Без утайки

Кроули простоял у книжного магазина ровно четыре минуты и девятнадцать секунд. Это оказалось намного сложнее, чем он ожидал. Одно дело - принять решение, подготовиться к нему с решимостью и безрассудной отвагой. И совсем другое - встать и сделать это, довести дело до конца. Сделать шаг, который может всё изменить. Азирафаэль никогда не любил перемены. Кроули поворачивает голову и смотрит на пассажирское сиденье. Там лежит большой букет цветов, аккуратно завернутый в сиреневую и мятную бумагу, украшенную вьющимися золотыми лозами. Это не цветы с надписью "поздравляю с открытием книжного магазина". Или "твой новый дом прекрасен". Или "соболезную твоей утрате". Или "поздравляю с рождением ребёнка", или "с днём рождения", или "со свадьбой", или "с помолвкой", чёрт возьми. Нет, это другие цветы. Это цветы, которые говорят: "я всегда думаю о тебе". Это цветы, которые говорят: "во всей вселенной нет никого, кто значил бы для меня больше, чем ты". Это цветы, которые говорят: "без тебя я бы не существовал". Это цветы в стиле "Я хочу, чтобы ты смотрел на меня, как на неизданную Библию с опечатками". Это цветы в стиле "Я люблю тебя, мой нелепый ангел, и я должен сказать тебе об этом, иначе я действительно сойду с ума". Именно поэтому он сейчас сидит, сгорбившись, на водительском сиденье, словно демоническая горгулья, и задаётся вопросом, какого чёрта он вообще делает. Он потратил час на то, чтобы выбрать именно те цветы, бутоны и зелень, которые подходили друг другу по цвету, аромату и значению, а затем ещё двадцать минут выбирал подходящую бумагу, чтобы завернуть их, и отказался от различных ярких бантов и лент, посчитав их излишними. И Кроули знает, что для Азирафаэля это, скорее всего, не будет иметь значения, что ангел, скорее всего, просто увидит букет цветов, если только не захочет разобраться в нём подробнее. Время было потрачено в основном на то, чтобы Кроули мог наказать себя, заставить по-настоящему задуматься о разумности всего этого. Чтобы у него было время решить, что это ужасная идея, и вернуться домой, выбросить этот тщательно подобранный букет в мусорное ведро или, что более вероятно, в гневе сжечь свидетельство своего безумия. Потому что велика вероятность того, что сразу после признания Кроули Азирафаэль, запинаясь, произнесёт что-то вроде мягкого извинения и отказа, после чего Кроули физически превратится в пепел прямо на месте. Но есть и малая вероятность (шанс больше нуля процентов), что ангел примет его букет запутанных, сумбурных чувств, и эта малая вероятность абсолютно того стоит. Эта малая вероятность - буквально всё, на что он сейчас может рассчитывать. - Вылезай из машины, - резко говорит он себе. Но это мало помогает. Кроули никогда не нравилось делать то, что ему говорят. - Хватит трусить, как гребаный трус, и вылезай из машины. Так-то лучше, это звучит достаточно язвительно. Он с трудом нащупывает ручку двери и выбирается на улицу. Цветы идут с ним рука об руку и кажутся намного больше, когда они у него в руках, намного заметнее. Но в этом-то и суть, не так ли? Потому что он был утончённым столько веков, что уже и не сосчитать, и это стало его частью. Достаточно утончённым, чтобы намекать, дразнить, быть открытым или кокетливым, проявлять нежность. Обычно, когда он пьян или настроен на саморазрушение. Но он также был достаточно хитёр, чтобы его действия можно было проигнорировать или списать со счетов, чтобы при необходимости их можно было объяснить. Ничего такого, чего бы вы не ожидали от прирождённого искусителя. Но теперь, после всего... тонкость кажется невыносимой. Кроули заставляет себя подняться по ступенькам и постучать в дверь, потому что это похоже на ситуацию, когда нужно постучать в дверь, а не просто зайти внутрь. И ему не очень хочется потом уходить из магазина, если всё пойдёт совсем плохо... а всё неизбежно пойдёт совсем плохо. Он резко отталкивается от нескольких плоскостей существования, которые не являются этой, и заставляет себя стоять на месте и ждать, хотя ему отчаянно хочется переместиться хотя