don't hurt me ( i'm tired )

      Тело – месиво из онемевших конечностей – ослабло от осознанных сновидений, которые длились, по ощущениям, целые столетия. Заставляя свою руку подняться, чтобы белый свет перестал терзать уставшие глаза, пришлось убеждать себя в том, что именно он это сделал, что эти тонкие бледные пальцы с сухими костяшками и засохшей кровью на кутикулах принадлежат ему.       В комнате пахнет отбеливателем, а сам он раздет, если не считать медицинский халат. "Значит, больница", – решает, смотря на капельницу в левой руке, но, поблуждав взглядом по сторонам, понимает, что это не более, чем лишь смутная имитация больничной палаты. Рука нащупывает иглу, пробуя вытащить ее, но пальцы онемели, и силы их двигать еще больше нет. Делая глубокий вдох, он ожидал знакомое затруднение дыхания, а после кашель, который раздирает горло всякий раз, когда он это делает, но в груди, как ни странно, легко.       Он облизал пересохшие губы, поочередно двигая пальцами. Указательный, средний, безымянный, мизинец, большой. И снова с начала. Все еще трудно поверить, что тело ему подчиняется. Он ложится, ожидая непроизвольные движения, неутолимую жажду крови. То, что он так долго был второстепенным лицом в собственных действиях, наблюдал за ними изнутри, но не принимал участия, дает свои плоды. Не то, чтобы он боялся, – уже привык за такое продолжительное существование – но ждет этого, как заключенный, приговоренный к смертельной казни ждет ее исполнения. Смирившись.       Воспоминания о прошлом оставались туманными. Он плавал между бессознательностью и частичным бодрствованием, где видел, что делает, но не мог взять контроль в свои руки. Он ощущал все, как чужие, чужеродные эмоции, потребность в разрушении, которая полностью отличалась от его собственной. Он не чужд ей, принимая насилие, как свою естественную суть, но в нем не было ненависти или гнева. Только пустая тоска, не имеющая за собой других целей, кроме как самой грубой силы. Все просто.       Это занимает несколько минут, в течении которых он слышит лишь тиканье часов и свое дыхание, – легкое, как никогда прежде – и ему удается сесть на койке, вырвав капельницу из руки. Смотрит вниз, намереваясь поставить ноги на пол, но его охватывает головокружение, которое не сразу проходит.       Дверь открывается прежде, чем зрение успевает проясниться и он открывает рот, позволяя губам начать формировать слово, потому что он не может противостоять чувству разрушения, поднимающемуся в груди: – Расе- – Акутагава?       Он замолкает, моргает один раз, два, а потом поднимает голову. Но он ведь знает этот голос, знает, кого увидит. Его глаза встречается с парой фиолетово-золотых, с сумраком, заключенными во взгляде: те глаза, которые он уже видел однажды, будто в другой жизни, и которые специально запомнил на случай, если они станут последним, что он увидит.       Ацуши приоткрывает рот от удивления. Если бы Акутагава сейчас находился в более сознательном состоянии, то точно был бы доволен тем, что застал его врасплох. "Ты думал, я умру так легко?"       Но он умер, так что Накаджима сейчас видит перед собой живой труп, и у Акутагава нет сил радоваться его изумлению. Еще несколько секунд в комнате тихо. Ацуши наконец входит, закрывая за собой дверь одной рукой. В другой у него три розы, и он подходит, чтобы поставить их в вазу, которую до этого Рюноске даже не заметил. – Ты спал какое-то время, – он произносит, не глядя на него. "Посмотри на меня. Посмотри", – Почти две недели, даже с помощью Йосано, – он не говорит больше, но ему и не нужно подробно описывать, что произошло. Акутагава знает и так. – Сегодня утром заходила Гин, – добавляет он после паузы, поглаживая лепестки цветов. Красные розы. Банально, – Я позвоню ей, когда Йосано тебя проведает. Ее сейчас нет, но скоро должна вернуться.       Ацуши говорит, потому что не привык к тишине. Акутагава чувствует, как в левой части головы появляется мигрень и уже открывает рот, чтобы начать умолять о тишине, но тигр падает в кресло, прячет лицо в руках и больше ничего не говорит. Тишина, как оказалось, его не успокаивает.       Проходит некоторое время, прежде чем Накаджима выпрямляется, смотря на него, хотя по-прежнему избегает прямого зрительного контакта. Рюноске подносит руку у шее, куда падает его взгляд, и проводит по шраму пальцами. Ну конечно. – Я думал, что ты… – голосом едва громче шепота. – Я почти убил тебя, – бормочет Акутагава многозначительно. "Мы квиты": пытается этим сказать он, потому что ненавидит, когда тигр так сильно обращает внимание на вещи, которые не имеют никакого значения. – Ты помнишь это?       