i think about us when all of my friends are drunk again

до того заполнявший просторную гостиную шум из несвязной речи и смеха над всем и ни над чем сменяется тишиной, которая постепенно, вместе с чернеющим ночным небом, берёт свои права. харуа медленно обводит глазами комнату, чтобы примерно оценить происходящее, хотя уже ничего и не происходит: кей, по подбородку которого стекает слюна, и фума тихо сопят в углу дивана, оперевшись головами друг о друга; ыйджу и джо, выпившие чуть меньше, от скуки досматривают фильм, который изначально был включен скорее для фона на большом экране — харуа в любом случае не может сказать, о чём он вообще; юма сидит на полу и солнечно хихикает вместе с таки над чем-то, что выдумал в прошедшую только что секунду его пьяный мозг; маки, воистину родственная душа харуа, не пил, потому отрывается от экрана телефона, поднимает на него вполне трезвый взгляд и снисходительно улыбается. — расходиться пора, а? — спрашивает он с доброй усмешкой, — два ночи уже. — ага, — харуа устало потирает шею и наблюдает, как на слова маки хоть и неспешно, но реагируют все, кто ещё в сознании. джо поднимается с мягкого ковра, лениво потягивает затёкшие ноги, разминает спину; маки подталкивает юму с таки к их комнатам, а ыйджу направляется будить фуму, потому что пытаться поднять пьяного кея бесполезно — этот урок они усвоили на всю жизнь. — надо помочь с уборкой? — снова задаёт вопрос маки и спешит к ыйджу на помощь, когда ему всеми правдами и неправдами удаётся запихнуть таки в его комнату и захлопнуть дверь, лишь бы она вместо него выслушала его пьяные речи о юме. — да не, тут дело-то пары минут, — харуа с благодарностью чужой проницательности улыбается уголками губ и кивает в сторону двух пьяных тел на диване, — вы этих утащите, с остальным разберёмся. тяжесть с плеча харуа внезапно уходит, и он от этого вздрагивает, даже немного пугается. николас справа от него потирает заспанные глаза и медленно, растерянно оглядывается вокруг — уснул посреди всего мероприятия, расплылся в шуме и запахе фруктового пива и не заметил, как пролетело время. у николаса губы пересохшие после сна, а щёки подёрнуты едва заметным румянцем. он третий по счёту в этом помещении, кто не пил, потому что харуа не нравится алкоголь, но кей заставил сделать его пару глотков сидра, который николас и сам-то не особо любит. харуа просто смотрит: на скуле и виске николаса бледно-розовым отпечатался узор вязаной кофты харуа, а волосы забавно примялись с одной стороны и слегка взлохматились с другой — харуа наблюдает, как николас запускает в них широкую ладонь, чтобы растрепать окончательно, и подавляет зевок. единственный свет в гостиной — слабенькая лампа в углу и режущая глаза яркость телевизора. и николас такой красивый, когда в его глазах отражаются бегающие по экрану титры — фильм закончился. — мне ещё убираться, ты спать? — харуа совсем не замечает, как тон его голоса смягчается, будто бы плавится в тепле розовых щёк николаса и стекает по кончикам растрёпанных волос. зато это замечает джо, добрейшее создание на земле — так думает не только харуа, но и все остальные. он улыбается и уходит в комнату, оставляя тихое «спокойной ночи» растворяться в гостиной. — я помогу, — отвечает николас охрипшим ото сна голосом, выдыхает сквозь зубы и сам над собой смеётся. харуа тут же начинает скучать по теплу сбоку от него, когда николас встаёт, подобно джо ранее потягивается до глухого хруста суставов и лениво начинает собирать упаковки от закусок, что сопят в одной куче на кофейном столике возле дивана. харуа следует его примеру и сгребает в мусорку пустые банки из-под алкоголя, затем возвращается в гостиную, чтобы забрать грязную посуду. её не так много, всего пара тарелок и около пяти стаканов, — они не миллениалы (ну, почти), чтобы пить из дорогих бокалов, — но помыть всё это лучше сейчас, чем заставлять себя делать это утром под дружное нытьё всех причастных о том, что у них сильно, просто до невозможности болит голова. харуа включает маленький свет под вытяжкой на кухне, неизбежно щурясь, а затем и кран на минимальный напор, чтобы сильно не шуметь. он думает, просто пропускает мысль, даже не специально: он так любит николаса. николас кажется таким ярким и нежным одновременно; для николаса космос — это светящиеся звёздочки на плитке под вытяжкой, а солнце — букет одуванчиков в вазе на подоконнике. с ним весело быть рядом, даже если он