Я за тебя переживал

      - Я за тебя переживал, он тебя пристрелить мог.              Пощёчина на лице ощущалась гадко, словно Женя хотел прихлопнуть со злостью надоевшую жужжать под ухом жирную муху, но имела отрезвляющий эффект. Ваня тут же приложил тыльную сторону ладони к горящей огнем коже, зажмурился, будто хотел, чтобы всё это оказалось плодом воображения его уставшего и загнанного в стресс разума: он знал, что проебался. Зачем только взял пистолет, зачем пошёл за Женей, зачем стрелял?              - Ты меня, Ваня, заебал.              Злобин потирал ушибленную левую щеку, смотря туда, вниз, в овраг, куда только что с его пулей в животе покатился Живой. Он не смотрел на Женю, но чувствовал, от него пышет злостью и напряжением, будто паром от горячего крепкого кофе. Чувство вины и собственной задетой совести бурлили в нем, норовили вылезти наружу, как сбежавшая каша из кастрюльки, неаккуратно поставленной на большой огонь. Глаза слабо защипало, но он не мог себе позволить дать слабину, точно не при Жене, точно не сейчас.              - Никому об этом не говори, понял? Я на себя всё возьму.              И правда, Боков, наверное, давно не чувствовал себя таким злым. Руки чесались от желания въебать Ване ещё раз, да посильнее, чтобы у того точно мозги на место встали. Зарядить бы ему тяжёлым кулаком с обветренными костяшками куда-то в район солнечного сплетения, чтобы у него дух выбило, чтобы знал, что пистолет свой надо держать подальше от подозреваемых, а лучше вообще делать так, как сказали: сидеть, блять, в машине! Но, как честно признался себе Женя недавно, ударить Злобина, это как ударить ребёнка. Наивного такого до жути, поэтому и действующего импульсивно. Он ведь правда, скорее всего, подумал, что Живой мог подстрелить Бокова. Самому Бокову всадить пулю куда-нибудь в бок, не дай бог, чтобы в лоб. Как бы Ваня стал с таким мириться, что бы он сказал Жене, Надежде Семёновне, самому себе?              Боков отошёл от него, кажется, надо было спуститься и проверить, жив ли Живой. Ваня следом, не отходя далеко, пытаясь поравняться со старшим, главное - не выскакивать вперёд.       