Тот, кажется, искренне удивлен, но мафиози решительно не понимает, почему. Конечно, он помнит. Он помнит кровь, голод, звук отрывающихся конечностей. Крики Ацуши и его мольбы, чтобы он очнулся. Он помнит, как боролся за контроль. "Я не для этого умирал", ложь на лжи, которую он произносил в уме, скрывая настоящую причину, по которой он отчаянно пытался его спасти, разрывая стены, удерживающие его от собственного сознания, как будто кто-то мог это видеть. Словно это были не слова, которые рождались и умирали внутри. Даже в худшие моменты, он не мог быть полностью честен с самим собой, но это и не новость.       Акутагава отвечает кивком. Горло пересохло и настроения выставлять все свои мысли напоказ средь бела дня не было. Не здесь, не с ним. – Тогда… знаешь…       Тигр выглядит смущенным, и это еще одна бесполезная вещь, на которую Ацуши тратит свое время. Будто между ними было что-то, чего можно стыдиться. Будто они не две стороны одной медали, а рассуждения одного не всегда понятны для другого, и они не знали друг друга лучше, чем кто-либо еще, даже они сами. Конечно, Накаджима не может просто быть благодарным за спасение его жизни, ему надо беспокоиться, почему. "Почему я, почему, почему, почему, если я этого не заслуживаю." – Это имеет значение? – спрашивает Рюноске вместо того, чтобы дать ответы на его сомнения, ведь будь он проклят, если собирается облегчить ему задачу. – Ты умер за меня. – Ты жив. Вот и радуйся. – Не то чтобы я не был благодарен за то, что жив, – возражает Ацуши. Его настроение так же изменчиво, как и всегда, когда тот говорит с ним. Хотя бы что-то остается неизменным, – Но ты не должен был погибать за меня. – Я бы все равно умер, – говорит Акутагава и думает, что ему действительно не стоило бы вести этот разговор сейчас, когда он не знает, какой сегодня день и все еще боится, что его тело рванет куда-то против его воли, кровожадно, жаждая разрушения, – Я умирал. Может быть, я умираю. – И что? Мое спасение должно было быть твоим последним героическим поступком? – шипит Накаджима. Он не имеет права вот так выходить из себя, но из всех вариантов Акутагава предпочел бы именно это. К такому он привык. Если бы Ацуши смотрел на него с жалостью до конца своих дней, он бы не знал, что ему делать. – Нет, – закрывает глаза. Головная боль стала невыносимой. Захотелось обратно заснуть, – Я должен был принять решение, и я это сделал. Вот и все. Если бы я умер, ты собирался жалеть об этом всю оставшуюся жизнь? Упустить шанс, который я тебе дал?       Тигр откинулся на спинку стула и сжал кулаки на коленях. Акутагава предполагает, что ему нужен сложный глубокий разговор; он хочет, чтобы слова, не прекращаясь, слетали с уст мафиози, объясняя все, что можно объяснить. Он не может ему этого предложить. Его эмоции – это тяжесть, которую он предпочитает нести в себе сам до конца, потому что в мире, который ничего не сделал, кроме как отнял у него все, по крайней мере, это он в праве хранить.       ( Сложные эмоции, которые все превращаются в ярость, ведь злиться легко. Они потом разрушаются внутри, но к гнили он давно привык )       Акутагава облизывает приоткрытые губы, отводя взгляд от этих глаз. Они почему-то больше фиолетовые, чем золотые, и отражают правду, которая лежит в глубине сознания Ацуши – да так, что Рюноске чувствует, что вторгается на запрещенную ему территорию. Он не смог бы солгать, даже если бы захотел, с такой чистой открытостью. – Мне жаль, – произносит тигр, и эти извинения настолько абсурдны, что ему почти хватает сил рассмеяться. Почти. – Тебе всегда жаль. – Я серьезно.       Он знает. И это хуже всего: Ацуши все время жаль. Он живет так, будто несет на своих плечах все грехи мира, будто во всех бедах виноват именно он. Если бы Акутагава был кем-то другим, то потрудился бы ему объяснить, что это полная чушь.       Но он все еще Акутагава. – Когда-нибудь твоя вина погубит тебя, и меня не будет рядом, чтобы пожертвовать собой ради тебя. – Ой, заткнись, ты, позорище, – он проводит рукой по лицу, раздраженно, что радует его собеседника. – Вот тебе и спасибо, – бормочет мафиози. – Ты мне нравился больше, когда спал.       Рюноске закатывает глаза, но внутри его накрывает волна спокойствия. Это то, к чему он привык. Оно удерживает Ацуши от копания в своих эмоциях, сосредоточив на том, что он ненавидит в Акутагаве, с чем, в свою очередь, легче справиться. Он больше привык к войне, чем к затишью; не получится не возноситься на небеса от любой ласки по отношению к себе тому, к кому никто не прикасался без намерения причинить вред. – Больше так не делай. – Не спасать твою жизнь? – он пытается вывести его из равновесия, но на этот раз Ацуши не повелся.       Когда он отвечает, его голос так тих, что Акутагаве приходиться сдерживаться, чтобы не съежиться. – Не умирай.       Рюноске вздыхает. Он не знает, что ответить, поэтому не отвечает вообще. Качает ногами вперед-назад, просто чтобы убедиться, что все в порядке, его тело – это его тело, и, прежде чем кто-либо из них успевает придумать, что сказать, дверь распахивается, а за ней врач Агенства, которая смотрит на него так, будто видит перед собой привидение.       Он думает, что так и есть, в некотором роде.

