Хроники далёкой действительности

***

      В абсолютной темноте она едва ли ощущала саму себя. Казалось, её тело совершенно лишено границ, однако что-то всё же сковывало рассеянную оболочку, в которую была заключена её душа. Сложно было понять, смотрела ли она на саму себя, или на то, что окружало её. На нечто, что она поначалу приняла за комнату, погружённую в беспросветный мрак. Но из черноты начали выныривать серебристые очертания, не напоминающие ничего из того, что она знала. Или, может, ей лишь казалось, что это место ей незнакомо. Линии странно извивались, то исчезая, то снова возникая, очерчивая спутанные силуэты и что-то, похожее на тропинку, по которой она шла. Или, точнее, над которой она плыла; очень медленно и с большим трудом. Она не могла сказать, как долго продолжалось её путешествие. Она не сумела даже уловить момент, когда её тело пришло в движение.       Тут до слуха донёсся несвязный набор звуков. Словно несколько голосов, совершенно не похожих один на другой, пропели столь же несовместимые звуки. Каждый из них разный по регистру, по звучанию и по тону. Этот причудливый и даже неприятный аккорд сначала доносился совсем издалека, но по мере того, как очертания скользили мимо неё, пение становилось всё ближе.       И вот, она наступила на нить, что оказалась прямо у её ног, на тропинке. Голоса дрогнули совсем рядом, они доносились снизу. Это нить пела, при этом чуть подрагивая и размываясь. Она поспешно отступила назад, а потом протянула руку и ухватила «песню» за кончик. Тут же она почувствовала страшный жар, словно в руках у неё было раскалённое лезвие. Она попыталась выпустить нить из рук, но ничего не получилось. Нить накрепко приклеилась к пальцам и никак не хотела отстать. Ничего не оставалось, кроме как продолжать путь, снося боль и жар.       И она поплыла дальше, сжимая нить в руках. Та всё ещё продолжала свою песню, но теперь голоса пели по очереди. Хоть эта мелодия также не имела определённого ритма и чёткой структуры, она больше не казалась столь отталкивающей. Чем дальше она продвигалась, тем более ясной становилась песня. Кажется, что можно было даже различить отдельные слова и фразы.       Забавно... Она хорошо понимала значение этих слов, но не могла ни одно из них перевести на родной язык. Каждое из них отзывалось в её разуме некой эмоцией, ощущением, понятием. Это была весёлая песня, даже заводная. Она бы пустилась в пляс, если бы не эта боль: разъедающая, пульсирующая, обезнадёживающая...       Конец нити оставался всё дальше и дальше. В какой-то момент не видно было уже ни конца, ни края мелодии. Вместе с ними пропали и очертания, а окружение посветлело, приняв бледно-сиреневый оттенок. Нить к тому моменту раскалилась настолько, что она уже не чувствовала боли. Она лишь понимала, что страшно страдает, но невидимые пальцы больше не ощущали ни остроты, ни жара.       Вдали замаячила фигура. Поначалу ей показалось, что это облако, чуть более тёмное, чем её окружение. Но потом она поняла, что это может быть человек. И что нить, которую она сжимала, тянется от него. Она попыталась ускориться и, на удивление, у неё это получилось. Если до этого передвижение давалось ей с трудом, то теперь плыть стало в разы проще. Она почувствовала облегчение – настолько приятно было снова перенять контроль над своей волей.       Фигура всё приближалась и вскоре не осталось сомнений, что это человек. Точнее, что это очень похоже на человека.       Она остановилась прямо перед ним и тут же на неё накатила волна тревоги. Человек походил на статую, выполненную из тончайшего стекла. По его поверхности растекались рыжеватые пятна света, что, по видимому, исходил изнутри самой фигуры, ведь в этом месте не было ни солнца, ни луны, ни другого светила. Человек стоял на коленях, сведя лопатки и запрокинув голову. Руки он держал на весу, в попытках закрыть ими лицо, искажённое гримасой ужаса. Пустые провалы на месте глаз расширились, рот был слегка приоткрыт; чёрный, не окаймлённый губами. Тут нашёлся и другой конец нити – серебристая верёвочка тянулась из глазницы этого изваяния.       Несколько мгновений она глядела на человека и вслушивалась в песню, а потом потянула за нить. Вытащить её оказалось непросто – при каждом рывке она болезненно впивалась в пальцы. Голоса снова разладились и принялись истошно выть. Наконец, с громким щелчком, нить поддалась и она наконец увидела конец мелодии. Увидела её последние мгновения... Стоило нити покинуть стеклянный сосуд, как она тут же рассыпалась, а вместе с ней и человек.       Всё вокруг вновь почернело. Темнота стала ещё более густой, чем была раньше. Её начали прорезать оранжевые, красные и жёлтые пятна. На фоне этих пятен затанцевали синеватые тени и золотистые пылинки.       