Рано или поздно

Жан не любит концерты. Он действительно их не выносит. Там всегда слишком громко — звук рвёт воздух, пробирается под кожу, заставляет сердце биться не в такт, а в истерике. Люди толпятся, как в давке на переполненном поезде: плечи впиваются, кто-то орёт прямо в ухо, чьи-то локти, руки, телефоны мелькают перед глазами. И, как назло, всегда найдётся тот, кто себе что-нибудь сломает — ногу, нос, гитару — и весь вечер превращается в бесконечную цепь недоразумений, суеты, крови и криков. Да, Жан терпеть не может концерты. Он заранее знает, что заблудится в толпе, что ему опять кто-то наступит на ногу, что домой он вернётся злой, усталый, с заложенными ушами и головной болью. И всё равно он идёт. Опять. Потому что Эрен обожает концерты. Его глаза загораются, когда он говорит о слемах, голос дрожит от восторга, когда он показывает билеты — как будто это билет в другое измерение. Эрен теряется в музыке, дышит ритмом, кричит любимые слова песен — и в такие моменты он становится каким-то другим: живым, ярким, настоящим. Жан наблюдает за ним издалека. Видит, как он — вместе с остальными из их шумной, беспокойной компании — снова расчищает пространство для очередного замеса. Как, не колеблясь, врывается в самый эпицентр хаоса — туда, где гул голосов сливается с грохотом шагов и глухими ударами. Видит, как фигура Эрена растворяется в ревущей толпе, словно становится её частью — неотъемлемой, дикой, неудержимой. Жан каждый раз спрашивает себя: зачем он идёт за ним? Почему не может просто сказать "нет", когда тот вновь тянет его туда, где пульс бьётся быстрее, где нарастающая агрессия висит в воздухе, как гроза? Он и правда не понимает — почему всё должно заканчиваться очередной дракой, ссадинами и надорванным голосом? Почему нельзя просто пройтись по вечернему городу, затеряться в разговорах и сигаретном дыме, как обычные люди? Но всякий раз, когда он решается задать этот вопрос, Эрен только пожимает плечами — с той своей странной, почти детской улыбкой — и отвечает неизменно: — А почему нет? Просто хочу взять тебя с собой. И Жан всё равно приходит. Всегда. Несмотря на крики, на усталость, на раздражение. Он приходит. Потому что знает: Эрен обернётся и посмотрит — а значит, Жан должен быть рядом. Очередная такая вылазка снова закончилась предсказуемо. Концерт давно отгремел — грохот басов уже стих, толпа растеклась по ночным улицам, растворившись в лужах света и сигаретном дыме. А они остались. Только двое — на потрёпанных ступеньках у входа в задрипанный бар, где пахло старым пивом, железом и дымом из вентиляции. Вокруг — тишина, тревожная и вязкая, как затянутое небо над головой. — Жан, успокойся. Это просто царапина, — с привычной небрежностью бросил Эрен, откидываясь назад и запрокидывая голову. Его голос звучал хрипло, будто прокатился по гравию. — Просто царапина? — Жан вскинул голову и сверлил его взглядом, продолжая лихорадочно рыться в сумке. — Йегер, да ты снова весь в синяках. Я не удивлюсь, если ты себе ребро сломал, идиот. Он наконец нащупал в глубине сумки аптечку — всё, что нужно было, чтобы хотя бы временно привести этого безумца в порядок. Вата, зелёнка, пластыри, бинты, какие-то салфетки — всё вывалилось на колени, и Жан застыл на мгновение. Глядел на эти привычные вещи — и, будто на старую плёнку, вспомнил: тот самый первый концерт, когда всё только начиналось. Тогда Эрен вышел с разбитым в кровь носом, с фингалом под глазом, но со счастливой, до безумия счастливой улыбкой. А он стоял под дождём у круглосуточной аптеки, проклиная его на чём свет стоит, и покупал всё то же самое. Жан привычно вылил немного зелёнки на вату. Протянул руку, резким движением перехватил Эрена за подбородок и заставил его взглянуть в глаза. В этих глазах всё ещё плескалось электричество сцены — тлеющий адреналин, дурман света и рёва толпы. — Подними голову, — сказал он тихо, с той опасной, давящей ровностью, что рождалась из усталости, а не из спокойствия. — Хватит устраивать себе концовку каждый грёбаный раз. На тебе скоро живого места не останется. — Блять! — Эрен дёрнулся, когда вата коснулась свежей ссадины. Голос его сорвался — хрипло и зло. — Жан, давай без этого, в этот раз ничего серьёзного. Он скривился, но не стал отстраняться. Не сейчас. Не здесь. Просто сидел, тяжело дыша, с запрокинутой головой — как будто хотел втянуть в себя этот липкий, тёплый воздух ночи с привкусом никотина, старого металла и чего-то неуловимо важного, что зависло между ними. Жан не ответил. Молча промакивал вату, прокручивал пластырь между пальцами, будто в этом ритуале была хоть какая-то защита от неизбежного. Иногда он ловил на себе его взгляд — прямой, не отводящий, с тем вечным вызовом, который Эрен носил в себе, как другие носят крест. И в этот раз, как и в первый, Жан чувствовал, как у него под кожей разрастается злое, бессильное тепло. Злость на него — за эту жажду гореть. Злость на себя — за то, что