***

      Сначала Йосано отказалась отпускать его домой, сказав, что должна проверить состояние легких, и все такое, и Акутагава решил бы тогда сбежать, но есть две причины, почему не получится. Во-первых, никто не вернул ему одежду, а он не выйдет наружу без возможности использовать Расемон ( больничный халат – не лучший выбор для оружия ). А во вторых, врач Агенства – сильно мешающая таким планам особа.       Поэтому он остался. Несколько человек заходят, чтобы проведать его: светловолосый мальчик в одежде фермера дает ему шоколад, а парень с рыжими волосами проверяет показатели, пока доктора нет. Кека на мгновенье останавливается у двери, но они не разговаривают, только обмениваются взглядами на протяжении целой вечности, и Акутагава словно слышит эхо собственных слов:       "Стоит ли этот человек того, чтобы пожертвовать своей жизнью?"       Иронично. Кто знал, что именно он отдаст свою жизнь за вертигра в битве, которая была проиграна с самого начала.       "Его жизнь так тебе дорога?"       Хороший вопрос. Акутагава все еще не знает на него ответа. На секунду он даже думает, что они с Кекой так и будут просто смотреть друг на друга, будто ожидая разговора через силу мысли. Затем, она кланяется. – Cпасибо, что спас Ацуши.       Мафиози моргает и не может сказать ничего, кроме как: – Не благодари меня.       Она выпрямляется и смотрит на него. Огромные глаза придают ей еще более невинный вид, чем у нее уже есть в силу возраста, и сверкают так, как он никогда не видел, чтобы сверкали раньше. Это забавно. Она выглядит светлее, хотя выражение лица осталось прежним. Кека подходит к кровати и кладет кубик Рубика рядом с ним. Он окидывает его любопытным взглядом. – Йосано не собирается отпускать тебя в ближайшее время. Может, это тебя развлечет, – не дав времени поблагодарить, она повернулась и быстро ушла.       Акутагава берет кубик в свои тонкие бледные руки ( они точно его? точно? ) и вздыхает. Чувство, которое он испытывает каждый раз, встречая Кеку, тяжелое. Осознание, что она нашла причину жить, которая по своей сути не разрушительна, своего рода утешение, ведь она всего лишь ребенок, но он и не может не завидовать ей немного. В конце концов, он тоже был ребенком, осиротевшим и голодающим, которому было незачем жить, со способностью, которой предназначено поглощать и разрушать.       ( Иногда он чувствует, как сердце само понемногу пожирает себя, разжигая пустоту в груди, и будет продолжать, пока не останется ничего, кроме черной дыры вместо эмоций и чувств. Ему хотелось бы обвинить в этом Расемон, но это не ее вина, что никто не научил ее быть доброй. Она – всего лишь его продолжение ).

***

      Гин приходит тем же вечером в светло-голубом платье и с ниспадающими на спину волосами. Она садится на стул, которое обычно занимал вертигр, и берет его за руку. Ее кожа излучает тепло, его это не удивляет. Из них двоих она всегда была теплее. – Прости, – шепчет он, не зная, за что извиняется. Может, за то, что умер. За то, что переносил инфекцию, которая коснулась и ее, или, по крайней мере, он так слышал. За то, что никогда не был братом, в котором она нуждалась, даже заявляя, что сделает все, чтобы ее защитить.       Со всем своим стремлением защитить, он в итоге ее бросил.       ( Он знает, что такое одиночество. Видит его проявления в пустых глазах, обаятельных словах, пощечинах. Видит в свете, который он никогда не сможет достичь, потому что купается в грехах, которые он не хотел признавать своими до тех пор, пока руки не обагрились невинной кровью, и нет теперь спасения. Лишь немногие его достойны, и он не в их числе ). – Не извиняйся, – мягко говорит Гин, – Сожаление тебе не к лицу.       Он слегка улыбается, удивленный, и сжимает ее руку. Это все реально. Он не мог бы описать это чувство, даже сильно постаравшись. Он не способен воспроизвести то же тепло. – Вижу, Ацуши поменял цветы, – рассеяно комментирует она, когда взгляд падает на вазу с тремя розами, и Акутагава хмурится. – С каких пор ты называешь его по имени? – Каждый раз, когда я приходила к тебе, он сидел на этом стуле. Мы разговаривали. Это было интереснее, чем разговаривать с тобой.       Акутагава попытался представить эту сцену. Гин не очень разговорчива даже по его меркам, поэтому скорее всего вертигр делал то, что у него получается лучше всего: без остановки болтал о бессмысленных вещах. Гин тихая, но дружелюбная; она, должно быть, в конце концов поддалась его болтовне.       И это, по-видимому, стало началом их дружбы. – Братаешься с врагом?, – спрашивает он, и она потеребила прядь своих волос. – Я попыталась пырнуть его ножом, когда в первый раз увидела, – признается Гин.       Рюноске поглядел на нее секунду, а затем рассмеялся. Правда недолго, да и он закрыл лицо рукой, но этого оказалось достаточно, чтобы заставить ее улыбнуться.       Акутагава думает: "Я обожаю тебя". Он никогда не cмог бы сказать этого, но хотел, чтобы Гин знала.

