут же отрядили машину и грузчиков, и всеми ими с удовольствием командовал Тимур — особенно когда начался подъём на пятый этаж. Успели даже подружиться с соседями. Вопреки опасениям Шарапова, тут ему повезло: с одной стороны жила глухая бабка, с другой — молодая мамаша с коляской, у которой муж служил во флоте и по полгода не бывал дома; а с третьей — необщительный учëный-математик. К концу недели Шарапов уже чувствовал себя морально и физически отдохнувшим. Только было жаль, что Жеглов так и не смог выбраться: на его подшефной территории завëлся жулик, ворующий бельё с верёвок, и он говорил, что вот-вот его выследит. Путëвку на перевод Тимура принёс Гека утром в пятницу. Шарапов молча впустил его и они остались стоять в прихожей. — Это про который я говорил. Директриса там хорошая, добрая. Он, неловко потоптавшись на месте и избегая смотреть на Тимура, отдал конверт Шарапову. — Когда? — бросил Шарапов, не открывая конверт. — В понедельник. — Ясно. Спасибо. Закрыв за ним дверь, Шарапов небрежно сложил конверт и засунул в карман брюк. — Слушай, а давай сами съездим к дяде Глебу? — обратился он к Тимуру. — Я думаю, он будет рад нам. Малодушно не хотелось обсуждать грядущее возвращение в детдом. И если бы Тимур сейчас завёл про это разговор, то Шарапов совершенно не представлял, что именно скажет ему. Что ему безумно жаль? Что обещание найти ему маму и папу всё ещё в силе и он обязательно сдержит его? Что значили бы все эти слова для ребёнка, которого всю его сознательную жизнь отвергали взрослые? Но Тимур, будто поняв его настроение, просто ответил: — Давай. *** Жеглова дома не оказалось. Взяв ключ из потайного места, Шарапов открыл дверь. — Заходи, будь как дома! Тимур осмотрелся, но особого интереса не проявил: — Я лучше пойду ещё погуляю. — А ты не потеряешься? Тут тебе не город. Здесь иногда даже я не туда поворачиваю. — Тогда я спрошу, где тут дом участкового, — пожал плечами Тимур. — Его-то все знают. Шарапов почесал в затылке. То ли он старый, то ли дети какие-то другие пошли, более сообразительные. — Только не долго. Я пока поесть что-нибудь сделаю. Тимур убежал, а Шарапов машинально посмотрел на соседний участок, где раньше жили Любовь Алексеевна с внучкой Алиной. Участок, заросший сорняками, выглядел покинутым, а дом — пустым. С тех пор, как месяц назад баба Люба вышла замуж за своего ухажëра Александра и переехала к нему в Кратово, в Подлипках она почти не появлялась. На свадьбу их приглашали, но поприсутствовали они на ней формально, только в ЗАГСе. Жеглов не жаловал пьянки-гулянки, особенно те, к которым по умолчанию прилагались Любины незамужние подруги. Шарапов скучал и по соседке, и по девочке. Всё-таки они немного скрашивали жизнь, добавляя в неё суматохи и красок. — Оба-на, — послышалось за забором. — Да у меня гости! — Привет. Тимур убежал гулять. Сказал, что если потеряется, то будет всех спрашивать, где тут дом участкового. — Молодец, парень. Не пропадёт во всех смыслах. Жеглов, не сбавляя шага, прошёл от калитки по дорожке, и Шарапов, которому от его напора некуда было деваться, спиной зашёл в дом. — Значит, минут тридцать у нас есть, да? — прибавил Глеб, захлопывая дверь и скидывая рубашку. — Глеб!.. — по спине побежали мурашки, а организм, несмотря на протесты разума, сразу воспрял от этой идеи. Уже повсюду на нём были его руки, губы. — Да не ломайся, я быстренько. Спотыкаясь, они добрались до спальни, где разом отметили и новоселье, и неожиданный приезд Шарапова, и, кажется, ещё пару каких-то праздников. Истосковавшись друг по другу, они слегка увлеклись и заметили чьë-то приближение только по шагам на крыльце. — Тук-тук! Глебушка, ты дома? — Люба! — страшным шёпотом сказал Шарапов, ужом выкручиваясь из объятий Жеглова. Ох, давненько они так по-идиотски не подставлялись! Был тут же введён в действие план-перехват: Жеглов, натянув нижнее бельё, мигом выскочил за дверь и, собрав все их вещи, раскиданные от самого входа, кучей забросил в спальню к Шарапову. Пока тот одевался, Жеглов уже со спокойным и чуть сонным видом, как был — в трусах, открыл дверь. — А, Любаня, привет. А я задремал что-то с работы… Извини, сейчас оденусь. Дверь снова закрылась. Жеглов размеренной походочкой вернулся в спальню. — Ну что, в окно или в шкаф? — усмехаясь, спросил он. — Вот ещё! — Володя прыгал на одной ноге, пытаясь надеть брюки. Преуспев, протиснулся мимо Глеба, заодно наспех поцеловав его. — На чердаке я был, понял? Из кухни наверх был люк и, подставив стремянку, он