la nuit (ночь)

      За окном – октябрьская ночь. На часах – полтретьего. В душе – тоска.        Пущину не спится. Раз-два-три, перед глазами мельтешат овечки, которых советуют считать в таких случаях, но они не помогают, а лишь раздражают.       Потому что у Пущина в целом эмоции не радужные. Он мог вытерпеть запрет компьютера и запрет на прогулки допоздна, но в последний раз родители перегнули палку.       Они запретили ему видеться с Пушкиным. Его лучшим другом, поддержкой и опорой. Даже, как казалось в последнее время, ближайшим человеком.       Как объяснить своим родителям, как много он для него значит? Ведь Пушкин готов горы ради него, Пущина, свернуть, и это взаимно.       Никак. Потому что они этого не видят. А видят они двойки в дневнике, нецензурную лексику в речи и тот один – один – раз, когда Пушкин с еще одним их другом, Данзасом, выпили на двоих бутылку вина, исключительно ради того, чтобы попробовать (шестнадцатилетние идиоты), и хватили лишнего. Пушкин потом Пущину в любви признавался. Стихами. Половину слов неправильно сказал, а вторая половина была непонятна из-за заплетающегося языка.       Но Пущин никогда не слышал ничего приятнее…       А родителям – побоку. Заладили и заладили, мол, плохо влияет, отличником быть перестанешь, будешь только целыми днями за гаражами выпивать. Так что дружить с ним тебе запрещено.       Попытка протеста была. Даже голодовка. Не сработало. Нет, сиди все каникулы дома и даже не думай, чтобы провести время с другом. – Ладно тебе, Ваня, – сказал Пушкин в их последний личный разговор. – Пообижаются и отменят запрет.       Но по голосу было ясно, что и Пушкин переживал. Что этого не случится. И что они так и останутся разлучены навеки.       Была бы их воля, взяли бы из копилок по пять тысяч с дней рождения, купили билеты в один конец в Санкт-Петербург и жили бы там вдвоем, без всех этих… родителей.       Вот и сейчас Пущин мечтает об этом. Поэтому сон и не идет…       Пущин со вздохом садится на кровати и лезет в телефон. Вообще-то, ему нельзя использовать гаджеты позже одиннадцати, но иногда запретами хочется пренебречь.       «Спишь?» – спрашивает он у Пушкина. Переписываются они, вместо нормального мессенджера, в каком-то рандомном приложении, которое посоветовал Данзас в качестве извинения за ту недовечеринку с алкоголем. Рискованно, но родители, увидев иконку с нейтральным цветочком, ничего не заподозрили.       «Нет, конечно, разве я могу спать в три часа ночи?» – несмотря на такой текст, отвечает Пушкин сразу же. – «А ты чего?»       «Да не спится мне. О тебе думаю»       «Как обо мне не думать? ;) Ладно, спи давай, попробуй баранов посчитать»       «Уже начинаю: раз Саша Пушкин, два Саша Пушкин… :)»       «Эй, я и обидеться могу! Спи уже, режим собьешь, и твои на меня что-то повесят опять»       Пущин, до этого читая сообщения с улыбкой, мрачнеет. Снова ему напомнили про родителей, когда он хотел отвлечься.       «Не могу я спать, когда мне нельзя с тобой общаться»       «А сейчас что делаешь? ;)» – Еще и шутит… – закатывает глаза Пущин, и тут ему приходит новое сообщение.       «А знаешь, реально, не спи. Подожди минут десять»       После этого Пушкин выходит из сети. Пущин удивленно смотрит в экран, не понимая, что тот имел в виду.       Ждать приходится не десять минут, а все полчаса. Впрочем, Пушкин никогда не славился пунктуальностью…       «В окно выгляни ;)» – наконец читает Пущин, и у него замирает сердце. То, что сейчас приходит к нему в голову, слишком нереально. Пушкин не мог такого сделать.       Пущин на дрожащих ногах подходит к окну…       Мог. Пушкин может все.       Поэтому и стоит под его окном, улыбаясь. – Дурак… – выдыхает Пущин, открывая окно. – А если тебя увидят? – Пошлю, – усмехается Пушкин. – Это стоит того, чтобы увидеть тебя.       