***

      Он не может заснуть, поэтому подтаскивает стул к окну и садится. Чувство уязвимости при виде своих голых ног не уходит, и хоть он пытается убедить себя, что опасности нет, тревогу успокоить не получается. Так что он остается бдительным.       Ночь ясная, видно полную луну. Мафиози все еще не знает, какой сегодня день, но решает, что это не имеет значения.       В руке лежит уже собранный кубик Рубика. Он простой и не отвлекает, но Акутагава все равно им пользуется. Это подарок.       В комнате так тихо, что он слышит свое дыхание. Рюноске будто слишком хорошо чувствует его, себя, и кровь, циркулирующую по венам. Это давит.       Звезд не видно, поэтому он их рисует их в своем воображении.       ( Пока ему не исполнилось пятнадцать, он не мог найти там Полярную звезду; в то время она приобретала кроваво-красное свечение. Теперь же она сверкает золотым и фиолетовым )       Солнце еще не выглянуло, когда дверь распахнулась, и Рюноске подскочил. Фигура в дверном проеме знакома. Он не сможет спутать ее ни с какой другой. – Я думал, ты будешь спать, – голос его наставника. Он звучит никак. Отсутствие эмоций заставляет сжимать кулаки, – Выглядишь, как испуганный кот. Садись обратно, Акутагава.       Он не подчиняется, как ребенок, стремящийся вернуть себе независимость, устраивая маленькие бунты. Это жалко и не помогает чувствовать себе лучше, но он предпочитает упрямо стоять.       Дазай устраивается в центре палаты. Он не выглядит более уставшим, чем обычно, что не говорит о многом, потому что он всегда выглядит так, будто спал не больше двух часов. Кажется, его это не волнует. – Я не мог прийти раньше, – говорит он, засовывая руки в карманы пальто и пристально смотря на мафиози. Акутагава изо всех сил старается не отводить взгляд, – Мы все еще ликвидируем последствия. Долго, да, но Рим тоже не строился один день, – он улыбается с присущей ему непринужденностью и делает паузу, ожидая ответа, который не следует. – Честно говоря, я уже начал думать, что никогда не увижу, как ты встанешь с постели, – признается, как только становится ясно, что Акутагава ничего не скажет, и начинает ходить по комнате. Останавливается у вазы с розами и смотрит на них с отсутствующим видом, будто придумывает, что сказать. Рюноске слишком хорошо знает Дазая, чтобы поверить, что он пришел без заранее заготовленной речи, – Это были тяжелые дни, но я рад, что все закончилось.       Не закончилось. Акутагава все еще слышит крики и чувствует запах крови в воздухе, ему еще трудно осознавать свое тело, которое не кажется его собственным. Он боится, что потеряет сознание, и проснется уже покрытым человеческими останками, не помня, как он это сделал, и не понимая, почему привкус железа на языке так отчетлив. Он боится закрыть глаза и того, что все это не более чем попытка его мозга защитить его, заставляя галлюцинировать, что он проснулся, чтобы жаждущее жизни чудовище, управляющее его телом, могло делать это свободно.       Он боится, боится, боится. Рюноске не признает это перед Дазаем, но тот, скорее всего, все знает.       ( Дазай читает его, как открытую книгу, но Акутагава знает, что он ничего не сделает. Он никогда не делает что-то, что действительно важно, если дело не затрагивает лично его )       Тишина затягивается еще на мгновенье. Странно, что бывший наставник говорит пустые глаза, но он подозревает, что тот ходит кругами вокруг чего-то, что не хочет выражать. Он почти желает, чтобы Дазай так и не нашел слов и оставил это при себе. Чем бы оно ни было, Рюноске слишком измотан, чтобы это слушать, учитывая, насколько его истощает любое взаимодействие с ним. – Не знаю, сказать ли, что я ценю твои усилия или что мне жаль, что с тобой это случилось. – Вам не нужно ничего говорить, – он шепчет, оборачиваясь к окну. На улице сейчас, должно быть, холодно, судя по запотевшему стеклу.       Его не волнуют пустые слова или дешевые любезности. Они ему не нужны. Дазай способен сыпать тысячью фраз, не вкладывая в них ни капли искренности. Акутагава предпочел бы молчание тому, чтобы слушать ложь в лицо. Он понимает, что пока не завоевал его расположение, так как для этого ему нужно стать сильным, а умереть в бою – явно не признак силы. Не тогда, когда ты уже мертвец.       ( Он начинает задаваться вопросом, стоит ли бороться за его признание дальше, есть ли смысл уничтожать себя по частям ради слов, в которые он даже может не поверить.       Если он добьется их, то что дальше? ) – Ты можешь не верить тому, что я скажу, – говорит Дазай, словно читая его мысли, – Но я думаю, что ты хорошо показал справился в той битве. – Конечно, – прошептал он. Ноги начали трястись, поэтому пришлось сесть обратно, – Я спас тигра. Это было моим долгом. – Ты же понимаешь, что это не то, что я имел в виду.       