исполнил задуманное. — Раз ты туда полез, доставай самовар, — сказал Жеглов, заканчивая облачаться. — Люба всем составом приехала. — Да ты что?.. — раздалось с чердака. — Только недавно их вспоминал. О, слушай, тут матрас есть. — Ты на что-то намекаешь или мне кажется? Из люка свесилась улыбающаяся голова: — Ну, как знать! Недолго посовещавшись с вновь прибывшими, заседать было решено на улице. Вынесли стол, поставили прямо на дорожку. Как раз к этому моменту появился Шарапов с самоваром в руках. — Володя, и ты здесь! — удивилась Люба. — А я думала, Глеб с работы отдыхал. Шарапов обдумал произнесëнное, признавая, что, возможно, сигануть в окно и сбежать огородами было бы лучше. Он тепло поздоровался с Александром, погладил по голове загорелую Алину и только потом сказал: — А мы с Тимуром ещё днём приехали. Ах, да, ты ведь не знаешь Тимура… Гамбит был успешен. Люба тут же забыла про своё первое удивление и вся обратилась в слух. Вкратце, не особо вдаваясь в лишние подробности, он рассказал про мальчика. Пока он говорил, они все вместе вынесли стулья, наполнили самовар, накрыли на стол. — Но расследование, по сути, уже завершено и в понедельник он должен вернуться в детский дом, — закончил Шарапов и бросил короткий взгляд на Жеглова. Жеглов вздохнул, отвернувшись в сторону калитки, будто ожидал, что сейчас в неё вбежит мальчик. Но его всё ещё не было. — Господи, бедный ребёнок, — Люба приложила руку к сердцу. — Как будто мало того, что он сирота — так ещё и издевались! Она грустно взглянула на Сашу, тот её обнял. — Как представлю, что Алинка тоже могла бы… Ой! Саша поцеловал её в лоб: — Ну, не кисни, душа моя. Помоги-ка покушать приготовить, а я пойду на борьбу с сорняками. — Я тоже, — Шарапову очень не хотелось слушать Любины вздохи, и без этого было тяжко. — Сейчас косу возьму. — Вот как готовить или огород садить, так Жеглов, а как кушать — так они первые будут! — махнул на них рукой Глеб. — Пойдëм, Люба, в погреб, поскребëм по сусекам. Алина! Поди посмотри, там где-то пацан такой чернявый гуляет, Тимуром кличут. Найдёшь — веди к нам. Через полчаса за стол садимся. — А если не пойдëт? — засомневалась девочка. — Скажи, я тогда пойду. — И что будет? — А он в курсе. Ты, главное, скажи. *** За покос травы взялись дружно, идя бок о бок от дома к забору. Молчать было как-то странно, поэтому сперва обсудили самые насущные вопросы: какая назавтра погода, какие новости в Москве и Кратово, и как продвигается утепление кратовской дачи на зиму. — Вчера к нам печник приходил, закончил работу. Такая печь красивая получилась, загляденье! — Александр распрямился, вытер платочком лоб и шею. — С деньгами, значит, нормально? Володя встал напротив, предложил перекурить. Памятуя об игорном прошлом Александра, и о том, сколько тот набрал долгов, он в принципе готов был услышать что угодно. — Да, как тебе сказать. Занимать не приходится — и слава богу. У Любы я ни-ни! — поспешил добавить он. — Ничего не беру, хотя она и настаивает. Я не из таких, ты не думай… И Глебу скажи, а то я боюсь, он опять меня в лес по грибы уведëт. Володя хмыкнул. — По службе наметилось повышение, хотя я уже и не ждал. Так что, надеюсь, с деньгами скоро совсем наладится. — Как Люба, Алина? Не скучно им на новом месте? — Привыкли уже, ничего. Алина в школу уже там пойдёт. Люба новую работу ищет, в Москву очень далеко кататься. Да, скажу тебе первый, а то потом вы решите, что я специально скрыл: Люба сказала, что хочет дачу эту в Подлипках продать. Но я ей сказал, что делать этого не надо. Алина вырастет — ей свой угол будет, своë хозяйство. Шарапов согласно кивнул. — Это правильно. — Ну, а вы как? Этот вопрос тут же выбил его из колеи. Во-первых, с Сашей они давно перешли на «ты», так что, очевидно, речь была не про одного Шарапова. Во-вторых, никто никогда не говорил про них, как про нечто единое, ведь это было страшной тайной, — и слышать такой вопрос было очень неожиданно. — Мы? — переспросил Володя. — Ну ты и Глеб, — добродушно улыбаясь, пояснил Саша. — Да мы… Как и раньше, — пожал он плечами, не понимая, как и что он должен ему ответить. — Работаем, дружим, общаемся. Иногда я к нему в гости езжу, иногда — он ко мне. — Вы мне напоминаете одних знакомых из-за стены. Я когда в ФРГ в командировке был, ходил к ним в гости. Такие дружные ребята. Служили вместе, по всяким странам ездили. Даже в США бывали. А потом ушли в отставку и жить стали тоже вместе. Ну просто им так удобно. Жëн нет, детей нет — некогда было