Щемящая нежность заполняет грудь Пущина. – Я тоже рад… подожди, я сейчас приду сюда. – Куда?! – Сюда, – повторяет Пущин, указывая на друга. – Если твои родители узнают, они нас убьют, – серьезно говорит Пушкин изменившимся голосом. – Я знаю – это стоит того, чтобы умереть вместе с тобой, – просто отвечает Пущин, прежде чем закрыть окно.       А вообще, он думал, что сбегать из дома намного сложнее. Видимо, когда это необходимо, судьба достаточно благосклонна.       Крепкие объятия, в которых он оказывается сразу же, как выходит из подъезда, дарит ему уже подзабытое чувство полной защищенности. Именно так Пущин всегда чувствует себя с Пушкиным…       Октябрь отчего-то ощущается как август – настолько было тепло. Темное небо с редкими звездами и абсолютная тишина на улице создают романтическую атмосферу.       Они не могут наговориться. Да, в интернете они общались каждый день, хоть это и создавало Пущину постоянный риск быть обнаруженным и получить окончательный запрет на переписки. Однако живое общение, когда видишь все эмоции человека, ничем не заменимо.       И когда можешь касаться рукой его руки, словно невзначай и словно не хотел. Хотя на самом деле хотел больше всего на свете. – Как думаешь, а вообще есть шанс, что твои сменят гнев на милость? – спрашивает Пушкин. – Не знаю, – пожимает плечами Пущин. – Надеюсь, но…       Они останавливаются. –...но знаешь, сейчас мои родители - это последнее, о чем я хочу говорить, - заканчивает Пущин притихшим голосом, кладя руки Пушкину на плечи. – А о чем хочешь? – Пушкин сжимает его талию и смотрит прямо в глаза. – О нас, Саш. – А что мы?.. – Ты можешь рассказать то свое стихотворение ещё раз? Я хоть и понял, что это признание, но вот что именно ты сказал – до сих пор гадаю, помешал твой новый друг алкоголь…       Пушкин исподлобья глядит на него. Пущин умеет издеваться абсолютно серьезным тоном. – Лишь благосклонный мрак раскинет Над нами тихий свой покров И время к полночи придвинет Стрелу медлительных часов, Когда не спит в тиши природы Одна счастливая любовь, – Тогда моей темницы вновь Покину я немые своды…       Пушкин прерывается. – А тебе вообще это нужно?       Пущин вздрагивает. – Ну, в смысле… мы же друзья. Разве для друзей не странно признаваться друг другу в любви? – Обычным друзьям – да, – соглашается Пущин. – Но друзьям, один из которых сбегает ночью из дома, чтобы просто увидеть другого, а второй нарушает все запреты своих строгих родителей, когда это может быть чревато тяжкими телесными повреждениями… это неправда, – тут же уточняет он, увидев лицо Пушкина. Тот словно готов прямо сейчас пойти и разобраться с пущинскими родителями. – Точно неправда? – спрашивает он настороженно. – Правда в том, что я люблю тебя, Саш. И Пущин быстро целует его, пока сам не передумал. – Я тебе еще штук сто стихотворений напишу, – выдыхает Пушкин. – Я помню чудное мгновение… – Мог бы просто сказать: «я тебя тоже», – с деланым упреком перебивает Пущин и снова приникает к его губам…       Расставаться не хочется. Хочется остановить время и остаться навсегда в этой теплой октябрьской ночи с отсутствием других людей, парой звезд на небе и бесконечной любовью друг к другу. И пусть где-то там, неподалеку, дома царит совершенная несправедливость по отношению к двум любящим сердцам.       Здесь-то этого нет.       И здесь все возможно.       Придя домой (судьба все еще благосклонна, так что родители и не замечают его отсутствия), Пущин читает сообщение:       «Мы это повторим»       А следом:       «Спокойной ночи, Ваня. Раз Саша Пушкин, два Саша Пушкин… ;)» – Еще и шутит… как же я его люблю, – шепчет Пущин и, отложив телефон, мгновенно засыпает.