Он не понимает и потому просто молчит. Редкие звезды мягко мерцают, и он считает свои моргания – совсем как мальчишкой в трущобах, когда не мог уснуть. Кажется, это было не с ним или в другой жизни. – Акутагава- – Если вы пришли жалеть меня, я бы предпочел, чтобы вы ушли.       Тишина. А дальше он слышит удаляющиеся шаги и шелест одежды Дазая, когда тот движется. Он останавливается на мгновенье. Акутагава не оборачивается, чтобы посмотреть. – Ты знаешь, что я не их таких людей, – произносит Дазай, – Я удивлен, что ты допускаешь возможность того, что я могу тебя жалеть.       Несмотря на это, он открывает дверь и уходит, поэтому Рюноске думает, что он снова ему лжет.       ( Он подозревает, что никогда не узнает, что сегодня вечером хотел сказать ему Дазай, но его больше это не волнует. Неужели его возвращение к жизни сделало его пустой оболочкой, лишенной подлинных эмоций? Если они вообще у него были. ) ***       Йосано приходит рано утром, чтобы проверить, все ли стабильно. Акутагава позволял ей работать, молча и без жалоб выполняя все ее команды. Не то, чтобы ему все это нравилось, но он не был в настроении расстраивать врача. Чем раньше она увидит, что с ним все в порядке, тем лучше. – Вроде бы, все в норме, – говорит Акико, держа его руку прямой и ощупывая одну из вен. Кажется, она делает это не по какой-то особой причине, а из чистого любопытства, – Тебе нужно пойти к настоящему врачу, чтобы проверить легкие, но я почти уверена, что ты больше не болен.       Он моргает. – К настоящему врачу? – Мм-гм. Я очень плохо разбираюсь в настоящей медицине, – Йосано прижимает вену, чтобы нащупать пульс. Они у него отчетливо голубые под кожей, бледные настолько, что их можно было бы назвать прозрачными. Это некрасиво, но она похоже очарована такой картиной, – Обычно я не нуждаюсь в реальных знаниях, знаешь ли. У меня есть "Ты не умрешь" (君死給勿). Того, что я знаю, хватает, чтобы спасти жизнь Дазая, если это необходимо, но нам приходится отправлять его в больницу, если случается что-то серьезное. С тобой мне пришлось научится еще кое-чему, так как ты не просыпался, и тебя не решались отправить куда-то еще. Ты не торопился. Как себя чувствуешь, малыш?       Ужасно. Вот что бы Акутагава сказал, если бы был честен. Он не спал всю ночь, поэтому тело кажется неподъемным, а сердце мечется в грудной клетке. Он чувствует себя слабым.       Однако он не собирается признаваться в этом молодой женщине, поэтому немного отстраняется. Прикосновение к руке начало раздражать, но если она это и заметила, то решила не подавать виду. – Я не ребенок. Чувствую себя хорошо.       Йосано уже открыла рот, чтобы заговорить, но дверь распахивается, и они оба оборачиваются, чтобы посмотреть, кто вошел. А этим человеком оказался невысокий детектив в очках. – Пришел твой парень, – говорит он, кивая Рюноске с улыбкой, которая заставляет его выглядеть очень гордым собой. – А? – прошелестел мафиози, пока Акико вздохнула, наконец отпуская его руку. – Ацуши, – поясняет она, – Ты удивишься, сколько часов он тут проторчал. Фукудзава в итоге сказал, что его работа – следить за твоим состоянием, чтобы дать ему возможность проводить здесь весь день без наших заявлений, что он не работает. – Йосано! – восклицает Накаджима, врываясь в комнату. Он держит книгу в левой руке и красный до ушей. Детектив отошел в сторону, посмеиваясь. – Я просто делюсь с ним историей. Он заслуживает того, чтобы знать, не так ли?, – говорит она с искрящимися от веселья глазами, – Я еще могу рассказать ему, как ты просил меня спасти его... – Если ты закончила, уходи! – снова восклицает он, закрывая лицо свободной рукой. Поняв, что был груб, Ацуши поднял глаза и добавил, – Пожалуйста. – Да, да, я дам вам время побыть наедине, – пробормотала она, – Я вернусь позже. Тебе нужно попробовать попить воды. Любишь чай? Я попрошу Кёку его принести, и посмотрим, выдержит ли твой желудок.       Йосано сразу уходит, не давая ему времени ответить. Акутагава в замешательстве наклоняет голову. Ситуация смешная, но странная. Тигр все еще не оправился от приступа смущения, и он с удовольствием подразнил бы его, если бы было настроение, но его нет. Это серьезно. Может быть, ему действительно стоит посетить больницу.       Рюноске встает с кровати, чтобы взять кубик Рубика, оставленный на маленьком столике рядом с цветами. Под халатом только нижнее белье, но он спокойно обнажает свою спину. Ацуши слишком правильный, чтобы нападать на больного человека. – Привет, – произносит Нкаджима странным голосом, – Не слушай Йосано. Или Ранпо.       Ранпо. Так вот, как его зовут. – Мм. Гин тоже говорила, что ты постоянно сидел здесь. – Ох, – он вздыхает, оседая на стуле. А затем говорит, будто ему нужно оправдать свое присутствие, – Я беспокоился, что с тобой что-нибудь случится, пока ты один. – Ты думал, что должен мне что-то.       Акутагава ожидал, что он будет это отрицать, следуя своей кантовской морали: Я поступил так, потому что так было правильно. Ты, конечно, не поймешь – ведь ты не знаешь морали. Собака знает только куда кусать.       