обними меня жарче
7 июля 2025 г., 13:11
Август 1944 года.
— Как думаете, нам ещё долго ехать? — усталый незнакомый голос, не получающий ответа, потому что все темы для разговоров кончились еще в первые часы поездки. Они — чужаки без чего-либо общего. «Кроме промытых мозгов», смешливо добавляет внутренний голос Эндрю.
От стука колёс в висках отдает тупой болью. Они едут, не останавливаясь уже несколько суток и до Бреста остаётся немало километров. В вагоне душно, пахнет терпким подростковым потом, смешанным с феромонами. Эндрю мутит, но до щели под потолком не дотянуться, только если наступить на кого-то. Он бы мог, но от поднявшегося шума голова разболится еще сильнее.
В вагоне не меньше тридцати юных альф и бет. Если до отправления эшелона кто-то выглядел воодушевлённым возможностью исполнить долг, то сейчас лица вокруг заметно померкли. На вокзале почти каждый ощущал себя избранной элитой и Эндрю было забавно наблюдать за проступающим в глазах осознанием.
А чего они ждали? Он с самого начала не питал иллюзий, поэтому, оказавшись в товарном вагоне, набитом подростками, как скотом, он не испытал ничего. Разочарование рождалось из ожиданий. Он же изначально знал, что ничего хорошего их не ждет. Война не была местом для надежд.
Душный воздух воняет плесенью и затхлостью. Солома, на которой он сидит, отсырела от ночной прохлады, после палящего солнца, весь день нагревавшего металлические стены вагона. Эндрю машинально проверяет Аарона, спящего в углу.
Беспокойный сон сморил того сразу же после заката, и даже отсутствие тишины вокруг не помешало ему забыться. Эндрю знал, что не уснет, поэтому то и дело проверял, чтобы старая шинель не сползла с плеч его брата. Сквозняки в вагоне были редкими, но каждый раз пронизывали влажное тело.
Эндрю хмурит брови и кладёт ладонь Аарону на плечо, придерживая серую изношенную ткань. Тот что-то бормочет, но не просыпается. Форму им выдали со склада, из числа списанной. Германии незачем тратиться на завтрашние трупы. И теперь истончившейся ткани хватало на то, чтобы прикрыться, но не перегреться.
Эндрю сует руку в карман, нащупывая платок с куском запрятанного с завтрака куска черствого хлеба. Кормили мало и плохо — в день дважды давали похлебку сероватого цвета из бидона и кое-какой сухпаек. За несколько суток он уже привык к сосущему чувству голода.
Аарон, хоть и не жаловался, но то и дело заметно сглатывал кислую слюну. Как проснётся, нужно впихнуть ему этот кусок и проследить, чтобы съел. Сам Эндрю сможет притвориться, что ему хватило маленькой плошки жижи вечером, где плавало пару кубиков картошки и какое-то подобие крупы.
Эндрю хотел бы винить Аарона — пойти за ним был его собственный выбор. Однако он знает, что если бы не брат, его самого бы здесь не было. Пусть подох бы где-то в подворотне или глухом лесу, но по своей воле он бы в Брест не поехал. И катился бы к чертям этот Гитлерюгенд со всей страной в придачу. Ему было плевать на фюрера и его речи о процветающей Германии — он перестал считать ту за Родину сразу же, как понял, что после совершеннолетия станет для нее очередной единицей в числе погибших. Или выживших, будто бы была хоть какая-то разница.
Даже собирая вещи, он думал, пусть убивают другие, те, кому нравится играть в героев. Эндрю достаточно и того, что он жив, и что пока ещё может выбирать, кого не трогать. Он не бог и никогда им быть не хотел. Он не планировал умирать или убивать за какие-то абстрактные идеи, которые его абсолютно не трогали, но когда Аарон решил, что поедет помогать в тыл и отказался бежать, все свои желания пришлось засунуть куда подальше. Пошла бы к черту и их мать. Она не была настолько хорошей родительницей, чтобы идти на смерть ради неё. Честно говоря, матерью она была преотвратнейшей. Но Аарона это не остановило.
Краснеющая у каждого в полумраке повязка на плече душит, хочется сорвать и кинуть куда-то под ноги, в лучшем случае вытереть ею пыльные руки, но если он не хочет совсем остаться без еды до конца пути, или того хуже, оказаться выкинутым из эшелона на полном ходу, теряя возможность позаботиться о брате, то нужно терпеть.
Унтер-офицеры может быть и не заметили бы, но тут и там были мальчишки с большими голодными глазами, которые в надежде на особое отношение и лишний половник похлёбки способны на стукачество. Эндрю противно от их готовности выслужиться. Жалкая псина всегда ею останется. Если бы Аарон был таким же, он бы не положил свою жизнь на его благополучие. Или положил. Смысл искать виноватых, когда рано или поздно все они станут мертвецами?
Эндрю прикрывает глаза, не в силах продолжать терпеть этот грохот на рельсах. Вскоре дорога под колесами ощущается чуть ровнее, стук равномерный и почти убаюкивает. Эндрю думает, что надо бы подремать, пока Аарон тоже не проснулся. В вагоне, полном нервных молодых альф то и дело происходили драки. Под горячую руку попадали все. И его брат не исключение.
Он не знает, сколько проходит времени, но когда просыпается от звуков выстрелов, в вагоне царит кромешная тьма. В щели под потолком свет почти не проникал — тускло было даже в полдень, а сейчас, посреди ночи, не пробивался даже лунный свет, хоть глаз выколи. По сторонам раздается пара коротких испуганных вскриков разбуженных, под боком ворочается Аарон:
— Что происходит? — сонно бормочет он.
— Не знаю, — кидает Эндрю, и он реально не знает, но на всякий случай придвигается поближе, почти садясь перед братом. Если в них будут стрелять, попадут сначала в него самого, а если тело свалится на Аарона, то того могут даже не заметить, они оба были достаточно миниатюрны для этого.
Когда Эндрю слышит, что в вагоне становится оглушающе тихо, он понимает — эшелон остановился. Никто не предупреждал их о ночном полустанке, поэтому остановка была незапланированной. Скорее всего, впереди снова разрушены пути.
Ресурсы Германии истощались, вокруг шли бои, бомбёжки — не удивительно, что большинство дорожных узлов было разрушено. Их для этого и мобилизировали: не воевать, но чинить пути, копать траншеи в тылу. И сейчас, пока они ехали в инженерную часть, эшелон не раз отклонялся от маршрута, останавливаясь на маленьких станциях в полупустых деревнях. Но гостеприимство местных никогда не включало в себя автоматные очереди.
Крики снаружи затихли, выстрелы тоже. Эндрю настораживается, тесня Аарона в угол. Оцепеневшие юноши даже не обращают внимания на его острые расталкивающие локти. Ожидать можно было чего угодно.
В ночной тишине раздаются приближающиеся шаги. Все, кто находится в вагоне замирают, воздух наэлектризован напряжением, которое разрешается в один короткий миг — дверь в вагон распахивается пинком. Ворвавшийся поток ветра поднимает пыль, но никто не смеет даже закашляться. Эндрю щурится, пытаясь разглядеть в темном проходе хоть кого-то.
Их несколько. Мужчины, вторичный пол — альфы, судя по угрожающему запаху. Военная форма, оружие наперевес. Рассмотрев испуганных подростков, один из них тихо говорит что-то человеку стоящему рядом. Можно было не пытаться прислушиваться — Эндрю не знал их языка. Коммунисты, догадывается он. Кому еще могло понадобиться захватывать поезд на подъезде к Бресту?
Мужчина выкрикивает что-то, обращаясь к ним и потрясая винтовкой. Никто не знает русского, но посыл очевиден: им говорят выходить. Аарон позади него приподнимается на локтях, а после встает, неуверенно натягивая шинель. Эндрю хоть и страшит неизвестность, он этого не показывает. Сломается он — последний шанс спастись был бы утерян.
На задворках думается, что Ники не хотел бы им этого. Он и на фронт не хотел, но пришлось, из их деревни призвали всех совершеннолетних альф и бет. Ники так надеялся, что война закончится до того, как его младшие кузены вырастут, но теперь они здесь, почти на фронте. А где сам Ники? В кровавых списках, в строчке: «Николас Хэммик, пропал без вести».
Эндрю держит спину прямо, когда выходит из вагона. В голове миллион мыслей. Вдруг солдаты не заметили, что они с Аароном близнецы? Отвлечь внимание, дать возможность брату сбежать, а самому занять его место. Побег сразу двоих они бы заметили. Выдал бы и шлейф запаха Эндрю. Но хоть один спастись мог, и Эндрю не планировал быть им.
Все, кто был с ними в вагоне, двигают оцепенело, не веря, что это с ними происходит. Не обращают внимания даже на окрики солдат, что должно быть, говорят им поторапливаться. По еще почти детским лицам текут молчаливые слезы и Эндрю знает, что никто в душе не осуждает за них другого.
Аарон держится, удивленно хлопая глазами. Он цепляется за запястье Эндрю и тот чувствует, что хватка его пытается быть ободряющей. Смешной. Эндрю знает, что Аарон пытается быть защитником для него — он дал Ники то же обещание перед его уходом на фронт. Но как бы он ни старался, Эндрю все равно вырос сильнее, и дело даже не во вторичном поле.
Эндрю всегда был ради него воином — ввязывался в драки с соседскими альфами в детстве, брал на себя вину в школе, терпя учительские побои. Болезненный от рождения, Аарон скорее был тем, кто потом приложит холодную ложку к фингалу, или обработает рассечённую кожу. Они были настоящими близнецами, цепляющимися друг за друга, и вот куда их это привело.
Когда солдаты ведут их по ночному лесу, не обращая внимания на почти тычущееся в спину дуло, Эндрю притормаживает, чтобы идти за Аароном, прикрывая его спину. Тот шокированно молчит, его спина дрожит в ожидании. Эндрю все еще не удивлен. Конец наступит лишь на несколько месяцев раньше.
Вокруг ни души, ближайший населенный пункт находился невесть где. Если Аарон сейчас сбежит, сможет ли он выжить в лесу? Или Эндрю обречет его на еще более жестокую смерть, чем от быстрой пули? Где-то вдалеке воет волк и спасение брата видится ещё более туманным. Он думает, что обещание, данное Ники, так и останется посмертно неисполненным.
Эндрю невольно вновь прислушивается к разговорам солдат. Незнакомая речь режет слух своей звонкостью. Похожих слов нет, но одно было четко произнесено несколько раз и от понимания у Эндрю по коже пробегает холодок. Возможно, расстрел для них всех был бы лучшим решением.
Их отправят в Карлаг.