бы на сто миль в любом направлении. Азирафаэль открывает дверь с растерянным и любопытным видом. Он хмурится, увидев Кроули на пороге. - Кроули, что ты делаешь? Почему ты не заходишь? Он бы ответил на этот вопрос, но последние четыре часа он думал о том, что хочет сказать, и если он хотя бы частично не выскажется, то в итоге будет просто издавать горловые звуки, а такая бессвязность ему сейчас не нужна. - Вот, это тебе, - с трудом выговаривает Кроули пересохшими губами. На самом деле в этом нет необходимости, потому что он и так довольно энергично протягивает цветы. - О! - Азирафаэль переводит взгляд с него на цветы и берет их с растерянным восторгом и медленно растягивающейся улыбкой, поднимая пальцы, чтобы погладить лепестки. - О, какие они милые. Я что-то забыл? - он на мгновение поднимает на Кроули обеспокоенный взгляд. - Скажи мне, что я ничего не забыл, иначе я буду ужасно смущен. Кроули качает головой. - Нет, ангел мой, я здесь, чтобы пригласить тебя поужинать со мной, - говорит он, и, судя по всему, его голос звучит странно официально, как будто он где-то потерял сто пятьдесят лет, - поужинать со мной сегодня вечером, за столиком на двоих, при свечах, с вином, со всем необходимым. Он делает паузу, чтобы снять очки и полностью обнажить узкие зрачки. Потому что он хочет предельно ясно дать понять, что это не обычное приглашение. Это не то же самое, что любое из многочисленных приглашений, которые он отправлял за последние шесть тысяч лет. Это ужин, а недопонимание в такой момент просто недопустимо. Азирафаэль медленно моргает, глядя на него, а затем становится очень, очень неподвижным. И хотя он иногда до смешного упускает из виду очевидное, ангел не глуп, по крайней мере не глуп намеренно. - Ужин, - произносит он едва слышно, как будто забыл значение этого слова. Итак, ангел всё понял, теперь Кроули должен придумать, как Азирафаэль сможет отказаться, ничего не меняя, не разрушая всё, чем они были последние шесть тысяч лет. Потому что он по глупости и безвозвратно влюблён в этого ангела, и это не изменится. Но он может стать тем, кем захочет Азирафаэль. Тем, кем он ему нужен. Кроули сделает всё. Ему просто нужно знать, пока это его не убило. - И я хотел бы заверить тебя, что я совершенно готов к тому, что ты скажешь "нет", если ты этого хочешь. Если тебя это не интересует... ни это, ни я. Я сяду в машину и поеду домой и больше не буду об этом упоминать. Мы можем вернуться к тому, что было раньше, пойти на другой ужин, более непринуждённый, куда угодно, куда вам захочется. Никакого давления, ни в коем случае. Я просто не мог не спросить, потому что ты знаешь, как я... если бы был хоть малейший шанс, я бы не смог не спросить тебя, верно? Мир чуть не рухнул, мы чуть не погибли, мы должны были погибнуть, и я не мог... Он останавливается, потому что Азирафаэль двигается: одна из его невероятно сильных рук хватает Кроули за лацкан и затаскивает его в магазин, а дверь с грохотом захлопывается прямо у него за спиной, едва не вывихнув плечо. - Я не могу вести этот разговор в дверях, - слабо произносит Азирафаэль, кладя руку, в которой нет букета цветов, на грудь Кроули, и тот чувствует прикосновение каждого пальца до самых костей, - ты сейчас чувствуешь себя... немного подавленным. Кроули сразу понимает, что он имеет в виду, насколько очевидным он должен быть, учитывая, что его чувства бьют ключом. Хотя они не могут быть такими уж незнакомыми для ангела, ведь прошло столько времени. Просто... ну, на этот раз он не стал, как обычно, прятать свои чувства, подавлять их, старательно отказываясь признавать их, хотя они написаны у него на лице. В этом и заключается суть честности: она обнажает множество неприглядных, неприкрытых сторон, к которым редко прикасаются и которые слишком чувствительны. - Хорошо, я могу... э-э... попытаться это остановить, - предлагает Кроули, гадая, сможет ли он это сделать или они все уже сбежали навсегда. Он чувствует, как внутри него разливается что-то холодное и слегка оцепенелое. - Не смей, - резко говорит Азирафаэль, и