заводить, понимаешь? Да и хорошо так жили, знаешь, всё у них ладилось. Вот бы и нам с Любочкой так, чтоб прям душа в душу… — Саша вздохнул и шёпотом прибавил: — А то она меня пилит иногда, что я там где-то носки брошу или тарелку за собой не вымою. И он рассмеялся. Володя сдержанно улыбнулся в ответ и приложил максимум усилий, чтобы не сделать удивлëнное лицо. Святая невинность! Он даже не знает!.. Как, должно быть, ярок и безоблачен его мир. Как легко в нём жить человеку, который ни малейшего понятия не имеет о существовании на земле гомосексуальных отношений. Нужно было что-то ответить, не стоять столбом. Шарапов переступил с ноги на ногу и сказал уже набившую оскомину полуправду: — Моя работа ни с каким парным существованием не сочетается. Я там живу, иногда ночую, иногда участвую в облавах на преступников. В меня многократно стреляли, я был ранен. Почувствовав потребность выговориться, он неожиданно для себя признался: — Я бы хотел усыновить этого мальчика, Тимура. Но что я за родитель, если меня вечно не будет рядом, а однажды — вероятно, раньше срока — и вовсе не станет? — Я тебя понимаю, — ответил Саша. — У нас с Любой общих детей уже не будет. А хочется. И конечно мы всё знаем, понимаем. Но от этого не менее больно. Минуту духовной близости сломал голос Жеглова из-за забора: — Эй, работнички! Я смотрю, вы там уже перетрудились, отдыхаете. — В поте лица, — отозвался Володя. — Кончайте прохлаждаться, надо дров нарубить. Мужчины оглядели наполовину скошенную траву вокруг себя. — Завтра, — махнул на неё рукой Саша. — Не убежит. *** Ужин был готов где-то за час. Ничего сверхординарного: обычная гречневая каша с тушëнкой и луком, почти солдатская кухня. Но от стоящего на импровизированном мангале из кирпичей казана шëл такой запах, что слюни текли, наверное, у всего посёлка. — Тимур говорил, что тушëнку не любит, — вспомнил Володя. — Кстати, где их обоих носит? Уже пора бы вернуться. — Придут на запах, не переживай, — Глеб водрузил на стол запотевшую бутылку водки. — Наливай, а то уйду. Вчетвером сели за стол, приняли по одной, за встречу. Обменялись новостями, номерами телефонов. — Глебушка, ну расскажи нам что-нибудь, — попросила Люба. — Например? — Ну как у тебя на работе дела? — Ты как будто не знаешь, как у меня обычно дела на работе. Сначала этот напьëтся — пойдëт тому морду бить. Потом поменяются. Да, вот ещё паразит какой-то завëлся, стал по ночам бельë с верëвок таскать. Никак его выследить не могу. Пока я в одном месте караулю, он в другом безобразничает. Уже обошёл всех, кого мог, велел на ночь бельë домой заносить. Тяпнули ещё по одной. — А какое бельë таскает, нижнее? — хрюкнул Саша. — Верхнее! Наволочки, пододеяльники, простыни. — Ой, я тебе не рассказывал, — вспомнил Володя. — Тимур в Москве собрал свою команду, как в книжке, и чьи-то простыни на благотворительность сдал. Говорит, зачем ей столько, она парусник собралась строить? — И что же вы сделали, товарищ полковник МУРа? — с излишне серьëзным лицом спросил Жеглов. — Я пообещал управдомше, что он так больше не будет. — Теперь понятно, почему у нас преступность растëт. Жеглов с Шараповым обменялись многозначительными взглядами. — И на этой тожественной ноте нальëм ещё раз! — подытожил Саша. — Мальчики, что-то я за наших детей волнуюсь, может сходить поискать? — предложила Люба. Шарапов повторил это про себя: «наших детей». Так хорошо звучало! Пока они спорили, идти или не идти, или налить ещё по одной, с улицы послышался топот ног. В калитку вломился Тимур, за ним всклокоченная Алина. — Пойдëмте! Скорее! Мы поймали его, поймали! — наперебой закричали дети. — А ну, смирно! — скомандовал Жеглов, и оба замолчали. — Докладывай, Тимур. — Мужика поймали, который бельë хотел украсть. — Орлы! Хвалю. Всё, Шарапов, мы с тобой теперь официально в отставке. На место происшествия они, конечно, помчались всей толпой. В дальнем конце посëлка, где за последним рядом домов начиналось широкое поле и река, у одного из заборов под деревом лежало, не шелохнувшись, тело. Тело было спелëнуто чем-то большим и белым, а во рту у него был кляп, сильно похожий на носки. Жеглов оценил картину, присвистнув. На оклики тело не реагировало, и он повернулся к детям: — Чем это вы его так? — Это я его ведром по голове трахнула, — похвасталась Алина. Ведро валялось рядом, с большой вмятиной сбоку. — Алина! — воскликнула Люба. — Разве так можно?! — А в ведре что было, кирпичи? Он на всякий случай пощупал пульс у потерпевшего тире