Гордиев узел

             Всё закончилось. Верилось в это, правда, с трудом: тело превратилось в бестолковый свинцовый контейнер, этакий курорт из мяса для блуждающих по Зоне беккерелей, в ушах звенело от свиста прошедших по касательной пуль, а в голове всё не затихала эта… литургия, иначе не назовёшь, монолитовцев. Он, человек, мог думать только о безопасности своей огневой позиции и о том, как поскорее дёрнуть затвор предательски заклинившей «Сайги», но монолитовцы людьми не были – неважно, кем именно стали: тварями, упавшими настолько, что больше не будет сил подняться, или тварями, которые никогда не упадут, но не людьми. Потому что у людей был выбор. А они могли только идти напролом, оловянные солдатики, под плевками дроби и автоматов тараторя монотонное: «Смерть врагам Монолита… за Монолит… Братья…». Ибо мы ходим верою, а не видением, тьфу!       Скифа тоже в один момент повело – так напряжённо смотрел в прицельную сетку «Лавины», что не заметил, как магазин безнадёжно опустел, а один из таких братцев-молодцов обошёл его с фланга и зашёл в тыл. Перезаряжаться времени не было, гораздо безопаснее было схватиться за «Сайгу», от адреналина сердце в висках щёлкало кастаньетами, но он успел сделать только один выстрел – монолитовец своим прикладом выбил у него землю из-под ног, а мир тотчас закружился, как на колесе обозрения. Смешно, что тогда, перед предполагаемым концом, единственной связной мыслью стало размытое воспоминание с Рихтером, обещающим, что первый круг в Припяти – за ним. Ошибся, если только не имел в виду круг ада. Как ошибался всякий раз, плетя сказки о чудесах Зоны. Не могло быть чудесным место, где есть только собачья смерть. А в Зоне только такая и была: что в аномалии, что от предательства, что так, в перестрелке с покорёженными пси-излучением фанатиками. Да и жизнь, правда, не лучше, одно ожидание того, когда гробанёшься. Вот и он – гробанулся… только почему-то спасительной темноты, вычищающей все мысли и сомнения этой грёбаной невыносимой лёгкости бытия, не было. Да и никакого света в конце тоннеля – для него, видимо, там и рабочей лампочки не осталось. Или даже там всё выкрутили и разворовали.       Скиф попытался разлепить глаза. Веки слиплись, словно склеенные эпоксидкой, навалились швеллерами на лопнувшую сеть кровеносных сосудов. Огрели его с душой – широкой, монолитовской.       — Не путай конец и кончину, рассветы, как прежде, трубят… — вырвалось невольно, не спрашивая, какие-то забытые строки из почти забытой жизни. Но в голове удивительным образом прояснилось. Только прояснилось – не всегда благо; иногда рассветные лучи не дарят надежду, как ночная тьма не является угрозой, а лишь оберегает от ужасов, скрытых в утре.       Близь станции Янов развернулась сцена из военного фильма – из тех, что вселяют ужас, а не желание поскорее схватиться за «Малюк». Все смешались в одну массу – стонущую, кряхтящую, булькающую от задетых артерий. Кто-то просил аптечку. Кто-то добивал монолитовцев. Кто-то провожал павших в последний путь – освобождал от тяжести материальных ценностей.       Скиф почувствовал себя доном Руматой во главе устроенного торжества резни. Неистовство уходило, глухая, трезвая ненависть оставалась. Не к монолитовцам, даже не к этим сумасшедшим Фаусту и Шраму – нет, к Зоне. Только в её искажённом, омерзительном лоне могли произрасти такие ужасы. Вспомнились глаза Бродяги – бесконечно уставшие и печальные, несущие тяжесть тайны и горечь забвения, навеки затянувшиеся бессмысленной, отупляющей белизной; кажется, в последние мгновения они всё же вернули свой естественный цвет… вот тебе стигмата, друг, только на шее. Бродяга был не мечом Монолита, даже не копьём Лонгина, нет – сам был кровоточащей раной. За Бродягой явились капитаны Зотов и Сенкевич – от них даже не осталось картинок, только холодное и бесполезное пиликанье-сообщение на КПК: «Умерли за будущее человечества». Кровожадному человечеству без мёртвых никуда, а мёртвые либо разлетелись набитыми осколками пиньятами, либо превратились в решето. И никаких больше: «Последняя, блять, операция в этом гадюшнике – и точно в уволку»…       Сколько ещё этот мир способен забыть, простить, принять?       