Кроули на мгновение теряется от его горячности. Кроули чувствует, как по спине пробегают мурашки. Букет бесцеремонно швыряют на ближайший стол, осыпая пыльцой и крошечными листочками стопку чего-то похожего на французские стихи. Кроули всё ещё издаёт какие-то невнятные звуки, на самом деле это просто бессмысленный лепет, когда Азирафаэль хватает его за куртку и толкает к двери, а затем подходит вплотную и целует его. И это определённо то, что нужно, потому что рот Кроули оказывается зажатым между губами ангела, очки сбиваются набок, и это целый мир тепла, и давления, и Азирафаэля. О. О черт. Кроули с опозданием тянется, чтобы поцеловать его в ответ. Он запускает тонкие пальцы в мягкие, невозможные волосы Азирафаэля и укладывает их в более удобное положение, чтобы они могли прижаться друг к другу. И Кроули может поцеловать его так, как он всегда, всегда хотел, с того самого момента, как увидел его. И всё его тело внезапно наполняется облегчением и удовольствием. Азирафаэль удовлетворенно вздыхает, крепче сжимая руки на куртке Кроули. Раздается громкий хлопок, и ангел еще сильнее прижимается к нему, выдавливая весь воздух из груди Кроули. Книги с грохотом падают с полок позади и над ними. Кроули чувствует тень крыльев Азирафаэля даже с закрытыми глазами. Это отголосок грозы и пустого пространства, то, как они вытягиваются, а затем изгибаются в его сторону. Кроули безуспешно пытается сдержать улыбку. Они естественным образом расцепляются, и Азирафаэль очень медленно откидывается назад и открывает глаза. Он выглядит слегка пьяным, глаза блестят, губы слегка покраснели, галстук-бабочка слегка перекошен, и он улыбается Кроули так, словно тот - самое любимое существо Азирафаэля на свете, и Кроули не знает, как реагировать на это выражение лица. Азирафаэль смущённо оглядывается на свои теперь уже довольно большие крылья и снова складывает их, прочищая горло. - Я не был уверен, будешь ли ты ждать или твои чувства не изменились, - голос Азирафаэля тихий, почти извиняющийся и очень мягкий, - я боялся, что после всего, что я тебе наговорил... Кроули шикает на него и опускает руку, чтобы найти ладонь Азирафаэля и переплести их пальцы, как ему уже давно хотелось. И когда ангел нежно сжимает его руку, он испытывает невероятное облегчение. - Конечно, я это сделал, это даже не обсуждалось. Это никогда не изменится, ангел, - говорит ему Кроули, и он не шутит. Азирафаэль хмурится и осторожно протягивает руку к очкам Кроули, взглядом спрашивая разрешения. Кроули наклоняет голову, чтобы ангел мог снять с него очки. - Ты всегда был слишком добр ко мне, - тихо признается Азирафаэль, аккуратно складывая их и кладя на стол у двери рядом с брошенными цветами. Это ложь. Кроули был катастрофой эпического масштаба на протяжении шести тысяч лет, на протяжении всей их дружбы. Он не мог устоять перед желанием найти ангела, чтобы составить ему компанию, поужинать с ним, выпить. Они постоянно спорили, много пили, бросали друг другу агрессивные вызовы и часто (а иногда и злонамеренно) ругались. Он просто был влюблён в Азирафаэля всё это время и дорожил каждой чёртовой минутой. - Я буду рад принять твое приглашение, - говорит ему Азирафаэль с улыбкой, проводя большим пальцем по изгибу глазницы Кроули, словно не может перестать прикасаться к нему теперь, когда они вместе преодолели этот путь, - и любые другие приглашения, которые ты сочтешь нужным направить». И это... настолько невероятно прекрасно, что Кроули не знает, что сказать. Что можно сказать, когда кто-то даёт тебе всё, чего ты когда-либо желал? Он решает осторожно притянуть Азирафаэля обратно, потому что это слишком ново, чтобы вот так просто отпустить. Азирафаэль легко и охотно подчиняется, довольно мурлычет и прижимается к телу Кроули, обнимая его одной рукой за талию. В конце концов это уже нельзя назвать ничем иным, кроме объятий, и Кроули вдыхает его запах, ощущая мягкость его волос на своём лице. И так легко склонить голову набок и почувствовать тепло кожи Азирафаэля на своей щеке. На этот раз Кроули целует его первым.