подозреваемого. — Дети, а вы уверены, что он бельё воровал, а не развешивал, например? — поинтересовался Александр. — Так мы его окликнули — а он бежать! — сказал Тимур. — Аргумент, — согласился Жеглов. — А кляп зачем? — Чтобы не орал, ночь уже. — Володь, помоги-ка. Вместе они привели мужика в чувство, похлопав ему по щекам, вынули кляп и посадили спиной к дереву. Любу и Александра попросили увести детей домой. — Здравствуйте, уважаемый. Капитан Жеглов моя фамилия. Ну и чем вы тут занимались? Мужик был так напуган фактом своего внезапного оглушения ведром и пленения, что сходу сдался. Оказалось, что бельë он перепродавал, потому как по основному месту занятости был тунеядцем и денег попросту не хватало. — И откуда вы к нам пожаловали? — С Ивантеевки, — ответил мужик. — В Ивантеевке, я так понимаю, теперь дефицит постельного белья? — Я там верхнюю одежду брал, — сказал мужик и опустил очи долу. — Ну ладно, поднимайся. До утра посидишь в участке, а завтра я придумаю, что с тобой делать. — Простынь с него снимать будем? — с сомнением спросил Шарапов. — А пусть так и топает, как мумия. А будет плохо себя вести по дороге — мы ему ещё и пирамиду организуем! *** Домой возвращались уже в полной темноте и, нагло этим пользуясь, обнимались прямо на улице. Но чем ближе был дом, тем ближе становились и мысли о мальчике. Призрачная мечта, где они втроëм — семья, манила из непостижимых розовых далей. И чем дольше он представлял это, тем отчëтливее понимал, что втроëм у них точно не выйдет. Если выбрать мальчика, то проверка вполне может вскрыть их отношения с Жегловым. Если выбрать Жеглова, то об усыновлении можно забыть. Необходимость выбора разбивала ему сердце. Хоть в темноте и не было видно выражения его лица, но Жеглов будто почувствовал, что настроение его резко ухудшилось. — Володь, ты чего скис? — В понедельник нужно… возвращаться, — сипло выдавил Шарапов, нарочно не используя слово «возвращать», будто Тимур был мебелью, взятой на прокат, или щеночком, оказавшимся слишком непослушным. Но Жеглов сразу понял, о чём он. — Хочешь, поеду с вами? — Да. Шарапов сделал ещё пару шагов, терзая в кармане тот самый конверт, уже порядком мятый, и остановился. — Как ты думаешь, он когда-нибудь простит нас? Ты бы простил на его месте? — Ты ведь не обещал ему ничего, — сказал Глеб. — Я обещал ему найти семью, — возразил Володя. — Ты не можешь быть этой семьëй, — припечатал Глеб и взял его за локоть. От того, как он это произнёс, Шарапов понял, что не только он один думал об усыновлении — и похоронил эту идею почти сразу после рождения. — Не можешь, — повторил Глеб, уверяя и себя и его. — Есть фантазии, а есть реальность. Мы в ней живëм и, чёрт побери, не так уж плохо. Могли бы на нарах лежать, а не друг на друге. Даже если мы сейчас расстанемся ради слабой надежды на успех, никто не гарантирует, что он действительно будет достигнут. Глеб смягчился, погладил его по щеке. — Ты хороший человек, Шарапов. Слишком добрый и правильный. Но у тебя есть одна бесячая черта: ты пытаешься исправить всю несправедливость мира. Остановись на мáлом. Дал парню обещание — сдержи его. Но не рассматривай себя на роль папы, прошу тебя. — Теперь, когда ты сказал это вслух, я вижу, что шансов нет, — тихо сказал Шарапов. — Я и сам это понимал, но не хотел признавать правдой… Всё теплилась где-то глубоко надежда, что вдруг найдëтся лазейка?.. Жеглов помолчал. Они прошли ещё несколько метров и снова встали. — Давай рассуждать с другого конца, — сказал Глеб. — Допустим, всё получилось. Не знаю как, но мы неофициально семья. Володя нервно облизнул губы: он представил. — Что ты скажешь мальчику? Как ты ему объяснишь, почему все родители вокруг это мама плюс папа, и только у него — два папы? При этом помни, что мальчику нельзя сказать правду как есть! Угадаешь, почему? Шарапов молчал. Конечно, он угадал. — Потому что такое нельзя будет рассказать друзьям в школе, нельзя вписать двух пап в анкету на поступление в секцию, нельзя… — Жеглов вздохнул, всплеснул руками, пытаясь объять все те нельзя, что толпились вокруг — и не смог, бессильно опустил руки. — НЕЛЬЗЯ, понимаешь? Ребёнок окажется в ситуации, когда он будет вынужден молчать о том, о чём другие дети запросто рассказывают. Он станет скрытным, замкнутым. У него закончатся друзья. Он будет чувствовать, что мы ему чего-то недоговариваем и станет, как все дети, винить в этом себя: мне не доверяют, значит я плохой. Ребёнок будет несчастлив. — Пожалуйста, хватит, я