Боль в сердце

      Как бы странно не звучало, но Нил любит музыку. Засовывает наушники себе в уши поглубже, чтобы аж было немного некомфортно, и делает погромче. Он итак отказывает себе слишком во многом. Приходится даже спать на диване, а мог бы забраться на нормальную кровать и лечь на удобный матрац и даже похуй было бы на присутствие кого-то еще рядом в комнате, но это не совсем безопасно. Так к нему может подобраться кто-то слишком близко, а в общей комнате хороший обзор и легко проснуться от малейшего шума.       На языке все еще чувствуется вкус лапши. За последние несколько месяцев он перепробовал столько видов, что мозг все еще не может осознать, что такое разнообразие вообще может существовать. Проходит почти час, а вкус все еще чувствуется. Где-то на языке остаток перца, легкая горечь и пряность. Уже не остро, просто странно тепло во рту. Воздух кажется немного плотнее, будто с запахом соевого, с чем-то ореховым.       Нил облизывает губы и вдруг понимает, что удивления нет. Кажется, он начинает привыкать. Не к самому вкусу, а к тому, что еда — пусть и однообразна в плане ингредиентов, но с характером. В ней теперь не столько смысла в простом насыщении как это было в бегах, а в том, чтобы почувствовать и различить специи. Он раньше не ел острое, пряное или попросту вкусное, но в Пальметто возможность появилась сама собой. Просто Ники дохуя заботливый, а единственное что всегда есть в кухонных шкафах — лапша, купленная то ли Эндрю, то ли его более приятным братом. Нил даже не предполагал, что привыкнет к настолько насыщенным вкусам, которые может дать сотня видов лапши, но сейчас почти не морщится от сычуаньского перца и не глотает воду залпом.       Телефон в кармане противно вибрирует, вырывая из собственных размышлений. И там снова ебучее сообщение от неизвестного номера: три дня.       Возможно, после истории с кланом Морияма и мясником стоило бы напрячься, но куда нахуй хуже? Некуда. Нил подождёт, что будет по истечению времени. Может подобное тупо, учитывая те жалкие 72 часа, оставшейся в запасе безопасности. Однако Нил и не славится своим высоким уровнем интеллектуальных способностей. Он лишь делает песню громче, чтобы изолироваться от внешнего мира.       На общем балконе, который вообще кажется чем-то странным для комнаты общежития, нетипичные для застройки окна лишь сбоку, а в центре остается кирпичная кладка внизу. На подоконнике стоит переполненная металлическая коробка из-под каких-то дорогих сигар, которые Джостен видел в вещах Кевина пару раз, выполняет функцию пепельницы. Парень не уверен, что Кевин курит дома, так как не замечал ни разу, но пепельница заполнена больше чем на половину, что говорит лишь о том, что помимо него самого здесь ошивается еще и Эндрю. А еще здесь лежит пачка сигарет. Смешно. Миньярд ругается за то, что Нил таскает его сигареты и при этом заботливо оставляет почти нетронутые. Он не комментирует.       Их отношения вообще странные. Нил даже не может назвать их сложными, потому что сложного в них ничего и нет. Просто для него непривычно все происходящее. Внимание, забота, беспокойство и … этот странный до ахуевания флирт.       Нил цепляет на запястье указательным пальцем резинку, стащенную у Рене, и ударяет себя несколько раз по запястью, морщась. Это помогает отогнать мысли. Ему нужно подумать о том, что делать, если через три дня снова станет опасно. Просить совета или даже помощи у Эндрю или Кевина… ну это равносильно тому, что прийти к ним с повинной и рассказать всю подноготную.       Отклоняется. — Какая же залупа ебучая, — он тянет каждое слово нарошливо долго. Подбирает заботливо оставленную зажигалку и прикуривает, открывая окно еще шире. Вечерний весенний воздух проникает на балкон, заставляя Нила в одной наспех натянутой на мокрое тело футболке поежиться.       