***
— Эндрю Майнхарт, — сказать своё имя выходит тише, чем он хочет, голос даёт петуха. Видимо, несколько морозных ночей в вагоне дают о себе знать. Они стоят, выгруженные из эшелона, выстроившись в одну большую колонну. Их окружает ледяная степь. Тоненькая одежда вообще не спасает от пронизывающего ветра, так что зубы сами непроизвольно начинают стучать. Эндрю уже давно не чувствует пальцев на руках и ногах. Те посинели от холода и не ровен час начнут белеть. Он прячет руки под мышки и видит, что несколько стоящих рядом с ним парней следуют его примеру. Их было много, стояли они долго, а получить обморожение в первый же день было бы глупо. У них еще будет время лишиться пальцев. Вокруг много незнакомых лиц, за это время их всех раскидало во время распределений и здесь присутствует от силы пара десятков из тех, кто был с ними в одном поезде. Эндрю, никогда не веривший в бога, молился, чтобы его не разлучили с братом. Но, видимо, даже у коммунистов не поднялась рука, чтобы разделить военнопленных немецких близнецов. — Возраст? — коротко спрашивает бета, который сверяется с сопроводительным списком, проводя перекличку. — Семнадцать. — Пол? — Альфа. За эти полгода Эндрю научился сносно понимать русский. Говорил он всё еще плохо, жутко коверкая сложные слова, но это и не было нужным. Будто их, фашистов, кто-то будет слушать. Он научился русскому языку в тюрьме, где они в ожидании провели три месяца. Там сидели немцы с Поволжья, осужденные за антисоветскую деятельность. Эндрю особо не интересовался — проблемы других людей мало его волновали в моменты, когда стоило беспокоиться за свою шкуру, но из того, что он слышал, осудили их практически ни за что. Для ареста хватило лишь носить в себе немецкую кровь и хранить дома пару томиков немецких стихов. Кого-то депортировали, кому-то повезло меньше и они оказались в тюрьме. Изредка у Эндрю с Аароном была возможность перекинуться парой слов с ними, было волнующе слышать родную речь вперемешку с русским. Эндрю не просил учить напрямую, но он ненавидел ощущение постоянной неизвестности, и, внимательно слушая, что-то усваивал, благо, память всегда была отменной. Тем более, просить о чём-то могло оказаться бессмысленным, для этих немцев они были не земляками, а фашистами. Большинство предпочитало просто обругать их, но к этому они привыкли быстро. Вспыхивало и насилие, Аарон не оказывался забитым только усилиями Эндрю. Это не шло в сравнение с детскими драками, здесь за их военное бремя могли и убить. Были и те, кто относился к ним с сочувствием. Несколько немолодых бет сочувственно смотрели на них и шептались: «Они же ещё дети». Эндрю, тем временем, не чувствовал себя ребёнком. Детство кончилось в момент, когда они сели в тот эшелон. Чужое сочувствие не было ему нужным — от греха своего выбора он не собирался отказываться. Никто не будет разбираться, хотел ли он на фронт. Их поезд взяли по пути к осажденным землям и никакие слова не могли опровергнуть этот факт. Тыл, не тыл, для остальных всё одно — во славу Гитлеру. После тюрьмы их отправили на этап. Эндрю не думал, что это займет столько времени: несколько пересылочных пунктов, период карантина, где они впервые смогли нормально помыться в бане, затянулись ещё на несколько месяцев. До лагеря дожили не все. Зима пришла рано и уже в начале ноября начались метели, а на них всех так и была легкая форма, выданная в тюрьме. Многие скончались от воспаления лёгких — постоянное недоедание, тяжелая дорога и собачий холод сделали своё дело. Эндрю всё это время спал из рук вон плохо, по ночам прислушиваясь к дыханию Аарона и настораживаясь при каждом кашле. У Аарона всегда было слабое здоровье, он всегда был тем, кто мог провести половину лета, запертым дома из-за простуды. Эндрю, который по обыкновению крутился рядом, даже не заражался от него. К счастью, Аарону удалось дожить до лагеря. Они оба сильно потеряли в весе, волосы были похожи на солому. Кожа шелушилась на морозе от воды, под глазами расплывались темные круги. Но они оба были живы и были здесь. Вместе. — Следующий, — окрикивает толпу мужчина, когда Эндрю заканчивают записывать. Он скептически думает, что это занятие бессмысленно. Для Союза они никто, чтобы знать их поимённо. Можно было бы присвоить им номера и ничего бы не поменялось. Вряд ли у кого-то, кто здесь находится, есть возможность вернуться к семье. Или выбраться отсюда живым, тут уже как повезет. Почти всех, кто находился здесь, приговорили к десяти годам заключения и выше. И когда этот срок закончится, сомнительно, что администрация лагеря вручит им узелок с вещами, новые сапоги и с улыбкой помашет на прощание, посадив на поезд до Германии. Их ждут трудовые работы и их тоже переживут не все. Эндрю знает, у них нет будущего, но даже эти мысли не мешают ему вгрызаться в свою и брата жизни. Даже если они не вернутся домой, он сделает всё, чтобы они пережили эти двенадцать лет и осели где-нибудь, скрывая своё происхождение. Когда они выйдут из Карлага, им будет по двадцать девять лет. Планов на будущее нет, но это не значит, что нужно ложиться и помирать. Сразу за ним по перекличке идёт Аарон. Они в колонне одни из последних — не торопились выходить из вагона, чтобы не попасть в давку. Близнецы были ниже остальных, могли и затеряться в толпе. Оглядевшись, Эндрю замечает, что помимо них, немцев, здесь немало заключённых других национальностей. Ещё в эшелоне, по дороге сюда, Аарон, более разговорчивый из них двоих — успел разговориться с кем-то и выяснил, что в вагоне есть румыны, чехи и другие, до кучи. Неподалёку, тёмным сгустком, стоит группа альф постарше. По их речи, смуглой коже, тёмным волосам и разрезу глаз Эндрю догадывается: японцы. Сбоку слух невольно улавливает смутно знакомые немецкие слова — слева от него переговаривается несколько уже записавшихся бет, незнакомых Эндрю. Немцы или австрийцы, чёрт их разберёт. Здесь много европейцев, но какие именно у них национальности, Эндрю не знает — да и какая теперь разница. В этом месте личность сотрётся до распорядка дня и списка работ, на которые их распределят. Даже вторичный пол неважен — здесь не было ни одного омеги. Лагеря для военнопленных редко были смешанными. Кусками, выхваченными то тут, то там, Эндрю примерно знал куда их привезли. Спасское отделение Карлага. Он знал, что система лагерей была необъятно большой, но их, как военнопленных, определили именно сюда, к остальным. В Германии им мало рассказывали про ГУЛАГ, но вряд ли это сильно отличалось от концентрационных лагерей, созданных его сородичами для евреев. Невыносимые условия, тяжелый труд, насилие — и это лишь малая часть того, что их ждёт. Эндрю снова думает о почти беззаботных довоенных днях, когда Ники прибегал к ним с другого конца деревни и где-то внутри отдаёт тупой болью. Заслужили ли они это? Вполне возможно. А может быть и нет. Внимание всех привлекают крики на немецком. Эндрю узнаёт его, шестнадцатилетний альфа из Брестского эшелона, который спрашивал долго ли им ещё ехать. Удивительно, как он до сюда добрался. Парень плохо справлялся с заключением, постоянно хныкал по дому, а окончательно расклеился, когда альфу, с которым он подозрительно сильно сдружился, на распределении отправили в другое отделение. Если бы у Эндрю оставались силы на жалость, он бы его пожалел. Он не представляет что чувствовал бы, раздели их кто-то с Аароном, последним дорогим, что у него осталось. — Отпустите меня! Я ни в чём не виноват! Я не убил ни одного человека, даже оружия в руках не держал, — надрывается он, и крики переходят в жалобные всхлипы. Люди вокруг подхватывают его волнение, возможно, кто-то только сейчас выходит из оцепенения, осознавая, что неизбежность пришла за ними. Солдаты, караулящие ораву заключенных угрожающе кричат ему успокоиться. Но истерика парня прогрессирует, он не реагирует ни на солдат, ни на пытающихся его заткнуть товарищей. Он продолжает завывать, не разбирая ничего рвёт на себе волосы и просит, просит, просит отпустить. Он бы выглядел жалко, но они все сейчас на дне и предел унижения был достигнут давно, так что о каком достоинстве шла речь? Эндрю перехватывает испуганный взгляд озирающегося Аарона и одними глазами показывает ему стоять на месте. Эндрю знает, чем всё закончится. Все знают, но почему-то продолжают надеяться, что всё обойдётся. Система была безжалостной, особенно по отношению к ним, фашистким отродьям. Он понимал это ещё когда захватили поезд и месяцы пребывания в тюрьме с ненавидящими их надзирателями только укрепили это знание. Кричащего парня ударяют прикладом в грудь. Стоило бы воспринять это, как последнее предупреждение успокоиться, но последние крупицы осознанности покидают его, поэтому тот разворачивается и, спотыкаясь, бежит. Точнее, пытается бежать. Всё происходит очень быстро. Один из солдат моментально стреляет ему в спину несколько раз. Посреди пустой степи звуки выстрелов раскатываются страшным эхом и Эндрю стоит, повторяя про себя, как мантру: только не двигайся. Это обращено к ним обоим, и к нему самому, и к Аарону. Это было ясно, как день — стоило им дернуться и следующая пуля нашла бы пристанище в теле каждого, кто осмелился проявить неподчинение. Худенькое тело парня замирает на один миг, будто он опомнился и передумал, но почти сразу же валится в сугроб тяжелым мешком. Он успел пробежать не больше десяти шагов, поэтому с их стороны отлично видно снег, окрашивающийся в красный от быстро вытекающей крови. Вот и первый труп на новом месте. Эндрю вновь смотрит на Аарона и быстрым жестом коротко сжимает его плечо, видя, как глаза сердобольного брата краснеют. «Все это неважно», передаёт он своим прикосновением. Он был первым, но не будет последним. И если позволять себе чувствовать что-то после каждой смерти, можно легко свихнуться. Пока живы они двое, остальное должно оставаться неважным. Солдаты, более не уделяя трупу внимания, безразлично заканчивают перекличку, с отвращением на лице обходя лежащее тело. Сразу же после этого они сгоняют всех в одну кучу, чтобы развести новоприбывших по баракам. — Эй, ты, вставай. У Эндрю в голове мелькает удивление. Неужели тот парень всё ещё жив? Однако, повернув голову к источнику звука, он понимает, что обращаются к кому-то другому. За широким телом солдата не видно кто именно, но человек сидит на корточках, прикрыв лицо руками. После выстрелов, неудивительно. Почти все, кто был здесь, прошли через многое и убийство человека могло спровоцировать подобную реакцию. Белый снег повсюду слепит глаза, поэтому Эндрю плохо видит этого человека, но кое-какие черты глаз выхватывает. В голове мелькает какое-то воспоминание, из-за чего Эндрю, делая шаг вперёд, прищуривается, пытаясь разглядеть незнакомца. Не может быть. Его сердце пропускает несколько ударов. Откуда здесь мог оказаться Ники? Тёмно-рыжие волосы, как раз такие, как у его кузена в детстве, когда они летом, часами бегая снаружи, втроем сгорали под солнцем. Макушки Эндрю и Аарона становились ярко-пшеничными, и Ники, нежно обожавший всё живое, любовно называл их «мои цыплята». Его же собственные каштановые волосы, выгорая на солнце, становились ровно такого же около-медного оттенка, который Эндрю сейчас видел перед собой. Как ведомый, Эндрю, не контролируя себя, подходит к этому человеку, игнорируя грозный окрик одного из конвоиров за спиной. В этот момент он даже не думает о том, что оказывает неповиновение. Он должен убедиться. Пропал без вести, тело не найдено. Дурацкая надежда тихонько пульсирует в груди, хотя Эндрю давно должен был от неё избавиться. Аарон непонимающе цепляется за его рукав, но только потому, что он не видит того, что видит Эндрю. Он бы тоже узнал эти волосы. Эндрю молча выдёргивает руку из его хватки и на ватных ногах подходит ближе. Присаживается рядом и на автомате протягивает руку к чужому прикрытому лицу, слепо глядя перед собой. Язык не подчиняется мозгу, не получается произнести имя, которое они с Аароном не произносили вслух, тихо траурно храня его в памяти. Если это Ники, то… Эндрю отнимает ладони от чужого лица и разочарованно замирает. Это не Ники. В нос ударяет совершенно другой запах альфы. На него невидящим взглядом смотрят льдисто голубые глаза, совсем непохожие на тёмно-карие глаза его кузена. Человек, словно не осознаёт где он. Его грудь тяжело и часто вздымается, а изо рта вырывают хрипы, моментально превращающиеся в пар. Рука, за которую Эндрю всё еще разочарованно держится, дрожит. Видимо, у парня приступ. В тюрьме он видел такое — были заключенные, которые моментами ни на что не реагировали и погружались в самих себя, спровоцированные страхом или жестокостью. Эти мысли скользят у Эндрю в голове почти безразлично, лишь как констатация факта. Он не беспокоился о незнакомцах. Эндрю знал, что не стоило надеяться, но на короткий миг позволил себе поверить, что перипетиями судьбы они все трое могли столкнуться тут, в Спасске. Надежда, как всегда, оказалась напрасной. Ещё тогда он знал, что Ники прощается. Даже «я обязательно вернусь, заберу вас и мы вместе уедем» было сладкой ложью, в которую никто из них не поверил. Ники не мог вернуться. Он ехал на фронт, зная, что не сможет никого убить. Что оказавшись перед тем, кого Германия назвала врагом, он опустит оружие и с чистым сердцем примет пулю. Таков уж был их кузен. Эндрю чувствует необъяснимо сильную злость к незнакомцу. Просто за то, что он оказался не Ники. Он хочет толкнуть ни в чём невиновного парня, даже ударить, но рука бессильно опускается, неспособная даже сжаться в кулак. Эти волосы заставляют желать то ли тоскливо провести по ним пальцами, словно ещё раз оказываясь в солнечных временах беззаботного веселья, когда кузен позволял