понял, — попросил Шарапов, которому стало ещё хуже. Он даже пожалел, что вообще поднял эту тему. — И так больно. — Я не больно тебе делаю, — попытался донести Глеб. — Володя, я тебя вытаскиваю из болота, в которое ты провалился. Просто посмотри вокруг внимательно — и ты поймёшь. Шарапов посмотрел. Они почти дошли, впереди виднелась их калитка. Чудовищным усилием воли заставил себя улыбнуться. Завтра есть ещё день. — Они, наверное, уже спят. — Пойдëм и мы. *** Весь день Тимура почти не было дома. Быстро сдружившись с Алиной, он тут же был принят в её старую компанию. Пока толпа ребятни весело носилась по посëлку, Шарапов скучал, машинально выполнял какие-то домашние дела. За скукой были прополоты и политы все грядки, покрашены стволы плодовых деревьев, набрана вода для полива в две большие бочки. К обеду вернулся Глеб, отправивший своего заключённого в дежурное районное отделение. Дальше собрались скучать вместе, но вернулся Александр с косой наперевес и любезно попросил помочь. Поскольку делать всё равно было нечего, согласились. Заодно нарубили дров про запас, починили дырявую крышу, перевесили калитку на новые петли. Люба позвала на щи из крапивы и щавеля — справились и с этим. — Володя, ты что-то сегодня совсем грустный, — заметила она, когда он вызвался помочь ей с мытьëм посуды. — На тебе лица нет. — Тимур завтра возвращается в детдом. И я ничего не могу с этим поделать. Обещал парню, что найду ему семью, но пока даже не знаю, с чего начать, где искать. — Такой умный парень, — покачала она головой. — Неужели никто не хочет его забрать? — Я слышал, что охотнее всего усыновляют маленьких — до года, ну, до трёх. А взрослый… — Володя вздохнул. — Это взрослый. Сформированная личность. Под себя ты его уже не переделаешь. — Господи, как на рынке, — возмутилась Люба. — Будто картошка: старую не хочу, подавай молодую! — Всё так. — Алину бы я давно на себя оформила, — поделилась она. — Да мать её беспутная всё где-то шляется. — Давно с дочерью не виделись? — Сто лет в обед. И знать ничего о ней не хочу! Прав её лишили — и поделом. Пусть только попробует Алину у меня отнять. — Вы молодец. Таких людей, как вы, побольше бы. Утро понедельника было особенно мерзким. Попрощавшись с соседями, они втроëм отправились на станцию. Тимур был как никогда тихим и серьёзным, на отвлекающие вопросы отвечал коротко, без желания включиться в эту бессмысленную взрослую игру. — Так, книжку чтобы дочитал. Я приеду к тебе и спрошу, чем кончилось, — сказал Жеглов. — Угу. — С сентября у тебя школа начнëтся. Занимайся хорошо. Школа это самое важное для тебя сейчас. — Да, я знаю. — Как выходные посвободнее будут, я к тебе приезжать буду. И дядя Володя тоже, — Жеглов обернулся и пихнул в бок Шарапова. — Да, — очнулся Шарапов, у которого тоже настроение было ни к чёрту. — Конечно. Жеглов вздохнул и бросил это занятие. Отошёл в сторону, закурил. Шарапов сел на скамейку к Тимуру и молча сидел рядом, пока не показался поезд. За всю долгую дорогу они не сказали друг другу ни слова. В детдоме их встретила очень приятная женщина, представившаяся старшим воспитателем. Она тут же провела им экскурсию по вверенной территории, не преминув заметить, что они — образцово-показательное учреждение, и у них не было выявлено никаких серьёзных нарушений с одна тысяча девятьсот тридцать второго года. — Детям у нас нравится, никто ни разу не убегал, — прибавила она с излишне радостной улыбкой. Шарапов тут же понял, что она знает, кто он такой и что за ребёнок с ним, и с досадой скривился. Гека мог бы сыграть и более элегантно, например, не распространяясь о побеге мальчика с предыдущего места. — Если нарушений не выявлено — не значит, что их не было, — строго посмотрел на неё Шарапов, не видя необходимости скрывать своего отношения к ним, и попросил: — Я бы хотел увидеть директора. — А я пойду погуляю, — бросил Жеглов. — Пообщаюсь с воспитанниками. Оба внимательно посмотрели на реакцию воспитательницы на эти слова, но она и бровью не повела. Либо была хорошо подготовлена, либо у них тут и правда рай. Володю с Тимуром проводили в очень хорошо обставленный кабинет, который скорее подходил члену Президиума, чем директору детского учреждения. Мебель на вид была дубовая, на лампах и ручках поблескивала позолота. Навстречу им поднялась, радушно раскинув руки, дородная женщина с причёской пучком на голове. — Ну, вот и вы! — она пожала Шарапову руку. — Меня зовут Анна Александровна, я директор детского дома. Вашу историю я знаю, можете