Его плейлист похож на помойку и, честно говоря, ей и является. У него нет времени составлять что-то и подбирать под разное настроение чем страдает Элисон и рассказывает про это на тренировках; нет привычки искать готовые плейлисты, как у Кевина. Он, скорее, кидает все услышанное и разбирается по ходу (нет, все закинутое в плейлист там и остается). Нил, пожалуй, наслаждается тем, что одну песню можно резко переключить на другую. Получается что-то в духе мешапа. Кажется, первый кто говорит ему про подобное — Джереми Нокс. Тот друг Кевина Дэя, который бесит меньше остальных. Он не лезет, замечает что-то свое и после возникает за твоей спиной с советом послушать ту или иную песню. А еще у него какой-то свой особый подход к музыке, парень буквально вытаскивает из помойки интернета стоящие вещи. С таким надо либо родиться, либо иметь талант. У Нила очевидно нет ни того, ни другого. Он отстает от других даже в возможности послушать музыку в полную силу, ощутить как дебильные дешевые наушники в одно ухо дают басы и в другое голос. Что же справа у него тишина, а слева какой-то треск. Музыкальный. Один из тех, которым они с Джереми обмениваются, иногда. Раз в месяц, а может и два. Дерьмово, если обмен музыкой в этом месяце будет пропущен.       ‘Может не оставлять телефон здесь?’ — идиотская мысль проносится также быстро, как струя дыма поднимается вверх, закручиваясь.       Внизу, наверняка, шум улицы. Машины, ветер, голоса людей и детский визг. Надеть наушники и погрузиться в свой собственный — отличный план. Отличный для того, кто привык сбегать. Он скользит по парковке внизу: машины, окна, кусты, смятые тени. Джостен не пытается найти что-то конкретное, просто смотрит вокруг, пытаясь запомнить вид. Глупо делать маяком не только Эндрю, но и пейзаж из окна общей комнаты. Но, опять же, Нил далеко не участник интеллектуального конкурса.       Запоминает порядок стоящих машин, расположение лавок, а следом цепляется за Эндрю. Волосы взлохмаченные в разные стороны, на плечи накинута болотного цвета куртка-пилот с дюжиной нашивок, а ягодицы плотно обтянуты черными джинсами. Миньярд стоит на парковке. Спокойный, корпус откинут назад, как будто говорит с кем-то, кого не боится и не то, чтобы Нил видел хоть раз, что Миньярд кого-то боится.       На лице у Эндрю то самое выражение от которого у Нила сжимается в груди: будто у Эндрю внутри какой-то отдельный, теплый мир, и он разрешает войти туда тем, кого хочет сохранить. Рядом стоит девушка. Светлая, невысокая и хрупкая на вид. Она точно не могла быть Рене, потому что Рене валяется на диване с пачкой кукурузных чипсов и газировкой. Но движения, поворот головы, даже то, как она прищуривалась на свет, — все напоминало. Почти до боли. Почти до желания отвернуться.       Нил дергается и выпрямляется. Разумеется, блять, поведение Эндрю рядом с ним всего лишь акт ебучего флирта. И Джостен ебантяй, не способный отличить проявление банальной заинтересованности от намека на симпатию.       Музыка в ухе не останавливается, но теперь звучит глухо, как будто через вату. Напоминает звучание голосов справа, невозможно отличить хотя бы что-то, но жужжит. Он не слышит, о чем говорят стоящие внизу. Но движения Эндрю нехарактерно для него мягкие, ровно такие, какими они бывают с теми, кого считает близкими. Такими, какими он не был с чужими. Или был?       Что-то нехорошее, темное поднимается внутри. Сначала беспокойство, потом — раздражение, а затем то, что невозможно назвать. Он прижимает пальцы к перилам. Костяшки белеют, а он даже не замечает. Смотрит своим острым взглядом, выслеживает добычу, забывшись, что сам ей и является. Но у Нила есть 71 час на игру в охотника.       Девушка дотрагивается до плеча Миньярда, свободно, по-свойски, а на лице ее широкая улыбка, смех. Эндрю даже не отступает и не дергается, что вообще кажется диким. Продолжает говорить, будто это нормально, будто она имеет право стоять так близко. Так Эндрю ведет себя с Рене, но разве это может быть она? Почему вообще какая-либо девушка может позволить себе находиться так близко? Трогать его?       