Однако Ацуши пожимает плечами: – Пожалуй. Ты спас меня, и я просто... не знаю. Боялся, что не смогу отплатить тебе той же монетой.       Рюноске вздохнул и сел обратно на кровать, разбирая кубик, чтобы начать собирать его заново.       Если бы Накаджима был умнее, то понял бы, что ничего ему не должен. Они были командой ( они и сейчас команда ). Они всегда спасали друг друга. Естественно, не всегда умирали в процессе, но, в любом случае, это то, что они делали почти не задумываясь. Таков был закон нового поколения Соукоку – в обычной жизни они терпеть друг друга не могли, но в бою становились единым организмом и защищали друг друга как себя самого.       Акутагава не собирается ему ничего разъяснять. Если тот не замечает, то это не его проблемы. Да и не повредит то, что вертигр теперь в долгу перед ним. – Теперь я очнулся, – говорит мафиози вместо этого, – Больше нет нужды тебе продолжать сюда возвращаться. – Я могу уйти, если ты этого хочешь.       Он не хочет. Рюноске привык к одиночеству, но присутствие Ацуши не так уж ему и мешает, как он привык утверждать. Он не собирался просить того остаться, но надеялся, что тот истолкует его молчание правильно.       Ацуши скрестил ноги, открыл книгу и начал читать ее вслух, неловко, так как не привык к такому. Его голос струится тихой мелодией, а глаза переливаются как никогда яркими оттенками фиолетового и золотого. И Акутагава может притвориться, что так и было – что так и должно быть: просто два парня в мире, вдали от тьмы, разрушения и смерти. После двадцать лет ужаса никто не посмеет осудить его за то, что он ухватился за первой проблеск нормальности, который ему дарован.       Они могут вернуться к войне и ненависти позже. А пока что Рюноске хочет сделать вид, что его руки не покрыты кровью.       ( Присутствие Ацуши подобно солнцу. И не только в том смысле, что все вокруг будто вращается вокруг него, словно гравитация притягивает к нему и беды, и благословения. От него исходит то тепло, к которому Акутагава не может прикоснуться. Он всегда был ночным зверем, охотящимся по ночам. Сколько бы он не притворялся, мафиози не может не помнить, что они живут в двух разных мирах.       Но, как и луна, он также не может не жаждать иногда хоть крупицы света. Даже если ненадолго. Даже если он – не его.       "Его жизнь так тебе дорога?", – спрашивает его внутренний голос, и             Акутагава думает, что знает ответ.       Он не сможет принадлежать свету, но может желать.       Он всегда может желать этого )

***

      Проходит еще три дня, прежде чем ему выдают одежду и разрешают уйти. Все эти дни Йосано навещала его, Кёка приносила чай, Кенджи ( тот самый мальчик-фермер ) еду, а Ацуши... ну, Ацуши просто был. Он читал, разговаривал и ставил новые цветы вместо старых. Красные розы сменились белыми. Дазай больше не приходил один, а c остальными членами Агенства он почти не пересекался.       Когда Акутагава заканчивал переодеваться, раздался стук. Он застегнул рубашку и только после этого дал разрешение войти. Дверь распахивается, и за ней, конечно же оказывается Накаджима. – Мне сказали, ты сегодня уезжаешь., – пробормотал он.       Когда тигр вошел в комнату, Рюноске заметил свое пальто, свисающее у того с руки. Оно кажется чистым, настолько чистым, насколько может быть одеяние, повидавшее столько сражений. Он задается вопросом, не постирал ли Ацуши его в надежде стереть остатки последнего боя, даже если на нем не было его крови. Пальто всегда было с ним, защищая мафиози. Но в той битве оно досталось тому, кто распорядился им лучше.       Ему хотелось бы считать это хорошим знаком – быть опорой для других не должно быть чем-то плохим. Но необходимость отказаться от собственной способности ради победы лишь вновь показывает ему то, что он и так знает, но не хочет признавать.       "Такие, как я, поступают так с теми, кто ничего не стоит." – Я подумал, что должен вернуть это тебе, - добавляет Накаджима, подходя ближе и протягивая руку с пальто.       Акутагава взял его, быстро осмотрев. Надевает его молча, чувствуя знакомую тяжесть, вибрацию всегда готовой к атаке способности. Он привык к этому, но сейчас не знает, насколько комфортно себя чувствует. Пальто – его защита и вес ожиданий, которые он никогда не оправдает. Дар, проклятье. Обязательство. Я буду есть с твоих рук до конца своих дней, а если ты покинешь меня несколько лет спустя, приползу, как голодный пес и возьму все, что предложишь. Даже если это меня убьет.       ( Собака не ведает предательства, только преданность. Она всегда вернется туда, где ее накормили )       Ацуши следит за его движениями глазами, держа руки за спиной и слегка покачиваясь. На столе, там, где стояли цветы, лежала книга, которую он каждый день ему читал. Впрочем, едва дошел до середины. Рюноске думает о том, что теперь не узнает концовку, но ничего не говорит. Он слишком старательно прикидывался, что ему абсолютно неинтересно, что тигр там читает, чтобы сейчас жаловаться.       