вплетать маленьким близняшкам полевые цветы в свою кучерявую копну, то ли вырвать их за то, что они принадлежат не тем глазам. Эндрю не успевает ничего из этого, потому что конвоир раздражённо кидает: — Твой дружок? Скажи ему, пусть встаёт, иначе присоединится к этому, — и кивает в сторону лежащего на снегу тела. Удивительно, что не пристрелил сразу. Слишком милосердное отношение к заключенному. Хотя, вполне возможно, этот парень не был немцем. В отличие от того мертвеца. Эндрю не хочет ничего ему говорить. Ему плевать на этого незнакомца, если бы не эта заминка, он бы в жизни не подошёл к нему. Его забота — только его семья. Аарон, который недоумённо стоит на месте и ждёт, чтобы не оказаться волей случая в другом бараке. Обещание позаботиться, которое он дал Ники. Но эти волосы безжалостно подтапливают что-то внутри. Он ничего не хочет, но… — Дыши, — Эндрю выбирает русский, чтобы сказать это, особо ни на что не надеясь. Он не немец, может, хоть русский поймёт — они все должны были усвоить хоть пару слов. — Ты дыши, я считаю, — говоря это, он пытается сопровождать свои слова жестами, ощущая себя глупо. Он определённо свихнулся, если занимается этим. — Один. Два. Три. Несколько попыток оказываются тщетными, незнакомец с бледным лицом то и дело сбивается, но зрачки фокусируются, будто выбранный язык оказывается удачным и у него если не выходит успокоиться, то хотя бы речь воспринимает. Эндрю теряет терпение. Его ждет брат, а он сидит перед этим человеком и зачем-то пытается привести его в чувства. Хочется встать и сказать конвоиру «ну и пристрелите его» и вернуться к своим заботам, своей боли. Но что-то внутри Эндрю не хочет видеть, как эти медные, взмокшие нервным потом волосы останутся где-то позади, за его спиной, покрываясь инеем, лишая незримой возможности быть с Ники хотя бы в воспоминаниях. Эндрю отвешивает парню слабую пощечину, чтобы привести того в чувства, вернуть сюда, в эту снежную степь, к ощущениям завывающего ветра. Чужая щека ощущается твердой и Эндрю не знает, задубела ли она от мороза или это его собственные ладони окончательно потеряли чувствительность. — Слышишь. Ты жив. Нужно дышать. Один. Два. Три. Эндрю цепляется за чужие запястья крепче. Он сам сейчас не более в порядке, чем этот незнакомец. Эндрю не знает, как сказать «вдох» по-русски, поэтому просто кладет чужую ладонь себе на грудь, вновь говорит «один» и вдыхает сам. Горло обжигает ледяным морозом, а лёгкие простреливает короткой болью. Неожиданно, это помогает. Безвольная рука этого человека напрягается и перемещается, находя своё место где-то левее. Глаза напротив смягчаются. Эндрю не может в них смотреть, иначе снова обозлится. Вместо этого он смотрит поверх его головы, вновь цепляя взглядом тёмные кудри. Он, видя, что парень приходит в себя, хочет отстраниться и вернуться к мёрзнущему Аарону. Но неожиданно второй рукой его хватают за тюремную робу. Эндрю весь группируется, готовый дать отпор на случай удара — неизвестно что ему могло взбрести в голову. Но неожиданно потресканные обескровленные губы незнакомца разлепляются и что-то шепчут. Завывающий ветер не позволяет расслышать, но по губам он читает: — Один, — чужая ладонь прижимается теснее, прямо напротив сердца Эндрю. Стук. — Два. — стук. — Три. — стук. И где-то посреди безжалостной Спасской степи, среди мороза, где ресницы и брови покрываются наледью, Эндрю на несколько мгновений замирает, наблюдая, как дыхание незнакомца с волосами Ники замедляется, пока он считает удары его гулко бьющегося сердца, не перебиваемые даже воем поднимающейся к обеду бури.***
Пальцы ломит, когда появляется первый доступ к теплу. До приятного покалывания на кончиках еще далеко, конечности отморозились слишком сильно. Эндрю сжимает зубы и принимается растирать ноющие пальцы, почти взвывая от невыносимой боли. — Прекрати, так ты сделаешь хуже, — это Аарон подходит к нему со спины. — Дай сюда, — он перехватывает ледяные ладони эндрю в свои еще не успевшие отогреться руки. Подносит их к лицу и обдаёт теплым дыханием, сжимая крепче. — Скоро боль пройдёт, потерпи. И Эндрю терпит. Он знает, что понятие «скоро» обманчиво. В бараке, куда их заселили, не настолько тепло, чтобы моментально согреться. С деревянных дверей сильно сквозит, тем более, что погода снаружи испортилась окончательно. Ночь их ждёт лютая. А на рассвете уже на работу. В самом бараке в неком подобии камина потрескивает камыш — единственное топливо, которое можно найти в окрестностях. Все новозаселённые столпились около него и пытаются отогреться. Жара критически не хватает — камыш сгорает слишком быстро и не даёт достаточно огня, чтобы обогреть все помещение. От крупиц тепла очень горько, будто их дразнят чем-то мимолётным и недостижимым. Они несколько суток были в дороге, где не выдавали даже хлеба. Сопровождающие равнодушно кидали: «По приезде покормят. Не заслужили ещё». Пили примерно также — топили снег и наледь, что удавалось собрать по вагону. Жутко хотелось кипятка, чтобы все внутренние органы вновь наполнились жаром. — Мы не ели уже несколько дней, — сдавленно говорит на немецком кто-то из их земляков. За полгода от сытой жизни отвыкли все, даже те, кто до начала войны катались, как сыр в масле. Но этот холод заставлял тратить тело всю энергию на то, чтобы отчаянно согреться, поэтому в желудках тянуло от голода невероятно сильно. — Скоро поведут на ужин, — с верхних нар доносится голос старосты барака, Альберта. Это альфа средних лет, который находился здесь уже пару лет. Эндрю понимает, что он из одной из первых партий военнопленных. По крайней мере, из той, что дожила до этого момента. Уже время ужина. Прибыли они сюда утром, затемно. Пока провели первую перекличку, на горизонте забрезжил рассвет. А дальше Эндрю потерял счёт времени. Унизительные проверки: их досматривали, раздев догола, сразу, всей толпой. Проверяли на вшей, сифилис, туберкулёз. Потом так же согнали всех мыться в баню и в тот момент, ощутив на теле горячую воду, Эндрю стало плевать на их положение. Ни у кого не было сил, но в бане Эндрю всё равно на всякий случай внимательно наблюдал за Аароном. Его брат уже давно ничем не походил на омегу, но здесь, среди толпы обозлённых незнакомцев, он не знал чего ожидать. Альфы были способны на многие отвратительные вещи и ради защиты Аарона Эндрю был готов зубами вгрызться в горло любого агрессора. Отогревшись в воде, потом они, конечно, снова успели промерзнуть до костей, пока шло распределение. Не спасла даже выданная одежда, да и что там было. Засаленный прохудившийся ватник, изношенные полуформенные штаны, да валенки. Вся одежда была на несколько размеров больше, снятая с чужого плеча, так что ветер ничуть не задерживала, позволяя тому свободно гулять по прорехам. От одежды тяжело пахло смертью. Сроки заключенных были такими, что никто не мог успеть освободиться и выйти на волю. Итог один — в этой одежде кто-то умирал. И теперь Эндрю носит на себе чужой шлейф погибели, смешивающийся с собственными феромонами. — Всем построиться на улице! — громкий крик конвоира заставляет всех встрепенуться. Из объяснений старосты Эндрю усвоил, что на переклички лучше не опаздывать, иначе следовало наказание. Наказывали в лагере вообще за все: опоздания, драки, неповиновение, неисполнение нормы на работе. Эндрю знал, что староста не запугивает их и не пытается им угрожать — такова была их новая реальность, где за каждым неверным шагом следовали последствия. Оплошность была наказуема. Сам Эндрю чудом избежал наказания там, на улице, пока приводил в чувства того парня. Как только взгляд того перестал напоминать стеклянные бусины, Эндрю не выдержал, оттолкнул его от себя и спешным шагом направился к брату. Один из надсмотрщиков лишь наградил его подзатыльником за задержку конвоя. Эндрю не оборачивался, не смотрел на этого человека. Не хотел вновь ощутить эту слабость, видя родные волосы на чужом лице. Аарон, к тому моменту тоже что-то разглядевший, тревожно попытался спросить что-то у Эндрю. На что тот отмахнулся: — Это не он. На распределении он этого незнакомца уже не видел, наверное, тот попал в другую подгруппу. Вечерняя перекличка проходит быстрее, видимо, конвоиры тоже не хотели долго стоять на этом собачьем холоде. Сразу после этого их строем направляют в столовую. Аарон робко улыбается: — Наконец-то поедим хоть. И Эндрю не хочет его разочаровывать раньше времени. С новоприбывшими в столовой кто-то из старожилов пытается заговорить. Некоторые несмело отвечают, рассказывая кто они и откуда — насколько позволяет знание языка. Эндрю даже не пытается: не видит в этом смысла. Познакомиться — значит сделать шаг ближе к привязанности. Привязаться — значит иметь возможность потерять. Заводить друзей в их шатком положении было не только бессмысленно, но и вредно. А для некоторых находящихся здесь, они и вовсе были врагами. Ужин оказывается скудным, как Эндрю и думал. Плошка постной еле тёплой похлёбки и одна вареная картофелина, но и это лучше, чем ничего. Похлёбку Эндрю проглатывает, не ощутив ни тепла, ни насыщения. Косится на Аарона, сидящего рядом — тот отчаянно елозит ложкой по дну, выгребая остатки серой жижи. Был бы хлеб, тот обязательно бы обтёр тарелку. Голод принуждал и не к такому. Скрежет металла о металл по всей столовой больно бьёт по ушам. И больно не только от самого звука. Эндрю смотрит на свою картофелину и, ни секунды не сомневаясь, уверенно разламывает её пополам. Прячет руку под стол, пихая брата ногой. Тот непонимающе хлопает глазами. Эндрю быстро впихивает ему свою половину. Мог бы и всю, но знает, Аарон откажется. — Не надо, — шепчет тот, пытаясь отдать кусок обратно. Эндрю упрямо не берёт. Он чувствует себя терпимо, лишь подташнивает от голода и слегка кружится голова. А вот Аарон, ещё до конца не оправившийся от недавней простуды, нуждается в силах. — Ешь. Я наелся. Хоть они и были близнецами, но даже тогда, когда Ники ещё был с ними, они с Эндрю, двое альф, оба обращались с Аароном, как с любимым младшим братом. Маленький Эндрю всегда жалел его, особенно, когда в детстве у него случались обострения астмы. Аарон не мог бегать наперегонки с братьями так же резво, поэтому часто во время игр обиженно усаживался на траву и начинал хныкать. Эндрю с Ники понимающе смотрели друг на друга и, не сговариваясь, принимались его развлекать. Эндрю бежал в лес за недавно созревшими ягодами, пока Ники подхватывал почти невесомого мальчика и катал на спине. Аарон заливисто смеялся. Когда-то было хорошо и просто. Жаль, что Эндрю пришлось вырвать из себя эту наивность с корнем. На ужин выделялось всего полчаса и по его окончании все возвращаются в барак. — Выбирайте койки, — произносит староста. — Кто пошустрее — на верхние, слабые — внизу. Эндрю сразу заприметил дальние от двери нары в углу: дуть будет меньше. — Садись, — кивает он Аарону. Койки выглядят уныло: на одном деревянном каркасе четыре штуки, по две сверху и снизу. Эндрю бы выбрал верхнюю, чтобы лишний раз ни с кем не сталкиваться, но он знает, что Аарону будет тяжело залезать каждый раз. А оставить брата одного внизу, чтобы позволить кому-то спать рядом с ним, Эндрю не мог. — Я буду спать у стены, — на это у Эндрю было две причины. Во-первых, лёжа в углу, он имел обзор на весь барак, не оборачиваясь ни к кому спиной. Во-вторых, от глиняной стены веяло холодом: он не хотел, чтобы Аарон продул себе что-то. Прислонившись к холодной поверхности, Эндрю поёжился. — Я могу лечь у стены, ничего страшного, — Аарон грустно улыбается. — Мне уже нечего терять. Эндрю сжимает челюсти. Он всё ещё не переставал надеяться, что когда-нибудь, когда у них будет достаточно тепла и еды, Аарон поправится. Но ближайшие двенадцать лет, приходящиеся на период окончания развития их вторичного пола, говорили об обратном. Но Эндрю не врач и хочет сделать всё возможное, чтобы оставить шанс. — Я у стены, — повторяет он, а Аарон лишь вздыхает на его упрямство. Староста выходит на середину барака с небольшим узлом в руках и обращается к новичкам: — На вашу одежду страшно смотреть. Сдохнете, рабочий план будет некому выполнять, а получать будем все, — Альберт развязывает узел и там оказывается небольшая куча тряпья. — Вон, поищите чего. Что-то с мертвяков срезали, что-то с прачки стащили. На заплатки хватит. И Эндрю странно видеть тут человечность. Возможно, здесь к ним проявили жалость только потому, что они все были в одной лодке — в бараки заселяли по национальностям, чтобы избежать конфликтов. Но, принимая эту помощь, Эндрю чувствует, будто принимает и свой грех. Становится частью чего-то общего, пусть даже не доехал до фронта, не убил ни одного человека. Он сливается в этом промерзшем бараке с другими, взрослыми заключёнными, которые, возможно, были далеко не жертвами системы. Но и Эндрю сам… не такой уж и невиновный. Его руки не были в крови — может быть. Но Советам были безразличны его мотивы поехать. Голый факт — он ехал помогать своим. Спас своего — дал ему возможность лишний раз убить чужого. И в этом их вина была неискупима. Дверь барака открывается и внутрь врывается поток холодного ветра, что сразу же привлекает внимание заключённых. Эндрю тоже поднимает голову и морщится, понимая, что это тот самый парень, которому он помог утром. Теперь, когда тот был в себе, Эндрю не чувствовал ничего — ни тревоги, ни узнавания. Эндрю даже не понимает, как он мог их перепутать — они с Ники совершенно не похожи. Вошедший альфа ищет кого-то глазами и, остановившись взглядом на близнецах, теснящихся в углу, кивает сам себе. Твёрдым шагом проходит внутрь, с его валенок валится налипший снег — буран на улице даже не думает прекращаться. Когда незнакомец подходит к ним, Эндрю вполне себя контролирует, в отличие от утреннего происшествия. Он смотрит на него в упор, хладнокровно, без намёка на растерянность, как утром, ожидая, что тот собирается сделать. В голове проносится неуместная мысль, на которую нет ни подходящих обстоятельств, ни времени. «А этот парень красивый, когда не охвачен приступом панического страха». Тем временем, тот лезет в карман за чем-то, что оказывается картофелиной с ужина. На ней налипший ворс, но у всё ещё голодного Эндрю рот наполняется слюной от одного её вида, пусть даже она ещё холоднее, чем была. Парень начинает говорить. Тоже на ломаном русском. — Ты отдал брату, — показывает сперва на Эндрю, затем приподнимает картофелину, затем обводит пальцем своё лицо. — Бери. Это спасибо. Не люблю долги, — и тыкает пальцем на улицу. Эндрю в ступоре замирает, совершенно не ожидая подобного. Он помог ему не из добрых побуждений — исключительно из личного сентиментального порыва, да и не сделал ничего такого, чтобы благодарить его величайшей ценностью в лагере — едой. Он безмолвно протягивает руку и забирает картошку, чувствуя себя невероятно глупо. Аарон сбоку наблюдает с не меньшим недоумением. Больше они ничего не успевают сказать друг другу, потому что в дверной проём просовывается недовольная голова одного из надзирателей и он недовольно рычит: — Ты здесь что потерял? Заблудился? Или захотел последовать примеру сородичей и трагично пасть от рук фашистов, — и издаёт злой смешок. — На выход, Веснински. Дважды повторять не буду. Парень напоследок успевает торопливо кивнуть замершему Эндрю и идёт за конвоиром. Дверь за ними захлопывается, но почему-то Эндрю всё ещё очень холодно. Может, дело в промёрзших насквозь стенах, а может… Эндрю смотрит на картофелину в своей руке и она внезапно ощущается камнем. Аппетит пропадает. В ушах стучит кровь, грозящая вылиться через рот в виде истерического смеха. Веснински. Утром он помог поляку. Сейчас, его, немца, поблагодарил поляк.***