И Нилу становится трудно дышать. В груди почему-то начинает колоть, словно сводит судорогой. Самое отвратительное, что он не понимает причину своего раздражения. Смех девушки или то, как спокойно его принимает Миньярд. Реагирует ли он также на смех Нила? А позволяет ли себе Джостен вообще расслабиться настолько, чтобы засмеяться?       Кажется, да. Определенно точно. Нил не то, что смеялся рядом с Эндрю, но и ржал. Тем самым некрасивым гортанным смехом, от которого сводит ребра в процессе. И сейчас Эндрю смотрит на эту чертову девушку точно также, как смотрел на него — тепло, ровно, почти бережно. Как будто весь этот тон, весь этот взгляд, голос, мягкость не уникальны. Как будто все, что казалось особенным, можно было отдать другому. И если так, то какая вообще разница сбежит Нил на этот раз, оставив после себя что-то, или нет? Из них двоих по итогу привязывается лишь он.       Он не слышит слов, но видит слишком многое. Слишком хорошо знает выражение лица Миньярда, когда тот действительно чувствует. Видел его на себе. Помнил. А теперь наблюдает снаружи и не знает, что делать с этим. Он не уходит с балкона, лишь отстраняется от окна и пиздец как сильно хочет, чтобы Эндрю посмотрел вверх, почувствовал его, остановился.       Но Эндрю не поднимает голову. Он то ли не почувствовал пристальный взгляд на себе то ли банально не захотел.       Джостен сверлит пару внизу глазами следующие десять минут, пока Эндрю вдруг не делает совершенно неожиданную хуйню — поправляет выбившуюся прядь за ухо, пока застегивает той куртку плотнее.       ‘Да кто она, нахуй, такая?!’ — парень не просто злится, он взбешен. Кажется будто мир вокруг замирает. И это вообще не помогает. Лишь еще больше злит, нервирует настолько, что он остается стоять на ебучем весеннем ветру даже тогда, когда Эндрю скрывается в здании общежития.       И тогда тишина начинается казаться намного глубже, чем обычно. Не просто глухой. Безжизненной.       Нил делает музыку громче, пытается отвлечься и вслушаться в текст какой-то баллады о любви и приключениях, делает громкость на максимум. Так проще заглушить собственные мысли, кажется ему. К сожалению, лишь кажется. И, когда на его плечо пару песен спустя опускается ладонь, то он дергается. Сердце отбивает бешеный ритм, шум которого полностью перебивает любой другой звук.       ‘Меня нашли’, — первое, что приходит в голову. Так было бы проще, сразу оказаться в руках убийц.       Пальцы на его плече постукивают по оголенной коже спавшей с одного плеча футболки. Кожу обжигает, жар разливается по всему телу и секундами спустя Нил оборачивается. Эндрю стоит на расстоянии пары шагов позади, его губы шевелятся, но разобрать слова невозможно. — Че? — показушно вытаскивает наушники, нажимает на кнопку паузы на экране смартфона и делает все настолько медленно, что глаза у Миньярда сужаются. — Замерз ? — голос мягкий, словно патока. И на лице у него то самое выражение лица, с каким он до этого смотрел на девушку внизу. Долгие десять минут смотрел, позволял прикасаться к себе. — А какая разница? Не ты же. — Странно, — Эндрю пожимает плечами и, прежде чем приложить свою руку ко лбу Нила слегка тормозит, но все же касается, — Жара нет.       И Нил стискивает зубы так сильно, что сводит челюсть. Его мозг просто не в состоянии обработать происходящие события. — Болит что? — Сердце, — цедит сквозь зубы и скидывает ладонь со своего лба. Браслет на запястье Эндрю скользит вниз. Тудум.       Больно.       Почему-то сердце щемит. — От чего? — От кого. — И от кого? Нил играет желваками: — Тебя.       Эмоции на лице Миньярда быстро сменяются одна другой, как если бы он пытался подобрать самую подходящую из всех имеющихся в арсенале. Он улыбается одними уголками, а взгляд потерянный. — Позволишь узнать почему? — если честно, даже не надеется на ответ. Но Нил перед ним выглядит пиздец странно. Его тонкие губы плотно сжаты, взгляд не просто тяжелый, а такой, что вдавливает в пол и пробивает до самого нижнего этажа парковки. Это одновременно и пугает, и чертовски заинтересовывает. — Нет. — Че-то не так? — Да.       