не рассказывать. Её внимание дальше полностью переключилось на Тимура. Шарапов, изначально негативно настроенный к ней, постепенно выдохнул. Тëтка показалась ему добросовестной и не злой. Она поговорила с мальчиком про его увлечения, узнала, какая еда ему нравится, а какая нет, и что ему больше по душе — счëт или письмо. Узнав, что он ещё не пошëл в первый класс, она тут же достала списки учеников и вписала его в первый «А». — По глазам вижу, что парень умный, — пояснила она на невысказанный вопрос Шарапова. — Ну, а теперь пойдём, познакомлю тебя с твоей группой. Она взяла Тимура за руку — и, что немаловажно, он позволил ей это сделать, — и повела по коридору. Шарапов не пошëл за ними. Он проводил Тимура взглядом и, когда тот обернулся на него, помахал рукой: — Пока, приеду на выходных! Мальчик не ответил и ушёл с директрисой. Спустя полчаса в холле они встретились с Жегловым. — Ну что? — с нетерпением спросил Володя. — Все сказали, что им тут нормально, — ответил Глеб. — Я даже прямо спросил: а руку на вас поднимают? Сказали, что такого никогда не было. — Веришь им? — Скорее да. Их можно, конечно, запугать, заставить врать нам. Но глаза бы их выдали. А глаза у них не испуганные. — Директриса тоже вроде ничего. Со мной почти не говорила, я бы даже сказал, игнорировала моё присутствие. К Тимуру она подход нашла, вот что главное. — На днях приедешь без предупреждения, желательно среди дня, и проверишь, всё ли так, как они поют. Шарапов кивнул. Несмотря на в общем-то успешный исход, на душе скребки кошки. Не хотелось ни на работу, ни домой. Тем более — одному. — Заедешь? — скорее попросил он. — Сейчас? — На полчасика. — Ну, поехали. *** Особого желания не было, больше хотелось просто побыть с любимым человеком рядом. Было ощущение, что это его, Шарапова, только что оставили в детдоме… Или там осталась частичка его души. Володя лежал на диване и, как было уже однажды, смотрел на Глеба за пианино. Тот бездумно перебирал клавиши правой рукой, левой облокотившись на верхнюю рамку. Иногда в этих звуках угадывались какие-то знакомые мелодии, но стоило Володе начать подпевать про себя, мелодия прерывалась и начиналась другая. — Спой что-нибудь, — не выдержал наконец Шарапов. Жеглов долгим взглядом посмотрел в окно. Потом начал подбирать на слух мелодию. Шарапов не знал такую, поэтому терпеливо ждал. Наконец, Глеб на пару секунд замер, собираясь с мыслями, и с чувством щемящей нежности, замешанной на боли, запел: «Ах, где же вы, мой маленький креольчик, Мой смуглый принц с Антильских островов, Мой маленький китайский колокольчик, Капризный, как дитя, как песенка без слов? Такой беспомощный, как дикий одуванчик, Такой изысканный, изящный и простой, Как пуст без вас мой старый балаганчик, Как бледен ваш Пьеро, как плачет он порой! Куда же вы ушли, мой маленький креольчик, Мой смуглый принц с Антильских островов, Мой маленький китайский колокольчик, Капризный как дитя, как песенка без слов?..» Шарапов закрыл глаза и отвернулся. Плакать было стыдно. *** Будни, как и водится, тянулись серые, безрадостные. Едва он закрыл больничный работы тут же навалилось столько, что он сидел, заваленный бумагами, в кабинете до позднего вечера каждый день. Внеплановая проверка детдома всё откладывалась, потому что не было никакой возможности вырваться хоть на полчаса. Из-за этого каждый день его мучила совесть, что он безалаберный недопапаша. Чтобы немного унять её, он внимательно читал заявления от потерпевших женщин и на каждую применял роль приëмной матери Тимура. Но все были неподходящими: либо жили в плохих условиях, либо уже были многодетными, либо и вовсе вели неподабающий образ жизни. Утром в субботу он встал с твёрдой мыслью поехать в детдом. Телефонный звонок вытащил его из ванной с зубной щёткой во рту. — Да? — Тараскин, доброе утро. Тут заявление принесли о пропаже ребёнка из детского дома… Рахимов Тимур. Тараскин был посвящён им в историю мальчика, из-за чего Коля теперь тоже внимательно присматривался ко всем встречным женщинам. — Когда?! — поперхнулся зубным порошком Шарапов. — Принесли или пропал? — уточнил Коля. — И то, и другое! — Принесли вот только что, вроде старшая воспитательница. По утру недосчитались. — Дай мне телефон детского дома. Обложившись номерами телефонов он стал звонить: в детдом за подробностями исчезновения, Жеглову, чтобы был в курсе (чем чёрт не шутит, вдруг он к нему вернëтся?!), на все железнодорожные вокзалы и автобусные станции — с описанием мальчика и