Скиф попытался пошевелиться. Точнее это можно было назвать так: пытался установить связь с телом. Можно было практически услышать звук, с которым расходилась закостеневшая от боли и принятых сомнительных стимуляторов плоть; можно было почувствовать, как неохотно расползались рельсы кровеносных сосудов, проталкивая загустевшую кровь. Ну и дрянь он выпил, впрочем, живой – уже удача.       Перед ним лежал мёртвый монолитовец – явно подстреленный каким-то благодетелем, иначе не лицезрел бы Скиф сейчас это постепенно вошедшее в рутину зрелище. Но Скиф в благодетелей не верил; Зона спросит с тебя за все долги. Он разглядывал лежащего и меланхолично думал о том, что, пожалуй, даже у такого должна быть привычная для мертвеца мысль: живым быть лучше, чем мёртвым. Даже в мире, спелёнатом грязью и предательствами.       Скиф осторожно оттолкнулся от земли, проверяя, не объявила ли ему гравитация войну. Но мир более не плыл и не распадался на слои. Никаких ретирад, товарищи, он всегда был крепким орешком. Крепким, исполнительным и равнодушным.       Рядом стонал кто-то из ребят Нора. Скиф таких про себя называл пустышками – этих полно было что на Янове, что на Ростке, что на Скадовске… словом, по всей Зоне расплодились. Он их называл так, потому что у этих сталкеров не было имён, лиц, историй; когда те порывались исправить это положение, то встречали только стену – хлеще, чем цементную, из отстранённости и злого языка. Потому что деловые, обезличенные отношения были проще и прозрачнее, чем игра в дружбу. Потому что Скиф не верил в дружбу в Зоне. Он ведь и в «Варту» пошёл, потому что там всё гораздо понятнее: выслушать приказ, исполнить приказ, никакой куртуазной романтики. Вартовцы и ценили его за те качества, на которые сталкеры, вроде Рихтера, угрюмо жевали губы и плевали за плечо.       А ведь всё равно умудрился вляпаться… нет, не в дружбу, но в, к сноркам его, дурацкое участие. А ведь Бродяга даже не пытался с ним сближаться, а всё равно засел, как заноза, неприметная, но докучная, которую ковыряешь, ковыряешь ножом, а она всё равно ноет.       Скиф отогнал эту навязчивую мысль и наклонился, отдавая лежащему бойцу аптечку. Не был он такой уж скотиной, каким его описывали, хоть последней аптечкой не стал бы делиться.       — Спасибо, мужик, — прохрипел корпусовец-пустышка. Ну, полно, благодарности он тоже избегал, если та не высыпалась купонами. Скиф хотел уже развернуться и отойти, но заметил по-воровски быстро мелькнувший блик на изгаженной земле. Потянулся к нему пальцами, а там – та самая монета, подаренная Рихтером на Терриконе, выпала, наверное, когда за аптечкой потянулся.       Рихтер. Та самая птичка, принёсшая на хвосте весть о наступающих отрядах Монолита. Стоило сказать, что своевременно, даже слишком – как бывало всякий раз, когда Рихтер появлялся. С конвоем в виде очередных проблем под аккомпанемент эстрады из потрёпанного плеера. Чудак тот ещё, но в совпадения, особенно такие удачные, Скиф не верил.       Он бросил взгляд в сторону ближайшей башни. Удобная позиция: оттуда легко можно было охватить взглядом Рубеж, растянувшийся, как ржавый пищевод, спрятаться от пуль и при этом эффективно отбиваться на случай вторжения. Да, там явно место лучше, чем здесь, внизу, где недавно развернулось настоящее побоище.       — Иди сюда, монолитовская морда! — как по волшебству, стоило только подойти, пригрозила деревянная дверь с облупленной краской. Скиф не славился глубокими познаниями в области волшебных фраз, но отчего-то вспомнилась прочитанная ещё в спокойные годы детства книга.       — Врата Дурина. Скажи «друг» и войди, — он хмыкнул собственной безобидной глупости. Друзья там явно не прятались. — Это я, Скиф.         Дверь помолчала несколько секунд, затем что-то сверху зашуршало, кажется, тихо клацнул предохранитель. Зазвучавший голос оставил в воздухе следы – вязкие и густые, как полосы смешавшегося с дождём резинового порошка: усталость вкупе с безнадёжностью.       — Твоя морда не лучше… Ладно, входи.              Скиф вошёл. Один лестничный пролёт, второй, третий – какие же они все неотличимые, одинаковые, изъеденные коррозийными зубами вцепившейся в них Зоны. Из окон лилась ржавчина выгоревшего тусклого неба. Рихтер сидел на импровизированной кровати из грузового поддона и – роскошь – целёхонького потёртого матраса. Сам он был хрестоматийным олицетворением выражения «надраться до положения риз». Да и смотрел волком, только по-волчьи выть не умел, оттого и смотрелся смешно. Что-то вроде наряжённого в платье с рюшами кровососа, только наоборот.       Наверное, подкрался отходняк от стимулятора, если в голове каша из таких мыслей заварилась.       — Ну, — Рихтер поднял на него воспалённый взгляд. Как застрявшая между явью и кошмаром тень. Никаких тебе куплетов, никаких жизнеутверждающих заявлений, никаких умытых любовью к Зоне сияющих глаз. Настоящий человек, меченый Зоной: та повернулась своей обратной, подлинной стороной, ощетинилась мутантами, выплюнула горстку поломанных жизней, забрюзжала пси-излучением, и её главный почитатель покорился ей, уподобился её неприветливому лицу. — В какую цену нынче обходятся преданность, честь, самоуважение?       Скиф фыркнул. Смешной этот Рихтер, ей-богу, как ребёнок, даром тестостерон на бороду потратил. В этом гадюшнике кормушку находили лишь эгоизм и холодная голова, всё рыцарство годилось только для историй у костра. Непременно заканчивающихся трагическим концом со смертью слушателей от стаи засевших в кустах свиней.       — В Зоне такое на распродаже можно найти за бесценок, — припечатал Скиф, подходя ближе. Стойкий запах спирта сделал воздух спёртым. — Зато на Большой от твоей распрекрасной Зоны у прилизанных буржуев капиталы растут. На крови и дерьме.       — Цинизм, — Рихтер развёл руками, словно желая показать величественный охват этого понятия. Скиф заметил, что плечи под слоем защитного комплекта угрюмо опустились, — это не позиция, а убогость воображения. И ты просто обычный мудак, Скиф, без всяких там потаённых смыслов.       Рихтер махнул рукой. Зависла пауза – как раз такая, чтобы опрокинуть чарку в разодранное словами горло, но чарки рядом не оказалось. Наверное, надирался прямо так, с горла, по-свински, чтобы последние ошмётки мыслей выскоблить этой алкогольной стамеской, да только не помогало – или тяжесть переживаний подмяла даже молекулярную массу этанола, или, напиваясь вместо принятия антирада, оброс хитином, защищающим от блаженного беспробудного опьянения. Скиф не пил исключительно принципиально, находил что-то в омерзительной трезвости, с которой можно встречать все заготовленные Зоной мины. И из этой трезвости пробивалась злость – пока что маленькая, как первый снежок, покатившийся с горы, чтобы вскоре превратиться в лавину.       — … обычный мудак, а я думал, что их наебываешь. Я опять ошибся, Скиф. Херовый из меня проводник, а ангел-хранитель ещё хуже.       — Если крылья растут, то уже и мутант, — отрезал Скиф, который уже слышал похожий мотив на «Шевченке». И тоже под заливкой из херовой водки. Тоже мне, ангел-хранитель, развелось их, как грязи. Злость, вскормленная усталостью после бойни, всё больше разевала пасть. И нервы – как вольфрамовые нити, совсем накалились от принятого стероида. Хорош доктор Кривенко: только сталкера, известный материал для списания, увидел, так сразу всучил эту дрянь НИИЧАЗовскую. Эффективная, конечно, но плавило знатно. — Я говорил тебе, что в психиатры набиваться не собираюсь, но ты же меня спас, Рихтер. Можно сказать, свой ангелохранительский долг исполнил, за что тебе честь, хвала и меньше тоски зелёной.       — Злой человек не обязан делать неправильный выбор, — если не является «вартовской сукой». Но лучше быть «вартовской сукой», чем брататься с сумасшедшим, который сперва мозги идеалистической фрезой распилит, а потом продаст за обглоданную кость. Особенно если хочешь получить свою квартиру и убраться из этого проклятого места куда подальше. — И что я получил за твоё спасение? Поставил под угрозу единственную, кого я люблю – Зону?       — Оно и видно, что любишь. С запавшими глазами и пустыми бутылками на полу – классическая любовная история. Только Зона срать на тебя хотела. Как и на всех нас. Ей лишь бы поразвлечься, а другим – на ней поживиться.       — Пошёл нахер, Скиф. Заткнись. Думаешь, я тебе в таком состоянии не наваляю?       Ржавый свет из окон падал на фигуру Рихтера, чётко обводя её контуры: вздёрнутый подбородок, подрагивающая губа, сжатые кулаки. На фоне облупленных стен и этого больного света любой показался бы консервной банкой, выброшенной на свалку и оставленной гнить. Они, пришедшие в Зону, и были консервными банками – вскрыть, иссушить до последнего и выбросить. А Рихтер был не просто блаженным – идиотом, если вознамерился сохранить это во что бы то ни стало. Или решил, что полюбить проще, только любить проще на расстоянии, вблизи это бесконечное мучение.       — Не наваляешь, — парировал Скиф. Рихтер, разбитый, сейчас словно уменьшился. Он не был тем Рихтером, беззаботно живущим жизнь на кране, своим самозабвенным ощущением свободы объявшим весь мир. И какой Рихтер реален: тот или этот? Или все – лишь наведённые иллюзии? Впрочем, неважно: оба галдели о своей Зоне, как о земле обетованной, а Скиф видел лишь горы трупов, жадные сальные улыбки и белизну бродягиных глаз. И злость окончательно очнулась, кулаки свело нестерпимым зудом. — А вот я наваляю.          Скиф любил драться. До сбитых костяшек, ещё в армии, за что и получал путёвку в гарнизонную гауптвахту: делал он это не на эмоциях, абсолютно хладнокровно, не позволяя ломать себе нос и выбивать зубы. Ударил честно, без замаха, но прямо в скулу – голова Рихтера под ударным импульсом повторила траекторию кулака, но он только выдохнул сквозь зубы. Не пытался защититься. Захотел ударить в ответ, только в положении сидя у него не было преимуществ: Скиф без особого труда ушёл с линии удара, локтем нацелился в ключицу. На таком расстоянии он даже видел, как нервно дёрнулся кадык под удивительно тонкой кожей. Потасовка получалась вялой, но какое-то первобытное желание требовало безоговорочной победы, чтобы утвердить свою правоту. Скиф захватил предплечье, Рихтер попытался вырваться с помощью свободной руки, но они только повалились на кровать от этой возни. Приземление не было мягким – колени и локти тут же отозвались знакомой тупой болью, но Рихтеру наверняка было хуже – у него вся спина оценила несовершенство простого матраса и тяжесть навалившегося тела.       — Это тебя так Коршунов научил обжиматься? Да слезь с меня уже, не Дюймовочка…       Приглушённые проклятия практически убаюкивали. Скиф хотел подняться, но тут перед глазами во всей красе показался изувеченный висок Рихтера. В голове помутнело. Ему привиделось, как рубцовые очертания превратились в маковое поле – первая встреченная им архианомалия, странная и завораживающая. Странно, как он тогда, выполняя поручение Помора, не заработал себе тахикардию – сердце почти десантировалось из грудной клетки после влитой в себя годовой нормы энергетиков.       