Нил смотрит в упор. Задирает подбородок, чтобы их глаза встретились и сверлит. Парень даже не моргает. И вдруг произносит почти не глядя: — Ты натурал? Сосался точно, как натурал, — голос тихий и хриплый, но в нем чувствуется игла. Не игра, не шутка. Бросок. Проверка.       В комнате стало тише, чем обычно.       Эндрю не находит сразу, что ему ответить. Но и не пытается отшутиться, просто стоит и смотрит. Так, как смотрят перед тем, как сделать что-то необратимое.       Молчание между ними натянулось. Секунда — еще одна. Джостен не двигается, во взгляде вызов или страх, или оба.       Эндрю сокращает расстояние между ними с такой силой, что грудь Нила упирается ему в ребра. Он может почувствовать на себе обжигающее дыхание парня. И каждое движение лишено суеты, но с тем телесным спокойствием, от которого становится только хуже. Или лучше. Зависит от того, кто смотрит на ситуацию. — Хочешь, чтобы я доказал? — голос тихий, низкий, где-то под кожей. Без издевки. В вопросе скрывается намерение.       Он протягивает руку и берет Нила за подбородок с маленькой ямочкой по центру. Осторожно, будто проверяя, не дрогнет ли тот. И в этом прикосновении сразу все от усталости, желания, злости до накопленного — крик, не произнесенный вслух.       Джостен не отстраняется и не отталкивает. Только дыхание сбивается. И сердце пропускает пару ударов. — Да? — Да, — хрипло отвечает Нил.       Эндрю целует его. Не как в первый раз, без проб и попыток угадать оттолкнут или нет. Этот поцелуй точный попадает туда, куда Нил не решался просить.       Сдержанный почти аккуратный, будто Эндрю всё ещё давал возможность передумать поцелуй сначала осторожный. Но Нил отвечает резко, чуть неуклюже, с тем же напором, с каким только что бросал слова. Он втягивает воздух через нос, уткнувшись в губы Миньярда, и сам не понимает, как оказался ближе, как схватил за ворот футболки, как у него перехватило горло.       Эндрю не сдерживается, отвечает жадно, низко, глубоко. Просовывает язык между губ Нила, мажет им по верхней и проталкивается внутрь влажного рта. Он поддевает язык, дает секунду привыкнуть к новым ощущениям и следом принимается водить по нижней части медленными движениями самым кончиком. Одной рукой сжимает затылок, зарываясь пальцами в мягких темных волосах, второй ведет по спине, будто пытается охватить все сразу. Прижать, присвоить. Его движения уверенные, но в них вместо нажима — жажда, рвущаяся через терпение, которое, наконец, треснуло.       Ткань между ними мешает, так как чувствуется слишком жесткой, чужой. Эндрю тонет в рваных стонах Нила чудом удерживаясь сам от того, чтобы не заполнить весь балкон влажными, громкими звуками. Он отрывается от поцелуя, проводит губами вдоль скулы, по линии шеи, туда, где кожа теплее, и выдыхает — в самое ухо, почти не касаясь: — Сними.       Джостен справляется с футболкой, резко, будто она мешала дышать. Эндрю проводит пальцами по груди, коротко, с нажимом, словно отмечая рельеф, считывая форму. И замечает кольцо. Маленький металлический обод на правом соске — не сверкающий, но заметный. Тело под ним дергается, стоит пальцам Эндрю прикоснуться. Они давят не сильно, не болезненно, но жест точечный. Нил не издает ни звука, замирая. Для него подобная близость — новая. Кардинально отличающуюся от опыта и это чертовски хорошо.       Миньярд останавливается. Сначала взгляд, потом — медленный, почти задумчивый вдох. Он наклоняется и касается языком рядом, едва-едва, прежде чем провести губами по самому краю. Тепло, влажно, осторожно, запоминая это место. — Ты издеваешься, — выдыхает он, и это звучит, как признание. — Забыл, — бросает, но голос хриплый, почти сдавленный.       