требованием задержать его, если увидят. Через час была на ушах вся Москва. По словам сотрудников детдома, Тимур скорее всего сбежал сразу после вечернего отбоя: забрал все свои вещи, положил под одеяло две подушки, чтобы со стороны было похоже на него, спящего. Из кабинета географии забрал карту Москвы и области. Ушёл скорее всего через кухню, так как холодильник был приоткрыт, а значит, он подумал про еду. Это был подготовленный, обдуманный побег. Шарапов тут же отмëл мысль, что Тимур придёт к нему. Во-первых, за ночь он уже добрался бы, даже с поправкой на то, что впервые двигался по карте. Во-вторых, он был уверен, что мальчик был сильно обижен на него. Была надежда, что он появится в Подлипках, но, честно говоря, небольшая. При самом плохом раскладе ребёнок уехал, куда глаза глядят, и где его тогда искать было совершено не понятно. И что-то Шарапову подсказывало, что это как раз тот самый случай. Несколько часов организации поисков пролетели как один. А потом снова прогремел телефон: — Да?! — Володенька, это Люба. Тимур у нас. *** До Кратово Шарапов добрался поздно вечером. В доме вовсю горел свет, на крыльце стоял курил Жеглов. Завидев его, Глеб сделал ему жест рукой притормозить. — Уйми свой праведный гнев, если ты собрался ругать его. Ребёнок сделал то, что считал правильным. — Я не собирался ругать, — немного обиделся Володя, но тут же сообразил, что весь день ходил со сложносоставной гримасой на лице и выглядел, должно быть, как раннесоветский агит-плакат. — На, любуйся, — Глеб протянул ему какую-то сложенную вчетверо бумагу. Володя развернул. Это была нарисованная цветными карандашами карта, весьма схематично, но зато со всеми ключевыми остановками показывающая маршрут от Подлипок до Кратово. Шарапов открыл рот. — Алина ему нарисовала, — пояснил Глеб. — Тимур сказал, самым сложным было добраться от детдома до вокзала ночью. Ещё Алина тут не учла, что вокзал там не один, а их три и они по-разному называются. И Тимур сначала уехал не туда. Потом понял, что остановки объявляют другие, поехал назад. Но парень упëртый, своего добился. — А чего именно? — спросил Шарапов, комкая карту. На смену радости пришло раздражение. — Он что, не понимает? Для начала, ему всё равно придётся вернуться. А потом, если он будет периодически сбегать, его отправят в интернат для трудных детей. Жеглов притянул его к себе, сжал за плечи. — Ребёнок хотел домой. И домом он выбрал для себя этот. Пойдём. Они зашли и Глеб повёл его наверх, в спальни. В одной из них была обустроена детская. В приоткрытую дверь было видно, что внутри темно. Жеглов обернулся на Шарапова, приложил палец к губам и открыл дверь. На кровати обнявшись спали Тимур и Алина. Мальчик во сне прижимал к себе какую-то плюшевую игрушку. — Сможешь ты разлучить их теперь? — тихо спросил он. Володя покачал головой. Он не представлял, что теперь делать, ведь если снова вернуть Тимура в детдом, он обозлится уже не только на него одного, а и на весь белый свет. Расстроенный и морально разбитый он спустился вниз. Любы и Саши не было, и он спросил у Глеба, куда они ушли. — Сказали, что им нужно поговорить. — Жеглов кивнул ему на стол. — Садись. Дай им побыть наедине, переварить случившееся. Не каждый день к ним чужие дети сбегают. Они сели. Володя разложил на столе помятый план побега, созданный и продуманный детьми, очевидно, в прошлое воскресенье. Даже у детей был план, подумал он. И только у него самого не было ни малейшего представления о дальнейших действиях. Он безрассудно играл в дочки-матери, будто ребёнок — это подарок на новоселье. А ведь Жеглов предупреждал. — Тебе нельзя было привозить его ко мне, — тяжело сказал он. — Я вëл себя слишком лицемерно. Я не представлял, как ужасно всё это кончится. — Я думаю, ты был бы замечательным отцом, — сказал вдруг Жеглов и взял его за руку. — Это была любовь, Володя, а не лицемерие. Ты просто не готов был отринуть это чувство. Они посмотрели друг другу в глаза. И Шарапов на краткий миг вернулся на годы назад, когда у них всё только начиналось. Было ли тогда разумно им влюбиться? Не очень-то, учитывая обстоятельства. Он точно помнил, когда впервые почувствовал это: на Большом Каменном мосту, приглашая Жеглова жить вместе. Не объясняя ему истинных причин, бессовестно наслаждался его присутствием рядом. Возможно, именно это долгое притворство, пока сам он строил из себя комсомольскую невинность, встречаясь с Варей Синичкиной, в итоге стоила Жеглову краха самообладания. В какой-то момент