В следующий раз, когда Эндрю видит Веснински, он уже знает, что того зовут Натаниэль — услышал краем уха на одной из перекличек. Он больше не подходит, не заговаривает, но Эндрю иногда ловит на себе его взгляд. Когда они рано утром рубят камыш для топлива, Натаниэль чаще всего стоит рядом, тоже по щиколотку в обжигающе холодной воде, пока Эндрю борется с диким холодом, пронизывающим его насквозь. И однажды, уловив его хмурый взгляд, Натаниэль лишь хитро смотрит и начинает рубить камыш быстрее. Молча, но будто бы вызывая его на соревнование. Его дыхание сбивается, а щеки краснеют от физических усилий. Эндрю непонимающе хмурится, но повторяет за ним — Натаниэль рубит ещё быстрее. Эндрю снова его догоняет. И так, сам того не желая, он участвует в рубке камыше наперегонки, их снопы наполняются быстрее, чем у тех, кто с трудом держится на ногах, борясь не столько с холодом, сколько с желанием шагнуть в воду с головой и не вынырнуть. Соревнование работает — Эндрю чувствует, что кровь в его теле разгоняется, течет быстрее. Ему всё ещё холодно, но холод становится злым, а не сонным, и он, не понимая мотивов этого парня, работает всё злее, будто мстит за каждый удар по воде, за каждую стужу, врезающуюся в кости. То, что Натаниэль часто оказывается рядом, вначале раздражает. Что этому человеку нужно? От одного акта помощи они ничего не были друг другу должны. Здесь, как ни странно, многие помогали друг другу, не из слепой доброты, но в попытках не потерять последнее человеческое, что в них оставалось. Позже, Эндрю замечает за собой, что он привык к присутствию Натаниэля неподалёку, особенно сейчас, когда Аарона нет рядом — того по состоянию здоровья, к счастью, распределили санитаром в медицинский пункт. Его любовь к медицине оказалась спасительной. Когда они возвращаются в бараки, чтобы переодеться в сухое и пойти работать дальше, Натаниэль и Эндрю держатся друг друга. После рубки камыша они разгоряченнее остальных, но при этом более уставшие — потратили слишком много сил. Ноги увязают в сугробах, а ветер так и норовит повалить. Эндрю ловит себя на том, что иногда притормаживает, если слишком обгоняет Натаниэля. Оборачиваться было запрещено — могли воспринять, как попытку бегства, поэтому он терпеливо замедлял шаг, пока краем глаза не видел медные пряди, выбивающиеся из-под ушанки. Ему было странно ощущать, что ассоциации с Ники постепенно вытесняются этим непонятным парнем. Да и самого Ники он вспоминал всё реже — не хотел омрачать воспоминания нынешней холодной реальностью. Самого Эндрю, как и Натаниэля, как крепких, хоть и невысоких альф, распределили разгружать кирпичи и каждый раз, они оказываются в одном ряду, передавая груз друг другу, как по конвейеру. На соревнования сил к тому моменту уже не остается, но Эндрю всё равно слышит, как Натаниэль тихо напевает себе под нос какую-то считалочку на польском. Он не знает о чем она, но тело само подстраивается под счёт и работа, по итогу, идёт бодрее. Эндрю знает, что так не должно быть, что это абсолютно нелогично, но он понимает, что каким-то образом умудрился привязаться к Натаниэлю, когда во время дежурства на кухне ворует кусок сала, а в голове появляется мысль: «на двоих хватит». Он не смотрит ему в глаза, когда даёт Натаниэлю жирный кусочек и жестом показывает на руки. «Помажь». От ежедневной работы на морозе и возни в холодной воде кожа шелушится и трескается до крови, даже не успевая зажить. Во время обеда в поле, посреди работы, он обратил внимание на руки Натаниэля — те были такими же. Эндрю хочется биться головой о стену, когда он понимает, что на тихое «спасибо», язык не поворачивается ответить задуманное «будешь должен». Эндрю думает, что ненавидит быть человеком, этим низменным существом, которое способно адаптироваться даже к таким отвратительным условиям. Он всегда хотел быть наготове, ни с кем не сближаться. Его ум должен был быть озабочен только защитой Аарона. Но Аарон в данный момент был в порядке — в медпункте он, несмотря на то, что немец, своими навыками понравился остальным работникам и его условия были многим лучше, чем у других заключённых, хотя по своему опасные, приди в лагерь эпидемия туберкулеза или брюшного тифа. Эндрю не хотел ослаблять свой контроль, но его мозг перестал слушаться, когда пришло осознание, что они начинают привыкать. Аарон больше не болел, там, где он работал, однозначно было теплее, чем на улице. И находясь недалеко от столовой, у него иногда даже была возможность ухватить что-то съестное. О наборе веса было ещё рано говорить, но на щеках его близнеца Эндрю всё чаще видел здоровый румянец. Эндрю бесился от того, что у него начинало появляться время на себя. Он не хотел этого, он отказался от своих желаний и стремлений долгое время назад, когда решил, что его семья в такое неспокойное время должна быть единственным, что его будет волновать. Но он всё ещё человек, а мозг всё ещё сволочь, раз решил, что, когда первоначальная смертельная опасность прошла, можно начать игнорировать постоянную угрозу, заставляя ее отойти на задний план, и начать что-то чувствовать к другим людям. И очень иронично, что единственное его сближение произошло именно с тем, с кем ему никогда не следовало бы это делать. Натаниэль, поляк, альфа. Оба этих фактора должны были обрубить его чувства на корню, но когда Натаниэль в очередной раз смотрит на него, без положенной ненависти, Эндрю понимает — он не справляется. Ники знал, что Эндрю всегда был необычным мальчиком. Неизвестно, когда он догадался, но его кузен всегда видел больше, чем говорил. Возможно, он понял, что Эндрю нравятся альфы даже раньше, чем это осознал сам Эндрю, когда тот отказывался дружить с кем-либо, кроме соседского мальчика альфы. Когда Эндрю дорос до понимания влюблённости, Ники мягко, с грустью в глазах сказал ему, что такое бывает. Он старался подбирать слова, но даже так Эндрю понял, что то, каким он родился — неправильно. Ники его принимает, но люди вокруг — никогда. Для них альфы должны были любить омег, максимум, бет. А его чувства были наказуемы — если бы в Гитлерюгенде прознали, могли бы даже убить, и никто бы не поставил убийство по неправильности выше, чем гомосексуализм. Эндрю не знает, влюблен ли он в Натаниэля, потому что подобных чувств он не ощущал уже очень давно, но в этом холодном жестоком лагере всё искажается. Если ты пережил день, не свалившись по дороге хладным трупом в ближайший сугроб, то он уже может считаться хорошим. Если ты готов бескорыстно помочь человеку, который не является твоей семьёй, то это было далеко за пределами обычной взаимовыручки. Это было что-то непонятное, это произошло слишком быстро, это был абсолютно неподходящий человек, но Эндрю знал: что бы это ни было, это уже было для него опасным. Собирался ли он с этим что-то делать? Нет, ведь он, к сожалению, все еще оставался глупым человеком, неспособным взять все свои чувства под контроль. Аарон замечал, что Эндрю ведёт себя иначе, чем раньше, но благоразумно помалкивал. Ему не нравился Натаниэль, не из каких-то фашистских принципов, но всё же, потому что в этом мире они были по разные стороны баррикад. Они с Эндрю не обсуждали его, но по ночам, когда братья старались лечь теснее, чтобы никакой холод не мог проникнуть между ними, Эндрю всем телом ощущал, как Аарон тяжело вздыхает, ощущая от него запах Натаниэля, который весь день крутился рядом. Эндрю не знал, что он думает, и не хотел знать. Он сам бы предпочёл не знать ничего о себе, но каждый день продолжал украдкой смотреть на Натаниэля, представляя, что в этом лагере, ничего, кроме них, не существует.***
В конце концов, где-то через несколько дней после Рождества, которое так и прошло в рабочем забытьи, Эндрю не выдерживает их молчаливого непонятно чего. — Я немец. Взгляд Натаниэля должен поменяться, он должен наполниться ненавистью, Натаниэль просто обязан оттолкнуть Эндрю, врезать ему, разрушая всё то хрупкое «ничего» между ними. Где-то внутри Эндрю жаждет, чтобы чувства из него выбил сам их объект, так будет проще вернуться к привычному холоду в душе. Пока он не сгорел окончательно. Натаниэль не только не меняется в лице, но и сам переходит на немецкий. — Что это меняет? — Ты поляк, — Эндрю тоже отвечает на немецком, не показывая своего удивления, но желая покрутить пальцем у виска, может, до того ещё не дошло. — Всё ещё не понимаю тебя, — Натаниэль вскидывает бровь, не прекращая работать топором. Бураны, наконец, отступили, но холода не прошли даром — Эндрю занозил себе все руки, пока пытался пробить толстый лёд на озере. — Зачем тебе это? — Это? Что «это»? Эндрю чувствует, как медленно теряет рассудок. — Ты должен меня ненавидеть, — тупо произносит он, теряя слова, которые хотел сказать. — Прям таки должен? — усмехается он. — А ты сам? Ненавидишь меня? — Ненавижу, — но «не за то, что ты поляк, а за то, что не выходишь из головы» остаётся неозвученным. — Хорошо, — пожимает плечами Натаниэль. — А мне обязательно ненавидеть тебя сейчас? Можно начать вечером, а то сейчас для ненависти еще слишком рано? — и зевает, даже не пытаясь прикрыть рот. — Ты полоумный? — бессильно интересуется Эндрю. Он раздражён тем, что разговор не идёт по запланированному сценарию. — Не-а, просто очень хочу жить. Эндрю всё ещё не понимает его мотивов. — Почему ты здесь? — Сын врага народа, — голос остаётся ровным, но Натаниэль больше не смотрит на него, опуская взгляд к камышу. — Я не об этом. Зачем ты ходишь за мной? — Влюбился, — насмешливо. Эндрю вздрагивает, а затем озирается, выдыхая. Их никто не слышал, а надзиратель не понимает по-немецки. Точно полоумный, заключает он. — Натаниэль. — Эндрю? Самому Эндрю становится так смешно, что он начинает сомневается в своей адекватности. Это их первый диалог за всё время, что они работают вместе и они знают имена друг друга, даже не представляясь. — Отвечай. — Я же сказал, очень хочу жить. А одному здесь никак. — Я не стану тебе другом, — и Эндрю не врёт. Он не хочет быть друзьями с Натаниэлем, он хочет совершенно иного. Будто хоть что-то из этого между ними возможно. — И не надо, — Натаниэль становится серьёзным. — Можешь быть кем захочешь, просто не дай мне сдохнуть и в следующий раз, когда я забуду как дышать. — Будет следующий раз? — Эндрю вспоминает обстоятельства, при которых они познакомились. — Ага, если кто-нибудь решит выстрелить. Я не контролирую это, моё тело само теряет контроль, — он пожимает плечами, а затем с интересом спрашивает. — Как ты догадался что нужно сделать? На этот раз уже Эндрю пожимает плечами. Он сам на тот момент был не совсем в себе и сделал первое, что пришло в голову. — Просто повезло. Нехватка словарного запаса вынудила не говорить, а действовать. — Почему ты вообще подошёл? Я заметил, что тебя не волнует никто, кроме брата. Арен, вроде? — Аарон, — машинально поправляет его Эндрю. — Ты был похож на одного человека. Волосы, — он не знает, зачем сейчас рассказывает это Натаниэлю, который, несмотря на беспорядок внутри, всё ещё был ему никем. Возможно, он хотел рассказать о Ники кому-то, кроме брата. — Омега? — Натаниэль по-птичьи наклоняет голову. — Кузен. После этого они оба молчат некоторое время, каждый задумавшись о своём. — Откуда ты знаешь немецкий? — Эндрю сам удивляется своей разговорчивости. — Отец заставил выучить. Сказал, что врага нужно знать в лицо, — и поднимает на него испытывающий взгляд. — Значит, ты признаешь, что немцы твои враги? — последнее слово Эндрю выдыхает слишком сильно, и выпускает топор из руки, позволяя тому плюхнуться в воду. Натаниэль не отвечает, вместо этого окуная руку в темную воду и даже не морщась от того, как ранки на руках щиплет от холода. — Возможно. Главное здесь другое. Ты сам считаешь себя моим