Эндрю проводит языком по кольцу, а потом прикусывает чуть ниже, не отрывая взгляда. — Напомни, если еще что-то спрятал.       И Нил больше не думает. Только руки начинают блуждать по талии Эндрю, задирая кофту и впиваясь в кожу, поднимаясь выше к собранным внизу волосам. Звуки улицы растворяются, глушатся в громком горячем дыхании на теле Джостена, которое реагирует, отвечает Эндрю. Нил выгибается навстречу изучающему языку, обводящему розовый торчащий от возбуждения сосок. И, когда он вдруг оказывается во влажном рту Эндрю, то Джостен едва не забывает как дышать. — Бл..ять…       Его тело напрягается, рельефный торс оказывается покрыт влажными, горячими поцелуями, изучающими каждый сантиметр. Желающими остаться на коже, отметить ее. И Нил не сдерживается, он вдавливает парня к панорамному окну, пользуясь моментом, чтобы позволить тому снять с него мешающую одежду. Пальцы Джостена длинные, а ногти царапают кожу, оставляя на спине алые полосы в спешке. На стекле остаются следы, а окно холодит кожу.       Он ловит ртом воздух ровно до того момента пока не находит потресканные от ветра губы Миньярда. Он впечатывается в них так, будто летел до этого со скоростью 250 км/ч. И принимается вылизывать языком, цепляясь зубами за нижнюю губу, пропуская между громкий стон.       Рука Эндрю опускается ниже, проводит пальцами по выступающей бедренной косточке таза, который выгибается навстречу. Тело парня в его руках потрясывает от возбуждения и Миньярд хоть и играет, но пытается сделать все как можно медленнее, менее дразняще, чтобы успокоить. Дать понять, что спешить необязательно. А сердце Джостена бьется так сильно, что, кажется, успокоить уже не удастся. — Тсс, — шепчет Эндрю ему в губы, отстраняясь. Ловит на себе затуманенный взгляд, желающий больше. Требующий больше поцелуев. — Не спеши…       И наклоняется, чтобы оставить легкий след на губах, подбородке и шее. Он едва касается своими губами, сдерживается в попытке не потерять контроль над ситуацией. Эндрю хочет Нила так сильно, что собственный возбужденный член ноет от напряжения. И, когда бедром он чувствует бугор в спортивных штанах Нила, то трется сильнее. Изо рта вырывается его имя и повторяется шепотом.       Джостен откидывается на стекло, ударяясь лопатками, и притягивает Эндрю к себе ближе, будто есть куда ближе. Их тела переплетаются в сладкой ласке, но этого недостаточно. Ему кажется, что всего происходящего мало. И, если менее чем через 70 часов они больше не увидятся, то к чему сдерживаться? — По…подожди, — голос дрожит от возбуждения, а тело ломит. Низ живота стягивает в приятной неге, головка члена влажная и пятна преэкулята оставляют след. Нил не чувствовал ничего подобного ранее. Дрочка - не в счет. — М? — Эндрю отрывается, мажет языком рядом с поясом штанов, опущенных чуть ниже бедер. Эта ебанная привычка Джостена носить штаны и шорты на низкой талии всегда казалась излишне манящей, играющей с выдержкой. Но сейчас… Он спускает штаны немного ниже вместе с трусами, оставляя влажный след на паху. — Подожди, — голос хриплый, прерывается, будто Нил сам борется с тем, что собирается сказать. — Я... Я хочу большего.       Миньярд замирает. Его ладонь еще на талии, дыхание горячее на уровне пупка. Он поднимает глаза, проводит ими по лицу Нила, будто считывает, уверен ли он. — Точно? — почти шепот, но в нем нет ни капли сомнения. Это точно не означает отрицание, это ‘я с тобой, если ты уверен’.       Нил кивает. Медленно. Осознанно: — Да.       И Эндрю поднимается выше.       Возвышается над ним из-за позы на голову выше, проводит пальцами по изгибу ключиц и наклоняется, чтобы поцеловать снова, но на этот раз медленно, с каким-то новым качеством — как будто не просто целует, а берет под кожу. Языком, губами, движением. Рука скользит под резинку трусов, не торопясь — ни с ним, ни с собой.       