Она сама уменьшилась до невозможного – до размера этой мерцающей пыли. Потом её будто подхватила чья-то невидимая рука и понесла прямо сквозь пятна света. Она и не думала противиться. Пролетая через них, она каждый раз оказывалась на объятой пламенем улице. Мимо неё проносились люди, выглядящие точь в точь, как картонки, покрашенные в чёрный. Они кричали, но их вопли, казалось, доносились издалека. Кругом царили ужас и паника. Пахло гарью, трещало дерево и плавилось железо, тлела солома и всё, что от них осталось. Обрывки фраз задыхались под завалами, едкий дым разъедал последние крохи жизни. Но это всё не имело значения.       Она отчаянно протянула вперёд руки, исполосованные и обгоревшие. Протянула к единственному дому, к которому она неумолимо приближалась. Точнее к тому, что осталось от его крыши, его старых стен и его мутных окон; к обломкам, почерневшим и покрытым пеплом.       Среди них, на опрокинутом деревянном стуле сидела девушка. Она никак не замечала её и протянутых рук, не слышала, как она кричала её имя. И только когда она пронеслась над обломками, девушка устремила взгляд ввысь и вскинула руки. Их пальцы на секунду соприкоснулись, а потом невидимая сила понесла её дальше, в темноту.       Всё закрутилось, опора, в виде яростного порыва, исчезла, и она начала падать. По телу побежали мурашки. Ей захотелось закричать, но ничего не вышло. Этот хрупкий сосуд больше не слушался её.                                           «Она навсегда останется в тлеющем доме. Навсегда.»

***

      Ювало́н вскочила с подстилки, и тут же её затылок столкнулся со стеной. Девочка обхватила голову руками и застонала. Несколько секунд она покачивалась взад-вперёд, уткнувшись лбом в колени, – боль была настолько сильной, что почти полностью затмила все эмоции, оставшиеся после сна. Медленно выпрямившись и опустив руки на колени, Ювалон уставилась в другой конец комнаты.       Такого ей ещё не снилось... Ювалон вообще редко видела сны, но если уж ей приходилось сталкиваться с ними, те не несли в себе никакого особенного значения. Зачастую, их и вовсе невозможно было описать, ввиду несвязности и попросту абсурдности. Но этот сон, или даже кошмар, не походил на другие. Он ощущался таким... реальным, что ли. Запахи, звуки и осязание – всё было настоящим настолько, что нельзя было допустить и мысли, что это всего лишь игра воображения.       Ювалон опустила взгляд на свои ладони, поглядела на их тыльную сторону, на внутреннюю... и пришла к заключению, что с руками всё в порядке. Она вздохнула с облегчением и обвела взглядом свою крохотную спальню. Она опасалась вновь увидеть что-то странное в тенях, что бы указывало на то, что кошмар не закончился. Но нет – всё было как обычно: тесно и пусто. Только свеча на подоконнике медленно таяла. И, всё-таки, что-то было не так. Какое-то дурное предчувствие не отпускало её, вызывая неприятный холодок по всему телу. Или, может, дело было ночной прохладе...       Тут, из-за двери донеслись громкое бормотание, шаги и глухой стук. Ювалон напряглась. Только этого ей не хватало... Девочка торопливо поднялась с подстилки.       Судя по кромешной темноте за окном, до рассвета было ещё далеко. Чёрная полоса леса тянулась вдоль линии горизонта, похожая на тело гигантского змея, испещрённое острыми шипами. Ювалон прихватила с собой свечу и поспешно вышла из комнаты. Каждый её шаг сопровождался жалобным скрипом старых половиц. Переступив порог своей комнаты, Ювалон оказалась в кухне. В этой части дома царил полумрак, пахло деревом и в маленьком камине, звонко потрескивая, догорал огонь. А перед камином, едва ли не касаясь углей руками, сидела её старшая сестра...       Ювалон так и замерла, не отпустив ручку двери. Но оцепенение быстро прошло, когда Ку́лу с головой полезла в топку.       – Ты что?! – выкрикнула Ювалон, мгновенно оказавшись рядом с сестрой. Девочка поймала её за плечи и оттащила прочь. – Ты же обгоришь!       Кулу повалилась на пол, увлекая за собой Ювалон. Как только той удалось подняться, Ювалон помогла Кулу сесть и принялась внимательно рассматривать её лицо. Вроде бы, всё обошлось, и на смуглых щеках сестры остались лишь несколько серых пятен. Её руки тоже не пострадали, а просто испачкались в саже.       – Что ты, рехнулась? – дрожащим от волнения голосом спросила Ювалон. Она осторожно вытерла пятна с лица Кулу рукавом ночнушки.       