попросту снова и снова сминает сонной мягкой щекой кофту харуа, напевает на ухо в полудрёме, щекочет тёплым дыханием плечо и слабо придерживает рукав даже во сне. николас так похож на старую виниловую пластинку, которую, несмотря на десятки и сотни купленных только что новых, всё равно включают в конце концов, потому что только она дарит то чувство комфорта и ещё одно, очень знакомое — чувство дома. вот так получается и у харуа — что бы ни случилось, каждый раз он обнаруживает себя под боком николаса, таким тёплым, что хочется даже в самую жару только прижаться поближе и растаять с концами. харуа замечает боковым зрением, как николас крадёт у него из-под носа уже чистый стакан, чтобы налить себе воды, и закатывает глаза, но ничего не говорит — он и не раздражён, на самом деле. он просто рад, что николас рядом с ним сейчас, когда часы на духовке показывают, что уже действительно во всю идёт третий час ночи, и все спят в своих комнатах. один николас делает глоток воды и усаживается на столешницу, лениво болтая ногами в ожидании харуа. а харуа как раз близится к концу — ещё два быстро вымытых стакана, и он убегает в ванную, чтобы помыть уже свои руки с мылом, потому что не выносит ощущение и едкий, химозный запах моющего средства на коже, и заодно ополоснуть лицо, чтобы хоть на долю процента вернуть себя к жизни. харуа возвращается на кухню и улыбается николасу из дверного проёма, слегка поджимая губы. николас всё так же сидит на столешнице, упирается в неё ладонями между слегка разведённых бёдер и улыбается в ответ. харуа с николасом друзья, и между ними нет ничего такого, совсем-совсем. только, может, нежности, связывающей красной нитью их переплетённые пальцы, немного больше положенного. и немного крепче положенного объятия за талию на диване в дождливый день, и немного быстрее положенного бьётся сердце харуа каждый раз, когда они одни, прямо как сейчас. николас склоняет голову на бок и смотрит на харуа — ждёт, но ни на чём не настаивает. а харуа поддаётся, подходит ближе, и в его глазах трепещут и мечутся светящиеся звёздочки за спиной николаса. кончики его пальцев играются с руками николаса на столешнице, осторожно так, почти не ощутимо, а он сам оглядывается на открытую дверь. но сейчас по-прежнему поздняя ночь, и все продолжают спать, убаюканные кто усталостью, кто алкоголем. и николас, которого харуа любит так сильно, совсем рядом, так близко, что сводит в горле, и смотрит харуа в глаза подёрнутым сонной пеленой, но пронзительно-нежным, согревающим, практически любящим взглядом. и от этого харуа кажется, что николас уже всё знает. давно увидел, как искрятся пальцы харуа, когда он осторожно тянет николаса за рукав, чтобы привлечь его внимание, которое николас обязательно, по первому зову уделяет ему даже в самом шумном помещении. заметил, как мерцает в глазах харуа искренняя радость, когда их взгляды пересекаются через всю комнату на короткое мгновение, которое ускользает так же быстро, как и появилось. залез своей проницательностью в самую душу харуа и увидел, сколько в ней таится трепета и неподдельной любви — настолько много, что уже беспощадно льётся через край. но меньше всё равно не становится — только больше. николас всё смотрит, изучает космос в глазах харуа, и харуа не выдерживает — пропускает неловкий смешок, жмурится и быстро прячет лицо в ключице николаса. руки сами по себе тянутся к талии, обвиваются вокруг и сильно, крепко сжимают; николас усмехается в ответ и оставляет в волосах харуа аккуратный, отчего-то робкий поцелуй. его широкие ладони скользят по спине и ненавязчиво, но ощутимо прижимают ближе. николас всегда такой — очень боится надавить, сделать лишнего, но очень хочет показать, что ему хочется быть рядом с харуа. что отдать харуа каждую частичку своего внимания — его искреннее желание, что ему нравится наблюдать за звёздочками в его зрачках, которые видно даже с противоположного угла комнаты, и что он с удовольствием набрал бы любви харуа в свои ладони и никогда больше не отпускал. поцелуев в волосах становится всё больше — ровно десять, харуа считает. внутри почему-то так тепло, словно в его груди поселился кальцифер, и он только зарывается носом в футболку николаса и глубоко вдыхает. пахнет знакомым стиральным порошком, парфюмом, который николас, кажется, стащил у ыйджу, и самим николасом — чем-то особенным, ни с чем не сравнимым. харуа уверен — отдал бы жизнь, чтобы остаться в