Пальцы ныряют ниже, и Нил вздрагивает всем телом, когда теплая ладонь касается его члена. Он горячий, тяжелый в руке, пульсирует — чуть напряжен, будто сам не верит, что его держат так. Эндрю сжимает несильно, пробует вес, движение, форму. Головка влажная, чувствительная — он проводит по ней подушечкой большого пальца, осторожно, как будто не хочет напугать. Размазывает выступившую смазку, отчего балкон наполняется чавкающими звуками. Член Нила сочится, течет и… — Ты красивый, — выдыхает Миньярд, почти не отрываясь от его кожи. — Везде.       Джостен чуть подается вперед, задыхается. Ему хочется сказать что-то в ответ, но губы не слушаются. Он попросту не знает, что должен или может произнести в ответ. Такая близость — новая. Не пугающая, не отталкивающая, а скорее затягивающая. Нил кладет свои пальцы поверх пальцев Эндрю и проводит вместе с ним, неуверенно, но явно. Они скользят вниз к самому основанию, задевают гудящие яйца и возвращаются обратно к головке. Движение легкое, пробующее. Их дыхание сбивается в один ритм. Эндрю сжимает, медленно ведет по стволу вниз, потом снова вверх, задерживаясь у основания. Нил дергается, прикусывает губу, лоб утыкается в плечо. Его тело податливое, теплое, требующее. Такое каким Эндрю не мог себе представить даже в самых смелых фантазиях. Такое, которое безумно хочется сжать и вдавить в стеклянную поверхность, имея. Как же, блять, сильно ему хочется выебать этого мальчишку, но… Не сейчас. Не здесь.       Миньярд спускается и целует его в шею, в плечо, между ребер, туда, где кожа тоньше, — пока в их движениях становится все меньше осторожности и все больше нужды. Он позволяет себе ускориться, так как пальцы поверх его ладони ослабевают. Нил толкается в его руку навстречу, а из его рта вырываются громкие прерывистые стоны. — Ты.. ты такой громкий, — произносит Эндрю и кусает кожу рядом с пирсингом соска, нарочно задевая тот.       Другой рукой он обхватывает парня за поясницу, а тот словно падает в ладонь, прогибается сильнее. Нил в глазах Эндрю выглядит до сумасшествия красивым, расслабленным.       С каждым новым более сильным и резким скольжением по его набухшему и раскрасневшемуся члену, вены на котором проступают сильнее, дыхание Нила становится рванее, а он сам раскрепощеннее. Он отрывает руки от широкой спины Эндрю, вдавливая в проступающие мышцы сильнее, оставляя на коже следы от ногтей. И стягивает с себя штаны с бельем полностью, помогая ногами спустить до самых пят. Нил стоит перед Эндрю полностью обнаженный и чертовски красивый. Он прижимается губами к его бицепсу, впивается в мышцу зубами и оставляет след. — Эндрю… — произносит имя в такт движению его руки, требуя резче. Собственное дыхание прерывается чаще. Он не знает, что должен чувствовать сейчас, но внутри тянется к Эндрю. Ему хочется не только принимать, но и отдать, вернуть. Показать, что он тоже может, тоже хочет.       Он опускает взгляд, переводит дыхание и, будто проверяя собственное право, тянется рукой. Нерешительно сначала, прося разрешения не словами.       Подрагивающие пальцы касаются живота, кожи под пупком, уводят взгляд вниз, к тому, что Эндрю старался сдерживать все это время. И глаза непроизвольно увеличиваются от вида эрекции, от того насколько она очевидна. На этот раз не получится сделать вид, что не замечает, не сможет проигнорировать и оставить без внимания. — Да? — теперь очередь Нила спрашивать. — Да, — Эндрю выдыхает сквозь зубы, глаза полуприкрыты, но он не мешает.       Немного замедляется, принимаясь дразнить уздечку на головке члена шершавой подушечкой большого пальца. И подается вперед, давая доступ Нилу. Он чувствует это движение, это доверие, и Джостен решается. Его ладонь скользит под ткань. Тепло обжигает. Он находит член Миньярда вслепую, пробует осторожно, почти с почтением. Он больше и длиннее, толще, тяжелее в руке, чем у него самого. Теплый, чуть влажный и пульсирующий от желания. Нил замирает, прислушивается к дыханию Эндрю, будто сверяется. Пытается понять делает ли правильно, следует ли вести себя так… Миньярд чуть стонет, едва слышно, и это — как разрешение. Нил сжимает немного крепче, проводит рукой вдоль ствола, медленно, учась на ощупь. Он не делает идеально, но делает с вниманием, с желанием понять. Он наблюдает, как двигается живот, как сжимается челюсть, как Эндрю чуть прикусывает губу и от этого внутри у Нила становится горячо, почти гордо. Его собственный член подергивается от возбуждения в руке Эндрю, требует больше.       