врагом? — и протягивает поднятый топор. Эндрю был врагом самому себе, но никого из находящихся здесь он не ненавидел. У большинства были причины ненавидеть его, но он не считал, что имеет право делать это ответно. — Возможно, — эхом отзывается он. Натаниэль недоверчиво хмыкает. — Все, кто здесь находится, были по другую сторону от моей семьи. Не только немцы, остальные были их союзниками. Даже Союзам поляки оказались неугодны, — Натаниэль потягивается, разминая затёкшую спину. — Если я буду смотреть на всех волком, то в конечном итоге останусь совсем один. Нужно быть умнее. Ненавидеть можно там, снаружи, а здесь мы обязаны выживать. Методы меня не волнуют. — Почему я? — Эндрю пытается понять этого странного человека с не менее странными суждениями. — А ты оказался самым красивым, — улыбается Натаниэль. — Не в обиду твоему брату, беты не в моём вкусе. У Эндрю по спине пробегает холодок. Он знал, что такие же, как он, существуют. Он слышал, что гомосексуалисты особыми методами и фразами искали себе любовников — сам Эндрю не успел узнать, к тому моменту, как он созрел, уже началась война. Да и в их деревне заниматься таким было попросту опасно. Правильно ли он понял Натаниэля — тот прощупывал почву? Где Эндрю мог проколоться, раз это стало заметно? Внутри у Эндрю всё переворачивается, но внешне он пытается оставаться невозмутимым. Это лишь предположение. Беты не в его вкусе, но были ещё и омеги. Но взгляд, с которым Натаниэль сказал это, заставляет что-то внутри живота сжаться в горячий узел. Натаниэль — безумец, раз решил, что заключение в лагере является подходящим моментом, чтобы искать себе кого-то. Эндрю тяжело сглатывает слюну. Не думать, только не думать. Если он позволит себе поверить в это, он своими руками подпишет себе смертный приговор. Натаниэль, словно понимая, о чём он думает, загадочно кривит губы. Эндрю всё ещё пытается на них не смотреть, иначе жар так и не удастся унять. Он пытается безразлично скользнуть по тому взглядом, но каждый сантиметр карты его лица — сплошная ошибка. Успокаивающие кудри, зовущие глаза, белёсая манящая кожа сухих щек. И снова губы. Потрескавшиеся, говорящие такие странные и опасные вещи, но притягивающие. Эндрю решает перевести взгляд на более безопасный камыш, когда Натаниэль продолжает: — Ты спокойный. Поэтому я выбрал тебя в союзники. Пока все предавались панике и истерили, у тебя была цель. Защитить брата, как я понимаю. Всеобщее смятение меня нервировало, а один взгляд на тебя успокаивал. Ты, с твоей невозмутимостью. Сам понимаешь, с моими приступами мне это очень необходимо. — У них было право паниковать, — сухо замечает Эндрю. — Не каждый день тебя приговаривают к десятилетию в Карлаге. — У тебя тоже, — отзывается Натаниэль. — Но ты выбрал спокойствие. А я выбрал тебя. Ни о чём важном они в этот день больше не говорят, но уже вечером, сидя в столовой, Эндрю понимает, что сегодня, на обратном пути в лагерь, они смешливым шёпотом обсуждали, дадут ли им на ужин чай или же снова придётся хлестать голый кипяток.***
Время идет, и Эндрю думает, что справляется со своими непонятными чувствами. Он постоянно думает, что вот-вот сможет задавить их, что всё пройдёт, даже не начавшись. Но когда их назначают вдвоём дежурить на кухне, и они впервые остаются наедине, всё ожидаемо летит к чертям. Эндрю думает, что промозглая кухня не располагает к романтике, а вонь кислой капусты и сладкий смрад подмороженных кочерыжек поможет не думать о феромонах Нила, на которые он всё чаще обращает внимание. Но вот они одни, и Эндрю буквально кожей ощущает напряжение, пока тупым ножом пилит морковку. Он спиной чувствует взгляд Натаниэля, помешивающего что-то в котелке. Эндрю никогда не напрягала тишина — после того, как Ники ушёл, некому было наполнять их двор шумным смехом и весельем. Без него они с Аароном потеряли крупицу чего-то, что делало их целыми, а тишина стала их постоянным спутником — хватало того, что близнецы понимали друг друга без слов. С Натаниэлем же, с каждым разом ему становится всё тяжелее молчать. Он больше не делает прямых намёков, но с каждым взглядом, каждым якобы случайным прикосновением Эндрю всё больше убеждается, что в тот раз, во время рубки камыша ему не показалось. Натаниэль — альфа, которого влечет к альфам. Которого влечёт к Эндрю. Сам Эндрю в своём влечении не смеет признаться даже себе. В моменты, когда он позволяет себе задуматься о том, что из себя представляет тело Натаниэля под одеждой, он радуется, что в бараке никогда не бывает уединения, а ночью, когда все уже давно спят, под боком тихо посапывает Аарон. Он знает, что если хоть раз позволит себе залезть под пояс штанов, это станет началом конца. Он знает, что его воспаленный мозг, отчаянно цепляющийся за всё положительное, будет слишком доволен теми чувствами, которые он получит, рукоблудствуя с образом Натаниэля перед глазами. Еще больше Эндрю радуется, что каждый барак ходит в баню в своё время и у него никогда нет возможности оказаться в жарком деревянном помещении, лицом к лицу с молочной кожей Натаниэля. Где-то глубоко в фантазиях Эндрю на короткие мгновения представляет себя с ним наедине, как он уверенно протягивает к чужому телу свою руку и ведёт всё ниже, до дорожки волосков, начинающихся прямо под пупком. На этом месте Эндрю всегда себя останавливает, потому что выхода своим фантазиям он не сможет дать, а выплеснуться в кулак, как соседи, скуление которых он иногда слышал по ночам, было ниже его достоинства. Но сейчас ситуация становилась слишком острой. Надзиратель ушёл на улицу, чесать с кем-то языком за парой хороших самокруток. Их всё чаще оставляли без тотального надзора за хорошее поведение, постоянно наблюдали только во время работы и чтобы никто не выходил из барака в неположенное время без разрешения. Сейчас Эндрю как никогда хочет, чтобы их надзиратель вернулся, пока он не совершил роковую ошибку. Он не знает, о каком там спокойствии говорил Натаниэль, когда всё в нем буквально переворачивалось от чего-то нового. Он знает, что Натаниэль тоже это чувствует, и без того спёртый воздух на кухне становится тяжелее от концентрированных феромонов. — Эй, подай мне соль, — Натаниэль притворно невинно и уже привычно обращается к нему на немецком. Эндрю молча выполняет его просьбу. — Ты сегодня молчаливый. — Я всегда мало разговариваю, — неправда. Эндрю всё чаще понимал, что ведёт с этим человеком слишком много праздных разговоров. Натаниэль знал о нём почти столько же, сколько Аарон, и он все ещё не ненавидел его, даже зная их историю. Во время работы, Эндрю, сам того не замечая, рассказывал ему всё, отвечая на вопросы, которые от любого другого человека он бы проигнорировал. Но чёртов Карлаг менял его, заставлял открываться ещё вчерашнему незнакомцу, лишь бы всё, что было в жизни Эндрю, не истёрлось за их серыми телогрейками, не затерялось в лагерной рутине. Говоря о себе, Эндрю как никогда чувствовал, что он всё ещё человек. Он рассказал ему о семье, от которой ничего, кроме Аарона, не осталось. Рассказал о Тильде, которая не гнушалась избивать своих детей. Эндрю рассказал даже, как мечтал, чтобы она умерла. Он не знал, что с ней сейчас, но искренне надеялся, что она не в лучшем положении, чем её сыновья. Хотя, это было сомнительно. Аарон поэтому и отказался сбежать, когда им пришла повестка. Он слепо продолжал любить Тильду и не хотел позорить её статусом матери уклонистов. В их родной деревне за это бы её начали презирать, и Эндрю было бы на это наплевать, но Аарону, когда он своей рукой подписывал повестку — нет. Эндрю рассказал Натаниэлю всё, кроме того, что он не понимает своих чувств по отношению к нему. Он спокойно принимал только чувство привязанности к брату, всё остальное твёрдо пытался отрицать. Но Натаниэль, с интересом выслушивающий его истории, рассказываемые до охрипшего от мороза голоса, проникал всё глубже под кожу. И Эндрю ощущал утекающее сквозь пальцы желание его оттуда вытравить. — Не со мной. Со мной ты обычно говоришь. Или я тебя обидел? — Натаниэль подходит ближе и Эндрю давит в себе желание позорно отшатнуться от него. — О чём ты думаешь, Эндрю? — он встаёт за его спиной и даже не видя его, а только слыша голос, по спине у Эндрю ползут мурашки. — Натаниэль, — предупреждающе рычит он. Он так и знал, что всё придёт именно к этому — все эти взгляды, улыбки не могли закончиться ничем, как бы ему иногда этого ни хотелось. — Не делай этого, — последняя попытка что-то остановить, но Эндрю так не хочет, чтобы Натаниэль останавливался. — Не делать чего? — он приближает свои руки к плечам Эндрю, останавливая их буквально в сантиметре до прикосновения. Эндрю знает: он даёт ему шанс отказаться и по хорошему ему бы следовало им воспользоваться, но он лишь откладывает нож на доску, отстранённо думая, что его нужно будет наточить после. После всего, что Натаниэль сейчас ему даст. — Мне это не нужно. Я не просил тебя об этом внимании, — его слова вообще не вяжутся с мыслями. Внутри Эндрю окончательно капитулировал, отдавая себя на волю человеку за своей спиной. — Тихо, Эндрю. — Натаниэль прижимается сильнее, зарываясь носом в его волосы. — Я спросил, чего же мне не делать? Этого? — в этот момент его легко целуют в место соединения шеи с плечом. Эндрю жалеет, что надел на дежурство рабочую рубашку со свободным воротом. — Или этого, — по коже быстро проходится горячий язык. Эндрю шипит сквозь зубы, ощущая всё слишком сильно, непривычно остро. К нему никто так не прикасался. А Натаниэль, закопавшись лицом в кожу его шеи, ухмыляется, продолжая вылизывать пахучую железу. Эндрю чувствует, что тот уже возбуждён — твердость в штанах прижимается к его заднице. Его собственный член тоже болезненно пульсирует, даже не начав, Эндрю знает — после воздержания его не хватит надолго. Он разворачивается в руках Натаниэля и не успевает ничего понять, как оказывается в плену его горячих сухих губ. Эндрю моментально реагирует, жарко отвечая на поцелуй. Выходит неловко, они то и дело сталкиваются зубами, но Эндрю ощущает себя так, будто дорвался до самого желанного. Он забывает о предстоящих двенадцати годах в лагере, о том, что завтра им снова придётся возиться в ледяной воде, а после стоять на морозе, перекидывая чёртовы кирпичи. Он забывает всё, когда у него появляется возможность касаться губ Натаниэля, от которых отрываться не хочется даже под страхом смерти. Эндрю кусается, лижет губы, зная, что они моментально обветрятся, но делать этого не прекращает. Натаниэль даже запинается на мгновение от такой инициативы, но, взяв себя в руки, открывает рот, впуская в себя горячий мокрый язык. А Эндрю всё не может насытиться, с каждым движением ощущая, как лёд внутри плавится, а зима отступает ровно до тех пор, пока губы и руки Натаниэля не покинут его. Это горячее камыша в камине, горячее кипятка на ужин, горячее углей в бане, потому что не просто греет, обжигает, а окутывает теплом каждую промерзшую за эти долгие месяцы клеточку, топит льды, которым, как думал Эндрю, было не суждено тронуться. Эндрю не хватает дыхания, не хватает места для чувств, которые, как он думал, уже давно атрофировались, поэтому он на мгновение отрывается от чужих губ с трудом, будто они приварены к его насмерть. — Мы должны быть врагами, — Эндрю несёт чушь, он знает это, но Натаниэль принимает правила их маленькой игры. — Как скажешь, mein Erzfeind, — одновременно с этим, его рука, минуя пуговицы, скользит по обнажённой коже груди Эндрю. Он не задевает соски, но Эндрю опьяненно хочет, чтобы тот это сделал. А Натаниэль дразнится, лёгкими движениями пробегаясь по его торсу. — Ты меня ненавидишь, — Эндрю хочет в это верить, потому что это сделало бы всё проще, и Натаниэль не отрицает, занятый выцеловыванием влажной дорожки за ухом. — До смерти, — рука скользит по плоскому животу, заставляя его поджаться ещё сильнее от горячего шёпота прямо в ухо. Волосы на загривке встают дыбом. — Но это не значит, что я не хочу заставить тебя кончить. Интересно, а семя у тебя такое же голубое, как и кровь? — усмехается он. А у Эндрю подгибаются колени, он хватается ватными пальцами за край стола, бессильно наклоняя голову. И делает он это зря, губы Натаниэля моментально находят своё место на выпирающем позвонке. Эндрю возбуждённо выдыхает, не в силах справиться с доселе незнакомыми ощущениями. Никто к нему так не прикасался. Он ищет в себе остатки гордости и через силу выдавливает: — А ты наоборот слишком много говоришь. Делай уже, что хотел, — попытка оказывается провальной, Эндрю понимает это только после внезапно вырвавшегося из губ стона, когда Натаниэль обхватывает его через ткань штанов. — Делаю, — его шепот звучит, как у змея искусителя. — Делаю, то, что мы хотим, — Натаниэль делает акцент на слове «мы» и Эндрю знает, что это правда. — Я всё замечал, видел твои взгляды, Эндрю. Я знаю, что ты такой же, как и я, — каждое слово он сопровождает движением ладонью, а Эндрю может только извиваться в его руках. — Я ждал, пока ты решишься. — Я бы не сделал первый шаг. Смотрю, твоё желание выжить не распространяется на обжимания с альфами, — язвит он, пытаясь перенаправить смущение. Натаниэль тихо смеется и от его низкого голоса член в штанах набухает ещё сильнее. — Ты того стоишь. Я эгоист, так что для меня выживание значит делать то, что я хочу. Меня бы не тянуло к тебе, если бы я был мертв. А значит, я жив. — Ненадолго, — хмыкает Эндрю, находя в себе силы вдохнуть, когда Натаниэль убирает руку от его паха. — Если кто-то узнает, нам конец. — Никто не узнает, Эндрю. Мы будем очень осторожны, — с этими словами Натаниэль развязывает его штаны и спускает вниз, оголяя ягодицы. Эндрю не спорит с ним, задыхаясь, когда грубая