этом моменте навсегда. — харуа, — в шёпоте николаса слышна улыбка, и он тут же ощущает, как пробегает мелкая дрожь по чужому телу. кончики пальцев хозяйничают в мягких волосах харуа, невесомо гладят. николас обходится с ним так осторожно, так трепетно, что разбивается сердце. — м? — приглушённо мычит харуа в ответ и лишь сильнее вжимается в николаса — даже не из-за неловкости, а потому, что так хочется. хочется чувствовать николаса как можно ближе. николас касается губами его уха, оставляет крохотные поцелуи на коже, переходит на висок. харуа просто тает, тонет и растворяется у николаса в руках, и его, в общем-то, всё устраивает. — я прозвучу слишком сентиментально, если скажу, что ты лучшее, что со мной случалось? у харуа распахиваются глаза и сильно колотится сердце, и он немного отстраняется и медленно поднимает голову, чтобы всё-таки взглянуть на николаса. из чужих глаз никуда не делось прежнее тепло, которое никогда их не покидает, когда дело касается харуа, но теперь в них бьётся искреннее волнение — николас смущён, и это так мило. сам николас уверен, что выглядит до невозможного глупо, но он, если честно, совсем не против побыть дураком ради харуа. — нико, — завороженно шепчет харуа, а николас легонько упирается своим лбом в его и прикрывает глаза. и от взгляда харуа ускользает то, как его щёки снова очаровательно розовеют. подушечки больших пальцев харуа медленно гладят талию николаса сквозь примятую хваткой футболку. николас правда волнуется — он старается ни за что этого не показать, но харуа чувствует это хотя бы по тому, как сильно напряжено его тело под чужими ладонями, и как он звучно выдыхает через нос, и как его руки едва сжимают кофту харуа где-то на спине. харуа и сам волнуется не меньше и только закусывает губу, пока весь его мир сужается до кухни в их общежитии. — нико, — наконец повторяет харуа ещё раз и немного заминается, когда продолжение неловко и непривычно комкается на языке. он больше из тех, кто слушает, но ради николаса хочется научиться и говорить тоже, — ты такой хороший. — стараюсь, — с облегчённой усмешкой выдыхает николас, и его глаза распахиваются, как будто только теперь у него появилось право снова рассмотреть вселенную в глазах харуа, которые находятся так близко. его тёплые ладони добираются до щёк харуа и опускаются на них. не сжимают, просто лежат, едва ощутимо держат. они у харуа мягкие и непривычно горячие, но николас быстро усмехается про себя — сейчас это уж точно не ему судить. большой палец осторожно гладит одну из щёк, и в этом столько мягкости и любви, что чувства в груди харуа пузырятся и неистово бурлят. собирая волю в кулак и успешно игнорируя скопившийся в желудке страх, николас делает плавное, но быстрое движение, целует харуа в уголок губ и замирает. его ладони отрываются от щёк харуа, чтобы дать ему возможность отстраниться, если он этого пожелает. но ничего не происходит; харуа никуда не уходит, не двигается и продолжает сжимать талию николаса, а он сам слышит только своё сердце во всех частях тела — в груди, в ушах, в губах, в ладонях, что снова робко ложатся на щёки харуа, в кончиках пальцев, которые рисуют неспешные узоры на чужих скулах. это даже не поцелуй, но это так до боли близко к нему, настолько, что волнения столько же, а то и больше. ходить по самому краю всегда так до мурашек страшно, но сейчас что харуа, что николаса так и мучает желание сделать ещё один шаг и сорваться. харуа отстраняется первым, чтобы сразу же поцеловать николаса в кончик носа и заставить его беззвучно хихикнуть в самые губы. их взгляды встречаются; от этого будто взрывается солнце, и харуа может по буквам прочитать всё, что уже так долго между ними остаётся невысказанным. на этот раз его очередь; николас послушно опускает голову, и харуа касается губами его розовых щёк, переносицы, выцеловывает линию скулы и оставляет быстрый поцелуй уже на его уголке губ в ответ, возвращая николасу ту любовь, которую он любезно одолжил харуа. — спать-то пойдёшь? — невзначай, будто ничего и не произошло, спрашивает харуа, когда его голова снова находит своё место в изгибе шеи николаса, и слегка оттягивает футболку, чтобы обнажить ключицу и поцеловать её. — мм, — шепчет николас и слегка тянет на себя край кофты харуа, чем заставляет его вопросительно хмыкнуть, — а ты пойдёшь со мной? и он чувствует, как в его груди взрываются фейерверки, когда харуа тихонько кивает и целует его в плечо.