Он знает, что, выйдя за дверь, они снова станут такими, какими были раньше: партнеры, когда это необходимо, враги в остальное время. Акутагава покинет порог Агенства и вернется во тьму, к которой привык, а Ацуши останется в свете, который ему принадлежит, и вся благодарность мира не сможет свести их вместе.       Рюноске снова спрашивает себя, дозволено ли ему вообще чего-то желать. Осталось ли в нем хоть что-то человеческое, за что стоит цепляться, или он умрет таким же, каким жил. Монстром, одержимым голодом.       Пауза затягивается, и мафиози, в конце концов сдержанно склоняет голову в прощальном жесте. Ацуши отвечает легким поклоном. Он не улыбается, выпрямляясь – и это нормально. Так и должно быть.       Он хотел уйти, ничего не сказав, но человек в очках ( не Ранпо, другой, высокий ) бросил что-то вроде "Манеры!", а Кенджи преградил путь, спрашивая, когда он вернется и напоминая об обещании пойти на сбор урожая – том самом, которое он дал на второй день своего вынужденного заточения, когда был настолько измотан после двух бессонных ночей, что не сильно соображал. Акутагава буркнул: "скоро", и коротко кивнул на прощание. Он также поприветствовал Кёку, получив поклон в ответ, и поблагодарил Йосано за помощь. Она так сильно хлопнула его по спине, что мафиози чуть не упал лицом в землю. Восхитительно.       Акутагава все еще спускается по лестнице, когда слышит голоса, доносящиеся снизу, и почти чувствует желание вернуться обратно и спрятаться под столом. Он бы позволил Йосано лечить себя той бензопилой в углу кабинета, если бы ему пообещали, что больше не придется терпеть это. – Ты хочешь сказать, что не рад меня видеть, Чуя? – Если ты не уберешь свою конечность, я сломаю ее в двадцати разных местах, – измученный голос Накахары и следующий за ним преувеличенный звук оскорбленной невинности от Дазая. – Какой жестокий. Посмотри, как ты со мной обращаешься. – Иди утопись. – Уже пробовал.       Подойдя, Акутагава специально слегка покашливает, потому что Чуя так сосредоточен на том, чтобы сверлить Дазая взглядом, что не замечает его присутствия. Они оба обернулись на него. Улыбка бывшего наставника не дрогнула – и это правильно. Все медленно возвращается в привычную колею, что, вроде бы, должно успокаивать. Он вернулся, и мир вокруг остался почти неизменным.       Рюноске не знает, почему он не рад, но предпочитает об этом не думать. – Выглядишь ужасно, – первое, что говорит ему Чуя. Акутагава издает что-то, лишь слегка напоминающее смех. – Я тоже рад вас видеть, – бормочет он, подходя еще ближе. Рюноске засовывает руки в карманы и встает рядом с исполнителем. На Дазая он не смотрит. – Не останешься ненадолго? – предложил тот. – Еще две минуты в твоем обществе, и я помру от нервов, – отвечает Накахара, кивая Акутагаве на выход.       Туда они и направляются. Наступает уютная тишина. Он и не ожидал, что Чуя будет излучать безмерную радость, увидев его, и его невозмутимость даже успокаивает. Рюноске садится в новенькую машину последней модели, которую точно не видел раньше. Несколько минут его спутник молча ведет машину, а затем наконец прерывает молчание: – Мори скоро даст тебе работу. Можешь вернуться в Агенство, если еще не готов.       Акутагава жаждет только одного – вернуться к нормальной жизни. Может быть, это утихомирит чувства, которые он не хочет называть. Может быть, тогда он сможет подавлять их, пока они не исчезнут. Если он напомнит себе, кто он такой, то сможет освободить себя от любого клочка тепла, который пытается поселиться в груди. – Я более чем готов, – просто говорит он. Если Чуя и сомневается в его словах, то не подает виду.       Добравшись до своей квартиры, Рюноске первым делом проверяет календарь, чтобы узнать, какой сегодня день.       Полгода еще не прошло.       Я держу свое слово.       Он все еще может соблюдать условие "не убивать" оставшиеся месяцы. Что касается конца сделки... Акутагава уже не уверен, что хочет этого.       ( Хочет. Должен хотеть. Убийство не принесет ему ничего, кроме напоминания: все хорошее должно оставаться вне его досягаемости. Он оскверняет. Он пачкает. Он уничтожает.       Убить его – значит наказать себя за секундную слабость, за дерзость желать того, чего он не достоин. Даже смерть не искупит его грехов. )

***

      В хорошие дни Рюноске требуется всего несколько минут после пробуждения, чтобы почувствовать, что тело все еще его, и контроль не потерян.       В плохие – ему приходится истекать кровью, чтобы боль напомнила, что эти бледные худые конечности принадлежат ему.       "Я жив", – напоминает он себе, наблюдая, как теплая густая кровь стекает по предплечью, – "Я жив, и это реально".       Так не кажется, но это лишь вопрос времени.