рука проходится по ложбинке его ягодиц. Неужели Натаниэль собирается.? — Нет, — выдавливает он. — Мы не успеем, — неизвестно через сколько вернётся надзиратель, а Эндрю очень не прельщает перспектива быть застуканным. Он не готов пожертвовать всем ради удовольствия. Но где-то внутри он знает, что готов уступить, только бы Натаниэль попросил ещё раз. Но тот не просит, разочарованно хмыкая. Видимо, понимает сам, что не все желания сейчас осуществимы. — Развернись и обопрись руками о стол. Ноги сведи вместе, — хрипло командует Натаниэль и Эндрю, никогда в жизни бы не подчинившийся, подчиняется, вновь выхватывая взглядом злосчастную морковку. По звуку, Натаниэль сплёвывает себе на ладонь, а после, смазывает слюной свой член, которые успел достать, пока Эндрю вставал поудобнее. Натаниэль вновь придвигается ближе, одной рукой, всё ещё влажной, обхватывая возбуждение Эндрю, а второй направляя свой член между его бедёр. Эндрю вздрагивает, ощущая жар у себя между ног, а затем вздрагивает еще раз, когда Натаниэль приникает с поцелуями к его обнаженным от спущенной рубашки плечам. Когда тот начинает двигать тазом, одновременно двигая рукой, Эндрю давится вздохом. Он должен ощущать себя унизительно, сейчас, когда стоит в позе, нагнутый, как какой-то омега. Но всё, что Эндрю ощущает — стыдливое удовольствие от того, как чужой член проезжается по его промежности и мошонке, а чуть грубое движение ладони на члене то и дело ласкает головку. Движения Натаниэля скорые, ритмичные и каждая фрикция разливается жаром, заставляя колени подгибаться. Он дышит часто, не зная, насколько жалко будет застонать прямо сейчас. Впрочем, Натаниэля такие вопросы явно не мучают, когда он глухо стонет, упираясь лбом во взмокшую от возбуждения спину Эндрю. Этот звук вибрацией разносится по всему телу, заставляя Эндрю невольно задрожать, а жар в животе опуститься чуть ниже. Он закусывает губу, не позволяя себе позорно всхлипнуть от этого ощущения. Натаниэль, видимо, тоже теряется в ощущениях, потому что его свободная рука начинает бесконтрольно скользить по телу Эндрю, охватывая его всего. Его гладят, гладят, трут соски, корябают короткими ногтями по животу, легко и бездумно обхватывают горло, пока пальцы неторопливо гладят чувствительную железу. Дыхание Эндрю учащается, он напрягает бедра, чтобы не кончить здесь и сейчас, а Натаниэль неожиданно резко реагирует на это. — Да, вот так, сожми крепче, — возбужденно бормочет он, а в голосе вообще ни капли осознанности. Эндрю ведёт от того, как Натаниэль теряет себя. Он впивается в столешницу до побелевших костяшек пальцев, когда понимает, что больше не может сдерживаться. Перед глазами начинают мелькать маленькие белые вспышки и выдержки хватает лишь на то, чтобы процедить: — Я сейчас кончу. Натаниэль охает, слыша это, движения его бёдер становятся рваными, а ритм сбивается. Он подтягивается выше, впиваясь зубами в чувствительную от предыдущих терзаний железу. И Эндрю тихо чертыхается, приходя к оргазму и выплескиваясь в ладонь Натаниэля, который кончает следом за ним, оставляя белые струи семени на полу. Уже после того, как они приводят свою одежду и пострадавшую кухню в порядок, Эндрю с горечью понимает: наваждение никуда не исчезло. В глубине души он надеялся, что заполучив Натаниэля, он насытится и потеряет к нему интерес, а инстинкты, принятые за непонятные чувства, отступят. И сейчас, после произошедшего, Эндрю устало упирается лбом в чужое плечо и чувствует, что греющее тепло так никуда и не пропало. Натаниэль рассеянно выдает: — А может сбежим втроём? Я, ты и Аарон. И от этого на душе становится только горше.***
Февраль уже близится к середине, когда одним вечером Аарон не возвращается в барак в привычное время. Эндрю напрягается. Обычно они видятся в столовой во время ужина, когда заканчивается его работа в медпункте. Сегодня же время уже близится к отбою, а Аарона так и нет. Червячок беспокойства начинает грызть его, угрожая превратиться в огромную червоточину. Не могло всё быть так идеально. Он сидит на краю кровати, собираясь уже спросить у кого-нибудь об Аароне, когда слышит шепотки соседей по бараку, что к ним в лагерь попал омега, который всё это время был бетой. В этот момент его окутывает липкий страх. Этого не должно было произойти, скрывать этот факт было их целью с самого начала. Он судорожно думает, что это может касаться кого угодно. В лагерь мог пробраться ещё какой-то омега. Мог же? Но когда в барак заходит староста с мрачным лицом, что-то внутри обрывается. Только у Альберта была возможность покидать их здание, чтобы переговариваться с администрацией. Его вызывали, когда случались какие-то происшествия. Кражи, драки, попытки побега. Омега, притворявшийся бетой. Альберт, знающий, где койки близнецов, неодобрительно нахмурившись, походит к Эндрю. Тот почти не дышит, не желая слышать ничего из того, что ему скажут. Он не знал, что с ними могли сделать за обман. Он даже не знает, как этот обман всплыл наружу. Эндрю судорожно размышляет, расстреляют ли их? Он готов провести в карцере хоть неделю, если сможет уговорить надзирателей не делать ничего с Аароном. Готов просить на коленях, наплевав на собственное достоинство. — Какие же вы глупцы, — и от одной этой фразы внутри всё ухает. — Как вы вообще могли додуматься до такого? — Что произошло? — голос Эндрю хриплый, он думает о том, что ещё можно попытаться оправдаться. Сказать, что им показалось, что Аарон бета, и произошла какая-то ошибка, но следующая фраза дает ему понять, что ошибиться было невозможно. — У твоего брата началась течка, — и Эндрю чувствует, как звон в его ушах перекрывает абсолютно все звуки в бараке. Эндрю холодеет. Течки у Аарона пропали ещё в детстве, когда тот тяжело переболел пневмонией. В их деревне не было хороших врачей, стоило радоваться и тому, что он пережил болезнь, а осложнения были злосчастным нюансом, которым они впоследствии и пользовались, чтобы не оказаться разделёнными. Так Аарон стал бетой. Он был бетой в Гитлерюгенде, в том эшелоне, в тюрьме, в Каралаге. Помимо родной матери, только Эндрю и Ники знали вторичный пол Аарона, а теперь и вовсе оставался только Эндрю. Он не терял надежды, что в будущем его брат вылечится, сможет найти себе любимого человека и родить детей, которых Аарон всегда любил. — Где он? — Эндрю не уверен, что его голос не дрожит предательски. Он понимает, что уже нет смысла ничего отрицать, потому что всё, что он должен сделать сейчас — найти Аарона, пока не случилось чего плохого. Староста всё ещё неодобрительно качает головой. — Там же, где и началась течка, в медпункте. С ним сейчас Натаниэль, сказал, что позаботится о нём. Забегал днём по поручению начальства, за спиртом, да так там и остался. При нём, видимо, началось всё. У нас такое впервые, даже охрана растерялась. А поскольку разрешений сверху не поступило, вот им и разрешили запереться, — Альберт сочувствующе смотрит на Эндрю. — Не уследил ты за своим братом. Ну, может обойдётся всё, вы же вроде приятелями стали, не обидит твоего брата. Зятем станет, — и неуверенно усмехается. — Приятелями, конечно, — цедит Эндрю сквозь зубы, ощущая, как внутри начинает подниматься удушающая волна. Не позволяя себя замереть ни на секунду, он накидывает на себя телогрейку и бежит прямиком в медпункт. Только бы успеть. На улице привычно завывает метель, и даже она не может перекрыть шум крови, стучащей у него в ушах. Он не хочет думать, не хочет предполагать самого худшего. Но факт остаётся фактом: у Аарона течка и Натаниэль сейчас рядом с ним. И мысли об этом не хотят складываться ни во что адекватное, Эндрю даже не позволяет себе верить. Он не хочет разочаровываться. Эндрю бежит, не разбирая пути, игнорируя окрики охраны. Он не пытается сбежать, никто не посмеет выстрелить ему в спину. По крайней мере, сейчас. И даже если так и будет, он поползёт. Будет цеплять ногтями промерзшую землю, утопать в сугробах, но доползет до медпункта, лишь бы убедиться в том, что он найдёт Аарона. Снег набивается в валенки, холодные ноги мгновенно начинают хлюпать внутри, когда подтаявшая каша моментально промачивает обмотки. Но Эндрю все равно на это, его трясет от страха за брата, от мысли, что он может не успеть и с тем случилось непоправимое. Эндрю старается ничего не представлять, но перед глазами всё равно всплывают самые худшие картинки. Он не хочет видеть ничего из этого, он знает, что его вывернет в тот же момент, как он увидит переплетение тел на желтоватых простынях медицинской койки, он знает, что сломается в тот же момент, как услышит отчаянные всхлипы брата, не имеющего возможности скинуть с себя навалившееся тело. Тело, которое за это время стало для Эндрю почти таким же родным. Эндрю знает, что, убив Натаниэля, в нём умрёт частичка него самого. Какая-то часть его мозга всё ещё не хочет верить в то, что Натаниэль может быть способным на подобное. Но у Эндрю нет времени жалеть самого себя, анализировать добропорядочность этого человека, когда каждый миг промедления может оказаться вредительным для Аарона. В глубине души он слепо хочет отрицать все, не верить, что Натаниэль может воспользоваться состоянием его брата. Эндрю тошнит, когда он думает о том, что может произойти с невинным течным омегой наедине с альфой. Наедине с Натаниэлем. С человеком, которому он решил довериться. Эндрю не может не думать о том, что это всё было каким-то большим планом. Что Натаниэль так тщательно подбирался к нему, заползал под кожу, в самое сердце, ровно для того, чтобы потом всё там разорвать одним прекрасным днём. Если Натаниэль хотел отомстить ему, хотел отыграться за всю боль, причиненную его семье немцами, он мог сделать всё что угодно с самим Эндрю. Не с его братом. Эндрю хотелось кричать, что он, это он ехал с мыслью о том, что рано или поздно ему придётся убивать людей. Аарон всегда хотел быть только военным врачом, он хотел спасать жизни, а не лишать их. Натаниэль знал о главном слабом месте Эндрю, и если это он хотел отомстить побольнее, ударив точно по нему, то ему это явно удалось. Внутри всё перемалывает болью и страхом. Гнев теплится там же, но он пока несмелый. Гнев даже больше самого Эндрю не хочет выбрасывать яростные потоки ненависти на Натаниэля. Эндрю не представляет, как посмотрит ему в глаза, которым он решил поверить несмотря ни на что. Неужели не стоило? Очевидно. В голове все смешивается, когда Эндрю видит одиноко стоящий лазарет среди вечерней темноты. Из маленьких окошек слабо пробивается свет. Внутри кто-то есть. Эндрю сдавливает сердце, готовый раздавить его в тот же момент, как он ворвётся внутрь. Если он увидит что-то не то, если Натаниэль посмел тронуть его, Эндрю вырвет себе сердце своими же руками, чтобы потом разорвать ему глотку без единого сожаления. И плевать, что это убьёт его самого. Эндрю врывается в медпункт, ни секунды не раздумывая, выбивая дверь плечом и осыпая с косяка гнилые щепки. Сердце заходится в груди, лёгкие жжёт от бега и холодного воздуха, которого он нахватался, пока летел сюда. Эндрю на взводе, всклокочен, готов бросаться, отбивать, вырывать. Когда он фокусирует бешеные красные глаза на том, что находится внутри, вначале он ничего не понимает. Он просто смотрит на больничные кровати невидящим взглядом, не понимая абсолютно ничего. Картинка не хочет укладываться в его голове. Из-за плеча в более или менее теплое помещение врывается ветер, обдавая затылок снежной порошей. Тиски на сердце медленно разжимаются, готовые в любой момент схлопнуться вновь. Но пока, Эндрю видит совсем не то, чего ожидал. Света от лампы еле хватает, чтобы осветить полутёмную палату. В воздухе пахнет спиртом и керосином, а ещё феромонами. Но не смешавшимися в одно целое, как бывает после секса, а густыми, спокойными. Абсолютно отдельными. На одной из коек полулежит Натаниэль. Совершенно одетый, со спокойными глазами, ничуть не наполненными безудержной похотью. Он не выглядит как человек, которого застукали за насилием. За его спиной — подушка и… его собственные руки. Натаниэль выглядит так, будто боится пошевелиться, прикоснуться невзначай к чему-то невероятно ценному. Эндрю переводит взгляд, не сразу заметив в потёмках второй силуэт. Рядом с Натаниэлем, уткнувшись в изгиб его шеи, спит Аарон. Свернувшись калачиком, измотанный жаром течки, он выглядит совсем маленьким и хрупким. Его грудь почти незаметно вздымается от сонного дыхания, пряди волос взмокшие и прилипшие к покрасневшему лицу. Видимо, сквозняк беспокоит его сон, потому что Аарон сжимается чуть сильнее, инстинктивно тянется ближе к пахучей железе своим носом. Немного поворочавшись, Аарон снова затихает. Тоже полностью одетый. Предыдущий звон в ушах Эндрю сменяется белым шумом, когда он видит эту картину. В голове абсолютная тишина, потому что он был готов к чему угодно, но не к подобному, абсолютно правильному, хорошему спокойствию. Когда в его голове зверствовали картинки того, что Натаниэль может сделать с Аароном, инстинкты защитника не давали ему даже возможности представить, что Натаниэль может просто… помочь. Истощенный, на почти ватных ногах, Эндрю подходит к койке, тихонько опускаясь около спящего брата. Он задумчиво проводит ладонью по слипшимся от пота волосам, даже не ощущая брезгливости. Испытав такой шквал чувств ранее, сейчас внутри него царит пустота. Аарон сонно урчит, тыкаясь макушкой в ладонь, а Эндрю несмело позволяет себе улыбнуться. Он сдергивает с соседней койки дырявый плед, накрывая Аарона, и его сжавшееся тело, почувствовав тканевое тепло, расслабляется. Эндрю не смеет поднять глаз выше. Он не хочет видеть взгляд, которым его одарит Натаниэль после того, что сейчас произошло. Эндрю не стыдно, он просто хотел защитить