А сам Нил пробует дрочить Эндрю быстрее, с нажимом, потом снова мягко. Миньярд тянет воздух, одной рукой зарывается в его волосы, другой держится за стекло, будто центр тяжести сместился. — Нил, — выдыхает он. Имя звучит как откровение, просьба не останавливаться.       И в этот момент нет ничего между ними, кроме кожи, дыхания, прикосновений. Все остальное исчезает — улицы, часы, чужие имена, страх. Остались только они — разные, с разными телами, но в одном ритме.       Балкон заполняется чавкающими, хлюпающими звуками, горячим дыханием и похотью. Желанием. Стремлением брать и отдавать, отдаваться полностью другому, чтобы так показать намного больше, чем хватает смелости произнести. В какой-то момент Эндрю перехватывает пальцы Нила, бросает на него вопросительный взгляд и, получая легкий кивок в ответ, обхватывает рукой два члена. Их стволы касаются и только от этого Джостен кончает. Сперма Нила жидкая, такая, как у того кто уже дрочил несколько раз до этого. И, блять, Джостену ни капли не стыдно. Он только смотрит с прищуром и облизывает губы.       Эндрю срывается, притягивается к нему для поцелуя. Слишком глубокого, голодного. Такого, от которого кружится голова. Язык толкается внутрь ровно в ту секунду, когда пальцами рук он принимается размазывать сперму Нила по их липким, красным от трения головкам.       Джостен бьется затылком о стекло, прикусывая язык Эндрю, а после бормочет что-то непонятное то ли извиняясь, то ли прося двигаться жестче и резче. И то насколько горячее его тело, то как податливо и с каким желанием толкается навстречу — не дает Эндрю оттягивать еще дальше. Он кончает. Обильно, пачкая живот Нила ще больше, чем тот был испачкан несколько минут назад. — Нет, — хрипло и настойчиво произносит Нил, накрывая их члены ладонью. — Даже не смей прекращать, бля…       Эндрю попросту не дает ему договорить. Он втягивает его в новый, беспорядочный поцелуй. А рукой продолжает дрочить член Нила, резко, быстро. Его уносит волной наслаждения от этого командного голоса, от похотливых звуков, которые он издает.       И, когда через несколько движений Нил кончает во второй раз, то их движения постепенно замедляются. Не потому что желание утихло, а потому что достигло какой-то вершины, в которой не было резкости, только тепло. Слияние. Секунда, где не нужно было держать оборону.       Нил все еще держит его, но пальцы уже не двигаются. Они обхватывают член Эндрю, стараясь запомнить тепло, тяжесть, форму. Как будто боится, что отпустит — и больше не коснется. И, блять, это действительно так. Шанс повторения подобного стремиться к нулю.       Миньярд прижимается ближе, целует висок, потом в уголок губ. Без давления, без продолжения, словно точка в предложении, после которого все ясно.       Нил не смотрит. Только тяжело дышит, опуская лоб на плечо парня. Горячее дыхание ударяется о кожу, дрожа. Он не говорит ничего и этим говорит больше, чем мог бы словами. Взгляд его, если бы Эндрю сейчас увидел, был бы полон чего-то плотного, непроговариваемого. Там была тоска. И сожаление. И тишина прощания, о котором он сам себе пока не признается.       Эндрю просто водит рукой по спине медленно, чуть надавливая. Так, как гладят не просто после секса. Так, как гладят после боя. Или перед дорогой. Они оба молчат. Потому что знают: если что-то сказать — все сломается или станет слишком реальным.       А так пока кожа к коже, все можно вытерпеть. Даже неизбежное.