Оно и сейчас забилось в учащённом ритме от этого зрелища. Морок, точно морок, но злость притупилась, сменившись чем-то тяжёлым и неопознанным. Он прижался носом к коже рядом с рубцом-лепестком, нежной и розоватой, граничащей с шероховатой грубой линией. Вдохнул полной грудью, наполняя лёгкие, так, что крылья носа хищно затрепетали, желая уловить слабый пряный запах. Рихтер ведь не зря Зоной болел – даже отрастил себе аномалию на башке; интересно, а артефакты там водились? Можно было проверить – зубами.       В оглушительной тишине беззвучно щёлкнули фиксаторы. Рихтер лежал, как парализованный, будто надеялся, что может притвориться мёртвым и спровадить беду куда подальше. Даже не было слышно загнанного дыхания. Только Скиф – не дикий зверь, не безмозглый мутант и не обыкновенный жадный сталкер. Пальцы легли на маску.       — Не надо, — отозвался Рихтер. Голос у него надломился, обвинительная злость потерялась где-то в глотке, осталась только искренняя мольба и затаённый испуг. — Прошу, Скиф. Не надо.       Скиф не внял его просьбе – пальцы отложили сроднившийся с ним респиратор куда пришлось. Рихтер зажмурился совершенно беспомощно – от усилий складки кожи у его переносицы сложились в забавную пирамиду. Для надёжности он беззащитно отвернулся, будто увидел снорка без противогаза или какое-то уродство похлеще, но Скиф понимал, что дело не в этом: всё нормально у него с лицом, может, только нижняя часть от переносицы до подбородка бледнее, да и пару шрамов штемпелями оставлены, но уже само увидеть – значит, быть поверенным в тайну, напороться на звероловную лаву симпатии, отгрызть кусок пирога доверия и и в конце подавиться. Впрочем, а что у Рихтера творилось в голове, когда он не поддался искушению единственной божественной власти – той, что рождается вместе с опущенным на спусковой крючок пальцем? Зона им дала кору кизила, Рихтер – связал их узлом, бездумно и наивно, а Скифу остаётся только взять меч и разрубить его к чертям, размалевав руки чужой кровью.       Только пока выходило что-то другое – несуразное и бестолковое. Не то чтобы в Зоне было редкостью подрочить друг другу – так, дело житейское, порицаемое лишь на словах, ведь женщина здесь – создание практически мифическое, в отличие от игнорирующих законы физики аномалий и мутантов. Скиф на такое только иронично тянул бровь – не в его интересе было узнавать, кто к кому в штаны лезет. Только сейчас между ними происходило что-то иное, не жеманно-пидорское и не скатывающееся в банальную взаимопомощь: Скифа крыло конкретно, он то хотел возвести Рихтера на пьедестал, то хотел сбросить его с собственноручно выложенной вершины, и неизвестно, было ли это воздействием стимулятора на гормоны, происками Зоны или влиянием неизвестной переменной.       — Ты моё несчастное горе, — прошептал Скиф, оставляя слова губами по коже. Очертил губами каждый рубец, пока этого не стало мало и один из засевших в душе чертей не потребовал больше; и тогда зубы задели потемневший след чужой трагедии, промяли кожу.       Рихтер вздрогнул, будто тоже в маковом поле оказался и только продрал глаза. Он весь завозился, даже попытался коленом спихнуть или временно обездвижить, но безуспешно: Скиф давно разжился костюмом, который и кинетическую энергию пуль неплохо поглощал. Да и упорствовал как-то для проформы, что ли, весь из себя такой… как надежда для безнадёжно больного, обманчиво приветливая сука, приносящая в итоге только досаду и боль взамен фантомных счастливых «вчера».       — Ты наглухо пизданутый ублюдок, Скиф, — очень спокойно сказал Рихтер. Глаза его всё ещё были закрыты, но ладонь потянулась к затылку, почёсывая, как животное. С обречённой нежностью – так успокаивать только собственных палачей. Скиф в это время уже спустился губами с виска на шею – спасибо «Исследователю», что его ворот оттягивался легко. Необычно ощущалось то, каким раздражением отзывалась собственная щека от трения с жёсткими волосками бороды, но это его не останавливало – он продолжал шарить по коже, собирая солёную влагу, считывая губами марширующий ток крови.       — А с Шрамом ты что, только через КПК и встроенный фильтр общаешься?       — Шрам хотя бы душу дьяволу не продавал.       Ну это уже было спорно.       — У меня душ много, одна – невелика потеря, — усмехнулся Скиф, кусая тёплую шею. Так и напрашивалось какое-то продолжение с дурацким анекдотом про «Душу» – артефактов у него тоже завалялось, надо бы повыгоднее сбагрить свой хабар. Рихтер, наконец, открыл глаза и посмотрел на него – так, что от этих залитых засасывающей чернотой глаз тело словно в объятия «Электры» бросило. Скиф спросил зло, вспоминая россказни о тварях, которые сперва смотрят так проникновенно, а потом – клац, и нет человека:       — Что, сердце забрать хочешь?       — У тебя сердце чёрное. Иногда настолько, что мне кажется, что смотришь ты на мир через задницу. Скиф криво усмехнулся и ничего не ответил – только ладонью сжал шею с таким усилием, какого хватило, чтобы Рихтер инстинктивно открыл рот. Пусть сердце чёрное, зато губы – ему под стать, жёсткие и требовательные. Он смял ими губы Рихтера, сухие и потрескавшиеся, вторгся в этот мечтательный рот, извергающий обычно утопическую чушь или глупые шутки, словно желая узнать, каковы на вкус эти слова и улыбки. Язык тут же свело стойким привкусом кислятины – всё же Рихтер тут не чаи распивал, но Скифа это только подстёгивало.       Хотелось всего и сразу, поэтому пришлось выбирать малое и быстрое. Вжаться всем телом, глотая короткий выдох от соприкосновения бёдер. Руками – ослабить ремень, чтобы нырнуть под защитный костюм и пересчитать ладонью выступившие на теле мурашки. Приласкать поясницу, чтобы к нему прижались невыносимо плотнее.       Они то целовались, то отрывались друг от друга, чтобы Скиф, сходя с ума, осыпал всю доступную ему кожу беглыми поцелуями. Костюмы никто не снял – и от этой духоты в голове шумело безобразно, но Рихтер притягивал его к себе, позволяя жадно сминать бока, вдавливал в себя коленями и шептал какую-то песню, пока его рот был не занят.       А потом всё закончилось.       Они устроились на тесной лежанке и так замерли. Скиф напоследок укусил чувствительный участок, переходящий из шеи в плечо. Захотелось закурить, как в дешёвых фильмах, и ему невольно вспомнилась Агата – тоже как из дешёвых фильмов про злые мегакорпорации, вся идеально-искусственная, как её безвкусная синтетическая сигарета. Наверняка пластиковая, алюминиевая или силиконовая – или из чего там сейчас изготовляли эти бездушные машины…       — Так зачем ты пришёл, Скиф? Сомневаюсь, что ради… случившегося.       Вот Рихтер на его плече был более чем живой. Несло от него так, что глаза едва не слезились, но это был действительно запах жизни.       — Потом расскажу, — отмахнулся Скиф. Спать хотелось нещадно – благотворное действие стероида после такого выброса гормонов сошло на нет, осталось только то, из-за чего такие препараты принимать не стоило – отходняк только усилил все спрятанные ранее болевые ощущения.       … И, по правде говоря, он понимал, что стоит только заговорить о деле – и они вновь разойдутся, потому что в их бортовые компьютеры вбиты разные координаты. Настолько, что им в одном пространстве не ужиться, да и вряд ли возможно отвратить Рихтера от беды по имени Зона, в которую тот сам так вляпался. А короткий беспокойный сон послужит хорошей последней передышкой.