      •••

             Ваня снова ложится спать в машине. Он не помнит, когда это началось, какую по счету ночь он проводит на откинутом сидении своей непонятного цвета морской волны шестёрки. Помнит только, что каждый раз, когда ложится на бок, немного поджав ноги, то поясница затекает и глухо болит, а значит, нужно уснуть быстрее, чем он почувствует это. Смольного цвета чёлку, какого она казалась в слабом жёлтом освещении рядом стоящего дворового фонаря, Ваня зачёсывает немного назад, чтобы откинуть с глаз. Необъяснимая тревога заставляет его, ложась спать, подтягиваться спиной ближе к двери позади него, а где-то рядом с руками держать табельное оружие. Неспокойно как-то в Курортном нынче.              Ваня закрывает глаза, начинает считать: один, два, три, четыре, пять, шесть… Тридцать восемь. Только начиная проваливаться в сон, когда уже мысли путаются, числа в уме соскакивают с тридцати восьми на двадцать два, а затем на шестьдесят четыре, а странные цветные круги перед глазами сменяются как в калейдоскопе, он слышит, как открывается дверь его авто. Быстро хватает пистолет, направляет вперед, один глаз открывает, второй закрытым оставляет, чтобы прицелиться. И видит лицо Бокова, глаза которого с пистолета перед ним поднимаются выше, достигая Ваниных глаз. Он не выглядит испуганным, лишь немного удивленным, рот его приоткрыт, словно из него сейчас вырвется снова какая-нибудь колкая фраза в его неизменном стиле.              - Пистолет опусти, герой. Сегодня настрелялся. - Женя залазит в машину, садится, немного ёрзая, устраиваясь поудобнее. Так по-хозяйски, будто это Ваня здесь непрошенный гость, кинутый жизнью бездомный, устроившийся на кресле чужой тачки. - А лучше дай мне, от греха подальше.              Злобин не спорит, протягивает тяжёлый пистолет в руки Жене, старается не касаться его руки. Стыд и волнение ещё немного щекочут противно где-то наверху живота, будто у него изжога. Боков осматривает пистолет, оказавшийся в его руках, хмыкает чему-то в своих мыслях, но затем убирает его на панель под лобовым стеклом.              А Ваня глаза закрывает, словно хочет представить, что никого в машине нет, сейчас он снова посчитает в голове цифры и уснёт.              - Вань, ты мне скажи, ты в милицию попёрся чтобы что? - Боков говорит негромко, но каждое его слово жёсткое и пропитанное привычной дерзостью, Ваня чувствует укол совести, заставляющий его сглотнуть - Мы тут не в героев играем, мы мудаков всяких ловим. И то, с переменным успехом.              Даже закрытыми глазами Ваня видит это выражение лица Жени, когда тот начинает учить его своему опыту: оно становится немного печальнее, участливее, будто даже тоскливее. Складывалось ощущение, что Боков жалел. Жалел о том, что когда-то сломало его в первый раз, что это больше никуда не денется, что это теперь в нем всецело. А Ваня ещё может уйти, может спастись, пока не сломало так сильно, что выбора не останется. Только подумать, Ваня ещё может начать возвращаться домой до девяти, тружась на какой-нибудь стабильной для их города работе. Ещё может начать радовать жену, ещё может завести детей, ещё может начать ездить в отпуска в какие-нибудь походы, кемпинги там… Не срываться по уведомлению выданного недавно пейджера, не спать в машине после очередной ссоры с женой, не переживать смерть ребёнка в драках с отморозками на окраинах города, беря пример с Бокова.              - Ты, Ваня, зелёный ещё совсем, но добрый до пизды. - Боков кивает больше самому себе, чем Ване, потому что видит то, как тот притворяется спящим, лёжа с закрытыми глазами. Даже если правда уснул, Женя всё равно останется, может на подкорке воспалённого полицейской усталостью мозга Злобина останется всё им сказанное. - Я собаку завел недавно, Шо зовут. Вот он такой же, бля, щенок ещё, глупый, наивный, убегает часто от меня без спросу. Вы с ним один в один, даже Варе, как эксперту, проверять не надо.              Боков хрипло смеётся, голову откинув назад, стукаясь совсем слабо о подголовник. Руку тянет в сторону Ваниных ног, что он устроил на сидении, подтянув колени почти к груди. Думает с секунду, но затем ладонь свою, горячую и широкую, кладет на лодыжку злобина. Сжимает немного, просто будто предупреждая.              - Ты не делай больше так, Ваня. Разгребать же придется. Прикинь, если б Живой оказался вовсе не живым? Пиздец бы был, полный. - Женя трясёт младшего за ногу, привлекая внимание. Бокову не слишком нравится, когда его игнорируют, обычно его внимательно слушают и исполняют, что он скажет. - Ну чё, я же долго так распинаться не буду, ты хоть послушай, чтобы до твоей головёшки глупой дошло, чё я хочу сказать.              Ваня ноги поджимает ещё ближе к себе, но Женя руку не убирает, просто ждёт. Злобин глаза открывает, с трудом, будто ему песок попал, режет всё. Женя сидит на сидении впереди, смотрит куда-то в молчаливый и пустой пейзаж улицы мрачного по ночам Курортного.              - Я правда переживал. - слова выходят со скрежетом каким-то, будто Ваня не разговаривал последние дня три совсем, но это единственное, чем может оправдать себя Злобин прямо сейчас. - Прости.              Ваня губы поджимает сразу, боится, что жалко выглядит и жалкие слова говорит. Ему двадцать четыре, он работает в милиции, у него жена есть. А ему страшно и стыдно сейчас перед Боковым, настоящим примером для каждого милицейского сейчас, известный же человек - Фишера поймал и посадил. Ваня смотрит на Женю, тот направление взгляда не менял. Но улыбку кривую натянул, уголок которой видит сейчас Злобин с такого ракурса. Тут резко Боков руку с Ваниной ноги убирает, голубые глаза следят за его движениями, просчитывают: ударит сейчас в бардачок кулаком, повернется и врежет Ване, дверь откроет и молча уйдёт, как у него это отлично получается? Не угадал ни разу, Боков начинает опускать сидение, откидываясь назад. А Злобин смотрит и молча позволяет, не в его правах сейчас выгонять из машины Женю, который, кажется, сейчас ляжет спать вместе с ним здесь.              Боков смотрит на потолок шестёрки, руки держит на груди где-то, Ваня только периферическим зрением это видит. Ведь смотрит прямиком на лицо в профиль, оказавшееся к нему так близко, и надолго, а не мельком как-нибудь, случайным стечением обстоятельств, что он может рассмотреть ресницы тёмные короткие, нос прямой такой, крутой, как опасный склон в горах Курортного, губы все ещё замершие в слабой улыбке.              - Ты меня, Ваня, правда заебал. - говорит Женя, желая, чтобы сейчас в кармане его синих джинсов материализовалась полная пачка сигарет, чтобы закурить в лицо Злобину, чисто из вредности, чтобы тот дымом густым подавился немного.              Ваня, может совсем из ума выжил в свете последних событий, но улыбается в ответ на эти слова. Он знает Женю совсем мало времени для того, чтобы считаться даже другом, но он слышит в этих словах что-то особенное, чего до этого Боков рядом с ним себе не позволял. То, с какой лёгкостью он это сказал, не соотносимо с тем, как были сказаны слова около того обрыва после выстрела. Ваня глаза прикрывает, не в силах больше смотреть на Женю, выдыхает протяжно, чувствуя, что напряжение понемногу покидает его тело, будто даже поясница перестала болеть в ту же секунду. Женя снова тянет руку по направлению к Злобину, выискивает ладонь его, кажется, правой руки, и без сопротивления тянет к себе, кладёт на грудь свою. Ваня чувствует, как Женя дышит: размеренно, спокойно, он почти начинает дышать ему в такт, автоматически подстраиваясь. Боков сжимает руку Вани в ладонях своих, нащупывает кольцо на безымянном пальце, крутит его - свободно, может, Ваня схуднул от нервяка недавно.              Злобин думает, что теперь он может считать не просто цифры, а каждый вдох и выдох Жени, но дальше двенадцати он не доходит. А Боков чувствует, как рука Ванина тяжелеет, но не отпускает её. В ладонях держит крепко, уверенно, будто это спасение его, якорь в неспокойном море бедствий. Женя сам глаза закрывает, думает, что Ваня глупый и добрый, но именно таких людей надо беречь, ведь зла вокруг и так слишком много развелось.