брата, но если Натаниэля это оттолкнёт, он тоже сможет это понять. — Эндрю? И взгляд всё-таки приходится поднять, когда его окликают. Он видит бледное лицо Натаниэля, видит, как он напряженно ведёт занемевшими от такого положения плечами. Он смотрит на Эндрю с каким-то почти детским недоумением. Удивление в глазах быстро сменяется пониманием, которое бьёт Эндрю под дых. Он моргает, чуть склоняет голову набок, и в лице мелькает боль. Он издаёт короткий, сдержанный вдох. — Ты правда думал, что я смог бы? — тихо спрашивает он, почти шёпотом, чтобы не разбудить Аарона, но его шёпот бьёт громче любых криков. — Я просто оказался рядом, — выдыхает Натаниэль. — Ему было плохо, повезло, что течка началась при мне. Я сразу решил, что не подпущу к нему никого. Я знаю, как он тебе дорог. Эндрю, я просто сидел рядом. Больше ничего, даже не прикасался к нему, — он вновь дёргает руками, заведёнными за спину. — Моего запаха хватило, чтобы его немного успокоить, Аарон только уснул, полностью измотанный. Жаль, что ты подумал, что наврежу ему именно я. Эндрю не будет извиняться, он не считал себя виноватым. Но почему-то во рту становится очень кисло от слов Натаниэля. Когда он услышал о течке Аарона, в голове всё превратилось в одну сплошную черноту. Эндрю не мог позволить себе такую слабость, как довериться Натаниэлю, а потом оказаться жестоко обманутым. По итогу, его недоверием оказался обманут сам Натаниэль. — Кто угодно мог воспользоваться моментом, — Эндрю понимает, что ему больно, но не знал, что он может с этим сделать. На что он имеет право. — У меня не было времени разбираться, способен ты или нет. Ты знал, что я в любом случае так подумаю. Хоть на момент, но все же. И все равно остался, — и добавляет. — Спасибо тебе, — и все еще грохочущее страхом сердце смешивается с благодарностью. Натаниэль грустно улыбается, а в его глазах нет разочарования, лишь безграничное понимание. — Если бы я ушёл — ты бы никогда не простил. Ни меня, ни себя. И Эндрю знает, что он прав. Натаниэль на секунду смотрит на Аарона, всё ещё котёнком уткнувшегося в его бок, будто тот был частью его самого. Потом снова переводит взгляд на Эндрю. Он не говорит о своей боли, знает, что сейчас не время. У них проблем намного больше, чем их личное «посмел, не посмел». И сердце Эндрю жалобно дёргается, когда он видит, что Натаниэль всё ещё выбирает его. Даже несмотря на то, что он не позволил себе выбрать Натаниэля. — Его отправят в отделение для омег, — глухо говорит он. — Как только закончится течка. И ты это знаешь. Эндрю сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Мир снова качается. Ничего не было хорошо, всё ещё только начиналось. Если не расстрел, то его с братом разлучат. Когда Аарон сможет отсюда выйти, его отправят туда, где Эндрю не сможет его защитить. Абсолютно одного, в лагерь, полный других омег. Где надзирателями всё ещё были альфы. Где иногда омег забирали, чтобы отправлять на свидания с уголовниками, которым нужно удовлетворить потребность в сексе. Как сук на случку с кобелями. Эндрю тошнит от всего этого, от того, что Аарон будет там совершенно один. Натаниэль продолжает, тихо выдыхая истину, которую Эндрю и сам знает, но не хочет думать, позволяя себе парить в блаженном неведении: — Я пытался придумать, что мы можем сделать. Перебирал все возможные варианты. Хотел поговорить с Альбертом, он, вроде, нормальный мужик. Но тут даже он ничего не сможет сделать, отправку Аарона никак не получится отменить или даже отсрочить. Тут всё решают за нас, шансов никаких. Эндрю хочется забыться в истерике, он знает, что ослабил бдительность в лагере слишком рано. Подумал на секунду, что они смогут справиться, что заключение не сможет сломать братьев, пока они будут вместе. Но Карлаг забирает у них даже эту малость, и за это Эндрю ненавидит его ещё сильнее, хотя казалось, что это уже невозможно. У него есть мысль, но та настолько безумная, что её даже страшно озвучивать. Только бы Натаниэль не подумал, что он бредит, что от волнения за Аарона у него началась горячка. Но безумие для них — единственное, что может помочь, потому что адекватность выжить не помогала никогда. Эндрю поднимает на Натаниэля взгляд. Глаза блестят, а последние барьеры сорваны. — Помнишь, ты предлагал сбежать? Натаниэль замирает, его глаза шокировано расширяются. Эндрю хочет, чтобы его услышали, насколько бы безумно это ни звучало. — Помню, что ты ничего не ответил, — осторожно отвечает он. — Не воспринял всерьез. — Воспринял, не воспринял… Сейчас уже не важно, — отрезает Эндрю. — Тогда я не был готов рисковать, наивно надеялся, что мы выдержим двенадцать лет заключения, подчиняясь здешним порядкам. Они не дали нам этой возможности. А теперь… Если его увезут, я не вижу смысла послушно здесь находиться. Я не дам им его забрать. Так что если ты всё ещё готов — давай. Я хочу сбежать. — Мы сбежим, если ты готов мне довериться, иначе ничего не выйдет, — Натаниэль смотрит на него серьёзно и Эндрю знает, что у того есть право в нём сомневаться. Но в этот момент он тоже делает свой выбор, наконец, выбирая Натаниэля, принимая его. — Я не могу не верить тебе теперь, — и переводит нежный взгляд на посапывающего Аарона. Глаза Натаниэля наполняются тихой решимостью и Эндрю знает, что в ближайший час, что Аарон собирается с силами, у них появится план. Завтра ночью они сбегут. Где-то в углу медпункта поскрипывает перекладина. Аарон тихо дышит. А Эндрю уже не чувствует ни страха, ни сомнений — только отчаянную уверенность. Другого выбора у них все равно нет.***
Ночь над лагерем висит тяжёлая, буран поднимается такой, которого до этого еще не было, видимость почти нулевая. От сильно ветра вокруг звенит натянутая колючая проволока. Где-то вдалеке завывают мерзнущие сторожевые псины. Эндрю думает, что погода как нельзя более подходящая для побега. Они скроются в снежном шквале и никто не сможет их найти. Эндрю потуже затягивает пояс ватника, чтобы тот, на несколько размеров больше, не мешал шустро передвигаться по ночному лагерю. В ушах стучит кровь, от нервов поднимается тошнота и невозможно избавиться от мысли: а вдруг, ничего не получится? Их наспех составленный план работал исключительно на удачном стечении обстоятельств и чистом везении. Эндрю никогда не считал себя счастливчиком, но надеялся, что их удачи их троих, сложенной вместе, хватит хотя бы на одного человека. Аарон должен отсюда выбраться. Рядом Натаниэль шепчет еле слышно, закутанный от ветра так, что не видно ничего, кроме глаз. Их спокойная голубизна слегка успокаивает Эндрю. — Пост сменится через семь минут. Узнать расписание пересменки и ближайший населенный пункт было первым везением, которое случилось сразу после того, как Эндрю, пытаясь не выдать волнение бегающими глазами, вернулся в барак. Несмотря на это, староста сразу понял, что они собираются сбежать. Альберт не сказал ничего, кроме: «Час тридцать, семьдесят километров на запад», без каких либо объяснений. Он мог их сдать, но не сделал этого. Эндрю не знал, была ли это жалость или у старосты были и другие мотивы, но внутри почти что скребло от понимания того, что они собираются совершить, как они ему отплатят. В ответ на помощь, они собираются обречь лагерь на голодную и холодную смерть. Но в их положении Эндрю решил забыть о чести. Они с Натаниэлем были эгоистами, поэтому Эндрю был готов уничтожить ещё хоть с десяток лагерей, если это поможет. Ему всё равно. Сейчас важен только Аарон. Тот, замотанный с головы до ног в чужие тряпки, стоит рядом, почти не дыша. Эндрю прижимает ладонь к его затылку коротким, почти грубым жестом. Тот еще ослабший, после изнурительной течки, но запах феремонов почти выветрился. Чужая, стащенная из прачки одежда поможет им затеряться, надзирателям не получится их найти по слабому запаху среди бушующей стихии. Они крадутся по периметру между сторожевыми башнями. Совсем недавно из райцентра вернулся кто-то из начальства, кто каждую неделю, в одно и то же время ездил отчитываться, а из-за дикой зимы в этом году, возвращался затемно. Лошадей еще не распрягли, они стоят, привязанные неподалёку у хранилищ, ожидая, пока кто-то подойдет о них позаботиться. Эндрю думает, что они втроём отлично позаботятся о лошадках. Пока что всё складывалось как нельзя лучше. Натаниэль подсаживает Аарона на лошадь с такой лёгкостью, будто тот весит не тяжелее пушинки. Когда тот оказывается крепко сидящим в седле, Натаниэль отдаёт поводья Эндрю, но тот сразу передаёт их брату. Пальцы, замотанные в какие-то тряпицы, чтобы не отморозить за отсутствием рукавиц, неуклюже обхватывают холодную кожу. — Ты едешь первым, — говорит он быстро, жёстко. — Мы отвлечём охрану. Как услышишь сигнал, начинай скакать, не оборачиваясь. Ты не должен останавливаться, ни на секунду, иначе все наши усилия пойдут прахом. Ты слышишь меня, Аарон? Аарон открывает рот, Эндрю знает, он хочет возразить, сказать, что никуда не поедет без брата, но времени на сентиментальность у них нет, счёт идёт на секунды. Эндрю крепко обхватывает лицо ладонями и, ободряюще улыбаясь, прижимается лбом к его лбу. Он не прощается, ни в коем случае. Они обязаны увидеться. — Давай, цыпленок, — детское прозвище вырывается само по себе, — спасемся ради Ники. Мы поедем следом за тобой, не беспокойся за меня, — но знает, что Аарон не сможет не беспокоиться. Как он сам не может не беспокоиться за Аарона. Натаниэль не прерывает сцену семейного единения, продолжая считать секунды. Он кидает короткий взгляд в сторону сторожевой башни. Тень охранника, двигается, исчезая из поля зрения. — Пора, — кивает он. Эндрю кивает в ответ, мысленно снова и снова благодаря Натаниэля за то, что тот вновь и вновь продолжает заботиться о нём и его семье, не имея причины. Напоследок он легко хлопает по лошадиному крупу и скользит к амбару, доставая спички. Натаниэль, в десяти метрах от него, около топливного сарая делает то же самое. Они, не сговариваясь, одновременно камнем сбивают металлические замки и распахивают двери. Эндрю сразу обдает мучным облаком, когда ветер влетает в амбар, поднимая всё, что осело на пол. Он прячется за дверь, продрогшими пальцами пытается поджечь несколько спичек за раз. Те тухнут, ломаются в его дрожащих руках. Когда у него, наконец, получается, он поджигает заготовленную бумажку и, дождавшись, когда та зайдется ярко-оранжевым пламенем, швыряет прямо в амбар, где клубится еще не успевшая осесть мучная пыль. На весь лагерь раздаётся взрыв, Эндрю, оглушенный им, мутно видит, что у Натаниэля тоже получилось поджечь весь камыш из топливного сарая. Пламя вспыхивает, выбрасывая густой дым. Они это сделали. Их целью было создать как можно больше шума, поднять панику в лагере, чтобы никто не знал, за что хвататься. И устроить пожар сразу в двух стратегически важных строениях показалось им наилучшей идеей. Пока разберутся, что тушить первее, у них получится скрыться. — Горим, — во весь голос вопит Натаниэль, привлекая внимание. Беспорядок начинается мгновенно, выскакивают не только надзиратели, но высыпают даже заключенные из бараков, не слушая никого. Угроза пожара пугает всех. Охранники из вышек не успеваю принять свой пост, обеспечивая братьям и Натаниэлю открытый путь. Этот же крик служит сигналом для Аарона — он моментально срывается с места на своей лошади и скачет вдаль, перемахивая через самую низкую часть ограждения. Ветер продолжает завывать, но Эндрю жарко от адреналина, он чувствует, что по его спине течет пот. Неужели у них получилось? Он понимает, что радоваться еще рано, когда осознает, что шум напугал двух оставшихся лошадей и те в панике разбегаются в разные стороны. Эндрю видит, как Натаниэль кидается к одной из них, пытаясь обуздать гарцующую кобылу. Поводья мотаются из стороны в сторону, запрыгнуть в седло представляется невозможным, под угрозой оказаться затоптанным давящими снег копытами. Эндрю понимает, что сразу двух лошадей они не получат, а если будут пытаться, только потеряют лишнее время и поставят себя под угрозу. Эндрю бросается к Натаниэлю с другой стороны, а кобыла, видя человека на своем пути, испуганно ржёт с расширенными глазами, вставая на дыбы. На этот короткий миг всё замирает и Натаниэлю удаётся схватиться за поводья и каким-то сказочным образом взлететь на лошадь, как заправской джигит, которого они видели во время работ. Воздух вокруг них пахнет дымом, Эндрю чувствует, как у него за спиной горит будущее лагеря. Конвоиры где-то на фоне безнадежно пытаются навести порядок, кто только проснулся, вырванный криками из постели, кто только добежал, на ходу натягивая на себя верхнюю часть формы. — Держись! — еле усмирив свою лошадь, Натаниэль протягивает Эндрю ладонь, глядя своими взволнованными глазами. Они так близко к свободе. Эндрю успевает протянуть руку в ответ, почти хватает холодную крепкую руку Натаниэля, когда в лагере начинается пальба. Надзиратели, так и не сумевшие навести порядок среди заключенных, в отчаянии начинают палить воздух, чтобы все оцепенели, упали мордой в снег и прекратили беготню. На мгновение это помогает, но огонь на фоне всё ещё требует усилий, чтобы они не остались совсем без ничего, чтобы пожар не перекинулся на соседние деревянные здания. Несколько особо отчаянных заключенных тоже решают воспользоваться возможностью и совершить побег, но Эндрю знает — это безнадежно. Остальные лошади сейчас находятся в стойлах, а выбегать в продрязгшую степь, надеясь лишь на свои ноги — прямая смерть. В такой буран их даже никто не станет искать, лишь утром отправятся с собаками собирать замерзшие до смерти трупы. Но надзиратели успевают спохватиться, палят по спинам всех, кто предпринимает попытку побега. Это всё выглядит, как