***

      Когда они с Ацуши вновь встречаются, война еще не началась, ночь темна, и только боль от незаживших ран держит Акутагаву на ногах. Весьма сложно спать, когда сны возвращают его к смерти, в трущобы, к безжизненным телам маленьких детей. Его сны являют ему глаза одного демона – и вдруг преображают в лик совсем другого; они показывают смерти, которые он не предотвратил, и весь путь, пройденный им к собственной. Ты слаб – выбери себе наказание.       Пальто тяжестью лежит на плечах, и он держит руки в карманах, чтобы не показывать сжатые кулаки, хотя вряд ли в этом районе среди ночи бродит много людей. Вот поэтому встретить здесь вертигра стало такой неожиданностью.       Ну, кроме того, что Акутагава не ожидал увидеть его до следующего сражения – а тут он бродит на вражеской территории, как заблудившийся кот.       Ацуши выглядел таким же удивленным, как и он сам. – Акутагава.       Похоже, он не верит своим глазам. Сколько времени еще пройдет, прежде чем Накаджима перестанет видеть его призраком? – Тигр, – в тон ему говорит Рюноске, не произнося имя. ( Раньше он это делал, чтобы принизить его и возвысить себя. Теперь же он боится, что запятнает его имя ), – Я не знаю, понимаешь ли ты, но ты находишься на территории Портовой Мафии. – О, – Ацуши моргает и осматривается, будто бы только что заметил, что ходит не по своей квартире, – Оу. Конечно.       Детектив снова посмотрел на него. Золото и фиолетовый. Сегодня золотого чуть больше. Акутагава думает, что мог бы с точностью воспроизвести оттенки каждого цвета в его глазах по памяти, если захочет. – Я склонен предполагать, что шататься по вражеской территории в четыре утра – не твое обычное времяпрепровождение.       Он не шутит, но Ацуши все равно издает короткий смешок. – А ты долго бродишь так поздно ночью?       "Только когда кошмары показывают мне образ твоей протянутой руки", – думает он, но не говорит. – Может быть, – вместо этого бормочет он, – Скажи мне, что ты здесь делаешь, вертигр.       Тот колеблется, возможно размышляя, говорить правду или нет. Но сейчас четыре утра, они одни – что плохого в может быть в честности? – Иногда мне снятся кошмары, – говорит Ацуши как ни в чем не бывало, – Про детский дом. Тех, кого я убил.       Интересно, каково это – помнить лица каждого человека, которого ты убил, и чувствовать вину за них?       ( Только у одного из них внутри живет зверь, и, как ни странно, именно он более человечен из них двоих.       Тигра научили нападать, но и он сам научил себя быть нежным.       Старая собака не учится новым трюкам.       Только у одного из них внутри живет зверь. Протяни руку и посмотри, кто укусит первым. ) – Моя смерть в их числе?, – спрашивает Акутагава, потому что умеет быть только жестко прямолинейным – и ожидает того же от остальных.       Ацуши кривится, но он это игнорирует. – Иногда мне снится твоя кровь на моих руках, – признается Накаджима так, будто надеется на божественное прощение, – Мне снится, что это я убил тебя, потому что именно так я себя и чувствовал. Я не держал меча в руке, и все же... – Смешно.       Вертигр уставился на него, не моргая, и тут же замолк. Он видит сожаление в его взгляде из-за того, что ожидал чего-то иного, кроме нападения. Акутагава хотел бы наслаждаться тем, что причиняет ему боль, но внезапно понимает, что ищет слова, чтобы прояснить, что он действительно хотел сказать. – Если я решил умереть, чтобы спасти тебя, это мое решение и только мое, – говорит он. Ацуши слегка хмурится, но мафиози не позволит ему спорить. Не об этом. Он никогда ничего не контролировал в своей жизни – и не позволит отнять контроль над собственной смертью, – Ты не держал меча и не принуждал меня к этому. Повторять не буду, так что слушай и запоминай: в тот момент ты был ценнее живым, чем мертвым. – А ты?       Этот вопрос не должен был задевать его так сильно. "А ты?"       А я? – Я уже был мертвецом, – отвечает Рюноске, повторяясь, потому что в конечном итоге все сводится к этому. Сейчас он все еще мертвец, даже если его болезнь исчезла без следа, – Какая вообще разница, если умер убийца? Тем более я все равно здесь.       Накаджима отвел взгляд и сжал кулаки. Слова, слетевшие с его губ, застали Акутагаву врасплох и почти заставили шагнуть назад: – Единственный раз, когда ты улыбнулся мне искренне, был в момент твоей смерти.       Ты идиот. Уходи.       Наверное, он может позволить себе быть честным только тогда, когда смерть держит его в своих объятьях, и он не способен оценить последствия. – Не понимаю, какое это имеет значение, – возражает Рюноске, защищаясь снова надетой на лицо ледяной маской.       Но тигр есть тигр, и он, похоже, не видит границ: – Иногда мне снится, что я убиваю тебя, и последнее, что я вижу – это твоя улыбка.       И Акутагава мог бы быть вежливым, отвечать на его искренность своей: "Когда в моих снах нет глаз демона или трупов детей, там есть последняя битва, в которой я убиваю тигра, чтобы доказать, что я охотник. Но у него мягкий мех и фиолетовые золотые глаза, и когда свет в них гаснет, я чувствую себя несчастным, потому что я убивал многих, но никогда не убивал столь великолепного существа. И тогда уже важно не то, силен я или нет, а то, что тигр – мальчик, а этот мальчик – солнце, и теперь на моих руках золотая кровь, и то, где я похороню солнце, когда оно погаснет."       Но честность – это роскошь, которую он не может себе позволить, ведь смерть вернула его обратно, поэтому все, что он может – пристально посмотреть в его глаза и прошептать: – Ты никогда не сможешь меня убить, Накаджима.       Акутагава мог иметь говорить про силу, притворяясь, что это из-за разницы в их способностях, но они оба понимают, что он имел в виду на самом деле.       ( Тигр нападает только в целях самообороны, и никто не может винить тигра за нападение на бешеную собаку, которая бросается с намерением убить. Даже если это не инстинкты собаки, а то, чему она была научена; даже если собака когда-то была щенком в плохих руках )