всё равно будет рядом, даже когда догорит. Тишина повисла между ними — вязкая, сдавленная, как воздух перед грозой. В ночи всё стихло — даже город, казалось, затаил дыхание, не желая мешать. Эрен нарушил её первым. — Жан, — выдохнул он почти неслышно, голосом, будто проскользнувшим по стеклу. Шёпотом — как признание, как мольба. — Ты мне нравишься. Слово ударило в эту тишину, как капля в воду — тихо, но от него разошлись круги. Тишина стала оглушительной. Не тишина даже — пустота, в которой эхом отдавались все несказанные чувства. Жан застыл. Рука с ваткой, ещё секунду назад касавшаяся его щеки, замерла в воздухе. Он смотрел на него, словно не сразу понял — услышал ли правильно. — Что? — спросил он с ноткой недоверия, почти растерянно. — Эрен, если это шутка, то... — Я не шучу, — перебил тот спокойно, но твёрдо. — Слышишь, Жан? Ты мне правда нравишься. — Он перехватил его руку — ту самую, что держала его за подбородок, — и сжал её крепко, с какой-то странной нежностью. — Знаешь, я каждый раз звал тебя на эти проклятые концерты, потому что надеялся… думал, может, будет проще сказать. Но вот я здесь, и это всё, что у меня есть. Он говорил это не торопясь, с каким-то почти болезненным спокойствием. Словно в каждом слове — отточенная честность. Словно каждое — вырезано лезвием. И тогда Жан... рассмеялся. Не громко, не злобно — скорее с тем надломанным облегчением, которое приходит, когда в середине шторма понимаешь, что уже промок до нитки, и бояться нечего. Он выдохнул, качнул головой и хрипло сказал, всё ещё сквозь лёгкий смешок: — Именно поэтому ты решил вывалить это на ступеньках облезлого бара… когда я вытираю с твоего ебасоса кровь и зелёнку? — А что? — Эрен вскинул бровь и хмыкнул. — По-моему, вполне романтично. Атмосфера, интимность, запах пива и страданий. Почти как в фильмах. Жан на секунду закрыл глаза, будто пытаясь переварить происходящее. А потом — не думая, не рефлексируя — просто опустил голову и уткнулся лбом ему в плечо. Легко, едва заметно. Но искренне. Почти по-детски. — Какой же ты придурок, Йегер, — выдохнул он с тем же хрипловатым смешком. — Но, чёрт подери… Следующий концерт они выбирали уже вместе. Не так, как раньше — когда Эрен, увидев афишу, молча скидывал ссылку, уже купив два билета, будто это было чем-то само собой разумеющимся. Теперь — с переписками, с обсуждениями, с лёгкой игрой в "а может, этот?", в которой, по сути, всё равно побеждал он. Впрочем, и в этот раз Эрен настоял. Конкретный исполнитель, конкретный день. Жан только закатил глаза, но не спорил — внутри уже укоренилось странное, тёплое чувство, будто куда бы тот ни повёл — стоит идти. Концерт начался, как всегда: басы пробирали сквозь грудную клетку, толпа двигалась, как живое море, а световые волны захлёстывали с головой. Всё было привычно — почти. Но спустя пару песен Эрен исчез. Мелькнул краем плеча, прошёл сквозь плотную массу людей, и Жан, недолго думая, пошёл за ним. Он нашёл его в курилке — полумрак, бетон, облупленные стены, густой воздух, пропитанный дымом и чем-то сладковатым. Эрен стоял, прислонившись к стене, и смотрел на него с той странной, неторопливой уверенностью — как будто всё шло по какому-то внутреннему плану, известному только ему. Жан остановился на полпути, прищурившись: — Йегер, что ты задумал? Эрен усмехнулся, сделал шаг вперёд. Музыка, пробиваясь сквозь бетон и двери, звучала глухо, но отчётливо — ритм медленно плавал, будто сердце начинало биться иначе. — У этой песни есть прикол, — сказал он негромко, подходя ближе. — Знаешь, как она называется? — «Целую тебя», если я правильно запомнил. — Вот именно, — прошептал Эрен. В этот момент его ладонь лёгла на его шею, большой палец легко скользнул по коже за ухом. — Впервые не хочу, чтобы ты слушал. Он не дал Жану возможности отшутиться. Между ними не было ни сантиметра пространства — только жар дыхания, пульс, упрямый стук музыки за спиной. Эрен наклонился медленно, будто проверяя, не отступит ли тот. Но Жан не двинулся. Не моргнул. Только выдохнул коротко — и это было ответом. Поцелуй был сначала осторожным — будто пробовали, примерялись. Мягкое касание губ — несмелое, но с глухим грохотом внутри. Потом — глубже. Увереннее. Эрен прижал его к стене чуть крепче, а Жан зацепился пальцами за его куртку, притягивая ближе, так, будто боялся, что тот может снова исчезнуть в толпе. Губы обжигали. Всё вокруг словно ушло в тень — осталась только эта точка соприкосновения, электричество между ними. Песня за стеной всё ещё звучала, и казалось, что каждый аккорд проходит сквозь их тела, связывая, врезаясь под кожу. Когда они оторвались друг от друга, оба дышали тяжело — не от страсти даже, а от того, сколько молчания и ожидания было в этом поцелуе. Жан провёл пальцами по его щеке, будто всё ещё не верил. — Ты всё-таки упрямый ублюдок, Йегер. Эрен только усмехнулся, склонив лоб к его лбу. — А ты всё ещё тут. Значит, всё правильно сделал.