сумасшествие. Крики, огонь, выстрелы. Выстрелы. Эндрю понимает, что ладонь, за которую он пытался схватиться, слабо выскальзывает из его руки. — Натаниэль! — только не это. Эндрю видит, что от всей пальбы, оглушающей не меньше предыдущего мучного взрыва и ветра, у него снова начинается приступ. Эндрю видит, что Натаниэль пытается бороться с самим собой, хватается руками за голову. Всё, как в первый раз. Ткань сползает с лица Натаниэля, обнажая его судорожно распахнутый рот. Тот снова не может сделать вдох, застыв в немом крике. Его тело трясет, лошадь нервно хочет вновь вырваться, сбросить с себя незнакомого всадника. — Эн… дрю… — его голос плоский, ломкий, словно сам Натаниэль уже давно не здесь, полностью, с головой поглощенный волной панического страха. И Эндрю не знает что сделать, как остановить приступ на этот раз, на успокоение нет времени. А выстрелы вокруг так и не утихают, ничуть не помогая успокоиться. Эндрю хочет бессильно выкрикнуть ему: «Дыши», прямо как тем утром, когда они впервые встретились, но внезапно понимает, что тоже не может сделать вдох. Тело прожигает резкой болью. Эндрю, как в тумане, опускает удивленные глаза вниз, прислоняет руку к боку и чувствует на пальцах что-то теплое. Теплота, которой не может быть в этой холодной ночи. Его подстрелили. За спиной уже совсем близко раздаются крики, надзиратели добрались до складских помещений, заметили их, которые так наивно думали, что смогут сбежать без последствий. Они угрощающе кричат что-то, пытаясь их остановить, стреляют снова, но ветер, сносящий даже тяжелые альфьи тела, мешает прицелиться. Глаза Натаниэля расширяются еще сильнее, когда он видит кровавое пятно, расплывающееся на правом боку Эндрю. Эндрю видит, что он борется с собой, пытается не дать панике полностью охватить себя, но чертовски не справляется с этим. Эндрю не знает, насколько серьёзно его ранили, но голова начинает кружиться слишком быстро. Возможно, бессонная ночь, недоедание и нервы сделали своё дело, что даже небольшая потеря крови способна свалить его с ног. А может, и большая. Он медленно думает, что Аарон смог сбежать, что ему удалось выполнить своё обещание, когда перед глазами начинают плясать тёмные мушки.***
Натаниэль знает, что он не должен поддаваться панике, но он не может ничего с собой поделать, когда слышит выстрелы. Перед глазами снова всплывают картинки того дня, когда за ними пришли офицеры. Его отец, Натан Веснински, поляк, участник подпольной организации армии Крайова был расстрелян у него прямо на глазах вместе с матерью, за сопротивление коммунистическому режиму. Когда Союзы вошли в Польшу, они, хоть и руководствовались идеей спасения, были нацелены установить в Польше свои порядки. И семье Натаниэля очень не повезло. Отца, без какого-либо суда расстреляли прямо дома за то, что для Советских властей он был оппозицией. Матери не повезло ещё больше — в тот день она решила взять сына в охапку и сбежать, невзирая на запрет мужа. Натан хотел свободы для своей страны, поэтому упрямо и патриотично отказывался уезжать в Британию, где у Мэри были родственники. Натаниэль никогда не забудет то утро: мать, ругающаяся в гостиной со своим мужем, чемоданы, уже готовые к тому, чтобы бежать, оставить всю эту войну, все потери, которые не позволяли им быть семьей за спиной. Возможно, у Мэри было слишком много надежды на то, что она сможет переубедить отца. Возможно, ей стоило сдаться на полчаса раньше, забрать сына, сидящего на пороге, и уйти, хлопнув дверью. Но итог оказался очень горьким. Звуки выстрелов, тела родителей прямо на дорогом белом ковре, навсегда остались эхом в его ушах, напоминая об ускользнувшей сквозь пальцы возможности спастить. И теперь, всякий раз, когда Натаниэль слышит выстрелы, он вспоминает об их сорвавшемся побеге, вспоминает о запахе свободы, в одну минуту превратившемся в кровавый смрад. Мать была готова бежать. Он был готов бежать. Он был подростком, который просто хотел нормальной жизни, которого не волновало то, что творится в стране. Отец не захотел уезжать, и это было тем, что похоронило всю их семью. И сейчас, среди разгорающегося в лагере ада, Натаниэль словно вновь оказался в этой гостиной. Снова побег. На этот раз согласились все, кого он просил. Но снова выстрелы, лишающие его этой возможности. Эндрю, бледнеющий прямо на его глазах. Капли крови на снегу, выглядящие точно так же, как кровавые пятна на его ковре в Польше в тот день. Это не может снова закончиться смертью, на этот раз он должен всё исправить. Туман перед глазами обретает очертания лагерной серости, когда Натаниэль с силой прикусывает щеку изнутри, до тех пор, пока не чувствует вкус крови во рту. Замереть — значит лишиться последней возможности выжить, а Натаниэль очень хотел остаться живым. Он хотел, чтобы жил и Эндрю. Человек, который запал ему в душу с того самого момента, как он почувствовал чужое биение сердца под своей ладонью. Первое, что он почувствовал, обретя сознание тем утром. И он готов пересилить себя, чтобы биение этого сердца продолжало его успокаивать там, на свободе. Натаниэль делает глубокий вдох через силу, преодолевая все внутренние барьеры. Один. На «два» он одним движением втаскивает Эндрю в седло, сажая того прямо перед собой и обхватывая становящееся ватным тело руками. Эндрю дергает головой, пытаясь оставаться в сознании, хочет схватиться за поводья, но дубеющие пальцы непослушно соскальзывают. На «три» Натаниэль приобнимает его, прижимая крепче, шепчет, что будет его крепко держать, что они обязательно доедут до ближайшей деревни, успокаивает, что Аарон уже будет ждать их там. За волнением даже звуки выстрелов на заднем плане пролетают мимо ушей. Никакая пуля больше не решит за него дальнейшую жизнь, не лишит его свободы. Не разлучит его с Эндрю. Когда Натаниэль галопом покидает лагерь, он не оглядывается. Пусть за спиной свистят пули, пусть хоть небеса разверзнутся, он не обернется, не позволит призракам прошлого захватить его разум. Всё, что его волнует — прикрывать тело Эндрю от дикого ветра, продолжая считать, представляя, что так бьются их живые, горячие сердца. Натаниэль сжимает зубы крепче и заставляет лошадь скакать быстрее, когда пальцы, цепляющиеся за его запястье окончательно ослабевают и бледная рука безвольно обвисает.***
Июль 1945 года. Натаниэль втыкает лопату в землю, смахивая с лица выступивший пот. Он отвык от такой жары, поэтому, когда пришло лето, постоянно хотелось окунуться в ледяную воду озера неподалеку, чтобы смыть с себя всю липкость. Перед ним небольшой земляной холмик, который он, присев на корточки, заботливо прихлопывает рукой. Земля влажная, копалась очень легко, значительно легче в сравнении с разбиванием льда в Спасске. За спиной слышатся шаги. — Уже закончил? — Аарон подходит ближе, присаживаясь на корточки перед холмиком и грустно улыбаясь. — Я тоже сделал кое-чего, — он тщательно старается выговаривать слова на русском, чтобы быстрее выучить, постоянно практикуясь. — Он не верил, конечно, но пусть. Зато видно будет. С этими словами Аарон втыкает в землю неумело выструганный деревянный крест. Натаниэль мягко улыбнулся, зная, что тот, без правильной техники, сгниёт, не пережив и сезона, но ничего не говорит омеге. Пусть будет. — Имени не хватает, — оба парня оборачиваются на ленивый голос, в котором, впрочем, слышится довольство. — Я что-нибудь придумаю, — Натаниэль давно хотел научиться работать с камнем. Тут, вроде, кому-то из местных стариков требовался помощник. Может, сделает надгробие для могилы Ники. Эндрю тоже приседает рядом и приобнимает Аарона за плечи. Тот с улыбкой трется об него головой. Натаниэль хмыкает, что со спины близнецы неотличимы. Но он, конечно, смог бы определить, кто есть кто. Все-таки, омеги не были в его вкусе. А вот Эндрю был. Натаниэль думает, что прошёл уже год с момента, как эшелон с Эндрю и Аароном оказался захвачен советскими солдатами. Пять месяцев прошло с их побега из Спасского отделения Карлага. Два месяца прошло с окончания войны. Все эти цифры ощущались такими маленькими, и одновременно такими большими. Той ночью они добрались до деревни, переполошив всех давно спящих местных, ворвавшись на лошадях. Сначала один, с подступающей истерикой, который сразу побежал стучать по домам. Эндрю потом долго ругался на на него за неосторожность. Сам Натаниэль с бессознательным Эндрю на руках ввалился в деревню двадцатью минутами позже, благо, Аарон успел добудиться местного старосту, который, не задавая вопросов, принялся заниматься раненым. Натаниэль до сих пор мысленно благодарил Альберта за помощь и просил прощения за то, как именно они сбежали. Он не знал, было ли это специально, или эта деревня на самом деле оказалась ближайшим населённым пунктом, но половина населения здесь состояла из депортированных людей, где большую часть занимали немцы. Кое-как, на смеси немецкого и русского Натаниэль объяснился с ними, пока Аарон трясущимися руками освобождал Эндрю от одежды, чтобы осмотреть ранение. Самым страшным моментом оказалось, когда у Эндрю остановилось сердце. Те несколько минут, что Аарон делал ему массаж сердца и искусственное дыхание, тянулись для Натаниэля вечностью. Когда сердце вновь забилось, он облёгченно выдохнул, но подумал, что теперь, помимо выстрелов у него появится ещё один страх — никогда не услышать сердцебиения Эндрю. Произошла клиническая смерть, как потом объяснил Аарон, разбирающийся в медицине. Хоть состояние стало стабильным, а пулевое оказалось не настолько серьёзным — ватник замедлил пулю и та застряла в боку, не повредив важных органов, даже после ее извлечения до самого утра никто в доме не смог сомкнуть глаз. Самым опасным для Эндрю оказалось не ранение, а истощение, осложнившее ситуацию с потерей крови. Уже когда солнце забило в окна, Натаниэль сказал еле держащемуся на ногах Аарону прилечь подремать. Тот упрямо отказывался, но после десятка обещаний разбудить, если что-то изменится, Аарон нехотя согласился, мгновенно и беспокойно засыпая. Натаниэль всё это время сидел подле Эндрю, держа его за прохладную руку и вглядываясь в бледное лицо, не желая пропустить ничего. Местные приносили еды, все так же не задавая вопросов, неизвестно что им сказал староста, но Натаниэлю кусок в горло не лез до тех пор, пока Эндрю не очнулся и слабым голосом не попросил воды. Угроза миновала. Они решили остаться в деревне. Местные, наверное, догадывались, кто они и откуда, но, видимо оказались достаточно сердобольными, чтобы позволить трём еле-еле совершеннолетним мальцам остаться и не выдать офицерам, когда поутру те пришли их искать, видимо, не смахивали они на кровожадных головорезов. Снова пригодились умения Аарона — в деревне не хватало врача. Благо, на окраине находился какой-то полузаброшенный домик, не обветшалый, уже хорошо. Там они и поселились. Натаниэль вначале думал, что будет странно жить втроем, да и их отношения с Эндрю вызвали бы вопросы, но он постоянно забывает, что люди очень забавные существа, которые видят только то, что хотят и способны объяснить все самостоятельно, надумав, где не хватает информации. Так, для всех жителей деревни они с Аароном стали парой. Альфа и омега, как положено. Эндрю же записали в излишне заботливые старшие братья, и по совместительству лучшие друзья Натаниэля. Когда Эндрю услышал это впервые, он пожал плечами: — Когда я решу отсосать тебе в камышах на озере, не вздумай стонать моё имя, а то вся наша легенда пойдет коту под хвост. А если кто застанет целующимися во дворе, не думаю, что они отличат меня от Аарона. И вообще, это проблемы тех, кто любит совать свой нос в чужой двор. Натаниэль тогда даже не нашелся, что ответить. Самого Аарона это тоже почти не беспокоило. После повторно перенесенного стресса и холода, от которого Аарон всё-таки застудил себе что-то, течки так и не вернулись. Эндрю винил себя, но Аарон, мягко улыбаясь, показал ему на ребятишек, бегающих на улице. Большинство из них осталось без родителей из-за войны и Аарон искренне хотел им помочь, найдя свое призвание в этом. Когда брат напомнил ему о поиске пары, Аарон отмахнулся, сказал, что его не интересует никто. Эндрю в тот вечер был задумчивым, но этой темы больше не поднимал. — Вы как хотите, а мне эта жара надоела. Я в дом, — бурчит Аарон и закрывает за собой дверь, напоследок еще раз оглянувшись на импровизированную могилу Ники. Натаниэль встряхивает головой, выходя из воспоминаний. Эндрю косится на него и пододвигается ближе, вставая плечом к плечу, задумчиво обводя глазами крест. Натаниэль счастливо улыбается, обхватывая его за талию. Альфа притворно недовольно шипит, но попыток отодвинуться не предпринимает. — Всё таки готов сделать первый шаг, — поддевает его Натаниэль. — Ненавижу тебя, — эхом отзывается Эндрю, впрочем, притягивая его к себе за подбородок и выдыхая признание прямо в губы. — Мой заклятый враг, — мурлычет Натаниэль в ответ, приникая к теплым податливым губам, которые сразу же открываются, углубляя поцелуй. Аарон, на свою неудачу выглянувший в окно, говорит им постыдиться, но Эндрю, кидая хитрый взгляд и язвительно улыбающийся прямо в губы Натаниэлю, запускает в чужой рот язык, игнорируя возмущенные вопли брата. Натаниэль прикрывает глаза и, целуя такого родного Эндрю, чувствует на языке теплый привкус лета. Местные говорят, что зима здесь лютая, но Эндрю знает, что теперь, когда у него есть Натаниэль, никакая стужа не сможет затронуть их сердца.
Примечания:
Спасибо за прочтение!
Если вам понравилось, пожалуйста, подпишитесь на мой тгк, там есть и будут интересные факты о работе: https://t.me/helissare
Также, подпишитесь на канал челленджа, там предстоит много крутых работ: https://t.me/foxesferomons