оно кончилось. Слишком долго махал перед быком красной тряпкой. Лицемерно было так с ним поступать? Да, пожалуй. Но как он сказал сейчас? «Это была любовь. Ты просто не готов был отринуть это чувство». Значит ли это, что любовь к мальчику может быть в итоге во благо? На крыльце послышались шаги. Они отдëрнули руки и посмотрели на дверь. — Здравствуй, Володя, — поздоровалась Люба. За ней вошёл Александр. — А мы как раз ждали тебя. Шарапов поднялся, собираясь если не удар принять, то как минимум принести извинения за события, которым он, конечно, был виной. Но когда услышал слова, произнесëнные Любой, потерял дар речи. — Володя, мы решили усыновить Тимура. Жеглов тоже встал. Они потрясëнно переглянулись. — Мы знаем, что мальчик вам дорог, — прибавил Саша. — И надеемся, что у нас ему будет лучше, чем в детском доме. Володя отмер и крепко обнял сначала Сашу, потом Любу. — Спасибо! Вы не представляете, что сделали! — Представляем, конечно, — усмехнулся Саша, которому жал руку Глеб. — Это обдуманное решение, — поддержала мужа Люба. — Но сразу скажу, если будет плохо с деньгами, тут уж я вам сама позвоню, не постесняюсь. — Разумеется, — кивнул Глеб. — И днём, и ночью. — Володя, только ты уж похлопочи там, чтобы Тимуру не пришлось возвращаться, пока мы документы оформляем, — попросила Люба. — Пусть сразу у нас останется. — Я думаю, решим как-нибудь, — широко улыбнулся Шарапов, чувствуя, как разжимаются наконец тиски, сдавившие сердце. — Вы заявление от руки напишите. Я думаю, они будут только рады избавиться от мальчишки, который впервые с тридцать второго года испортил им статистику. *** В Москву назавтра ехали уже совсем в другом расположении духа. Среди дня народу в электричке было мало, и они сидели друг против друга, соприкасаясь коленями. Володя подался вперёд. — Слушай, Глеб, я тебе должен сказать… Только ты не пугайся, пожалуйста. Мне кажется, Саша понял, что мы вместе. Жеглов ожидаемо помрачнел. — Но он ничего не знает о природе наших отношений, — быстро прибавил Шарапов. — То есть, я хочу сказать, он вообще понятия не имеет о том, что такие отношения бывают. — Откуда знаешь? — Он рассказал мне про пару из ФРГ, к которой ходил в гости. Я сразу по его рассказу понял, что они вместе. А он считает их лучшими друзьями. — Володя сделал паузу, ожидая реакции и, не дождавшись, шепотом прибавил: — Пара мужчин, Глеб. — Угу. Настроение у Жеглова от этого не улучшилось. — Значит, надо поменьше перед ним отсвечивать вместе, — был его вывод. Шарапов закатил глаза. — Теперь уже какой смысл? — Да очень большой! — зарычал на него Жеглов и в их сторону покосились немногочисленные пассажиры. — Большой, — тише прибавил он. — А ну, как ему ликбез кто-то устроит, и он действительно поймëт? Не узнаю тебя, честное слово. То, что он Тимура взял — это да, молодец. Но это не значит, что мы ему можем вообще всё рассказывать и доверять. Володя отстранился, посмотрел в окно. Сложно было объяснить это чувство, когда собственная тайна настолько осточертела, что ею действительно хочется с кем-то поделиться. Чтобы был кто-то ещё, со стороны. Но какими бы хорошими друзьями они ни были с Александром или с Любой, или с кем угодно ещё, такое вряд ли кто поймёт. Максимум на что можно надеяться — что с ними просто прекратят общение. В худшем — разрушат их жизни. И почему-то больше всего было обидно, что нельзя сказать Тимуру. Володя был уверен, что он бы принял их такими, какие они есть, потому что у ребёнка ещё нет навязанных стандартов, он не отягощен высокой моралью и глупыми взрослыми табу. Его подвижный детский ум быстро нашёл бы объяснение, почему с этими двумя всё так, а не иначе, и признал бы их отношения имеющими право на существование. А может, и объяснения не потребовалось бы. Просто признал — и всё. Но это значило бы, что для Тимура их отношения стали бы нормой. И этот выросший пацан стал бы потенциальной угрозой советскому строю: инакомыслие тут было не в чести. Значит, всё останется как было. Возможно когда-нибудь таким как они не будет нужды скрываться, и они смогут открыто жить вместе, заводить детей… Сейчас это казалось просто фантастикой. Шарапов незаметно подавил тяжёлый вздох и посмотрел на Жеглова. — Заедешь? — Сейчас? — На полчасика, — он улыбнулся. — Сегодня воскресенье, — пожал плечами Глеб, ещё хмуря брови. — Могу и обязательную, и произвольную откатать. Володя с удовольствием откинулся на спинку сиденья, сильнее притираясь к его ноге коленкой. — Тогда я тебя ещё на бис вызову.