Сестра ничего не ответила на вопрос. Впрочем, Ювалон и не ожидала другой реакции: девушка, похоже, даже не поняла, что произошло. С отсутствующим видом, она всё ещё не отрывала взгляда от камина, и пламя отражалось в её чёрных глазах, похожее на два одиноких огонька в бездонной пропасти. Огонь выхватывал из темноты лишь отдельные части её лица, от чего оно казалось ещё более худым. Бледные губы Кулу едва заметно шевелились – она бормотала что-то, но Ювалон не понимала ни слова.       Наконец, Кулу заговорила. Ювалон попыталась поднять сестру на ноги, но та упёрлась и вдруг выбросила вперёд руку. Конечно, она указывала на камин.       – Ну, что такое... Кулу, пойдём в спальню, – взмолилась Ювалон.       – Ли... ца, – ответила сестра, это слово далось ей с большим трудом, словно она впервые заговорила на своём языке. – Лица...       Ювалон нахмурились и обернулась, лишь для того, чтобы снова увидеть... ничего. Обычный камин: чуть перекошенный, выложенный из кирпича, весь в мелких трещинах. Ювалон время от времени замазывала их глиной. Никаких лиц и ничего даже отдалённо их напоминающего, она не увидела. Ожидаемо... Ювалон тяжело вздохнула и перевела взгляд на сестру.       – Там ничего нет, Кулу, и не может быть, – устало, с нотками раздражения в голосе, произнесла Ювалон. – Ты просто бредишь.       Но на Кулу в таком состоянии не действовали никакие уговоры, сколько бы здравого смысла в них не было. Ювалон поняла, что сестру надо сейчас же уложить, ни то она снова попытается себя кремировать... Ювалон подавила желание хорошенько встряхнуть сестру, обхватила Кулу за плечи и поймала её взгляд – так Ювалон всегда поступала, если сестру надо было в чём-то убедить. По какой-то непонятной причине, это обычно срабатывало. Несколько секунд сёстры просто смотрели друг-другу в глаза. Ювалон сконцентрировалась на том странном напряжении, которые возникло между ними.       – Пойдём, – произнесла она тихо, но твёрдо.       И Кулу повиновалась. Без единого звука она поднялась, и девушки медленно пошли в комнату. Спальня Кулу почти ничем не отличалась от спальни Ювалон. Здесь также не было ничего, кроме подстилки и покрывала. Единственным отличием было отсутствие в комнате окон. Ювалон в голову иногда приходила мысль, что оно, может, и к лучшему... Когда сестра улеглась, Ювалон пожелала ей спокойной ночи. Ответом ей послужила тишина и пустой взгляд, брошенный напоследок. Уже за дверью, Ювалон тяжело вздохнула. Она не стала возвращаться к себе – сна не было ни в одном глазу. Девочка уселась перед камином и уставилась в пол.       Теперь она уже не сможет не думать о том, что бы было, проснись она хоть немного позже. По спине всё ещё бегали мурашки, щёки горели и в горле стоял ком. Кажется, она злилась. Ювалон точно не могла отследить и понять свои эмоции: всё это произошло слишком быстро и закончилась до того, как она успела сориентироваться в своих чувствах. Наверное, ей не стоило ничему удивляться, учитывая то, что Кулу давно заглядывалась на всё, что горело. Только вот Ювалон и в голову не приходило, что дойдёт до... этого. Но раз уж всё так сложилось, то что ей теперь делать? Не топить? Да как же это, если по ночам воздух становился чуть ли не ледяной. Тем более, сейчас была осень и в дневное время от солнца не было никакого толку – в доме всё время было холодно. Наверное, тогда, ей стоит постелить здесь; что в её спальне, что в кухне пол одинаковый. Только мысль о том, чтобы спать под входной дверью, вызывала у Ювалон необоснованное чувство тревоги. Не хотелось ей, да и всё. Но делать было нечего. Пока эта опасная одержимость не отступит, сменившись на что-нибудь другое, Ювалон будет ночевать здесь.       Девочка вздохнула. Она уже привыкла к ночным похождениям сестры, которые обычно ограничивались бессвязным бормотанием, горестными завываниями и разговорами с собой. Раньше Ювалон выскакивала из комнаты, ходила за Кулу и пыталась говорить с ней. Теперь она едва ли реагировала на всё это. От уговоров не было никакого толку, зато потом Ювалон целый день клевала носом, воспринимая всё как сквозь туманную дымку... Благо, хуже становилось только по ночам. Днём Кулу обычно вела себя спокойно и иногда даже могла помочь с чем-то по дому. Если бы не остекленевший взгляд и то, что она всё время молчала, на все вопросы и просьбы отвечая лишь слабым движением головы, можно было бы подумать, что с Кулу всё совершенно нормально. Но, увы, это было не так.       Угли совсем остыли, небо озарила предрассветная синева. Очевидно, прошло уже порядком времени, а Ювалон этого даже не заметила. Когда с улицы потянуло утренней свежестью, она подтянула колени к груди и уставилась в просвет под входной дверью. Надо было пойти и привести себя в порядок. Сегодня её ждала поездка в город и ещё несколько изделий. Если повезёт, она закончит это вязание сегодня.       Ювалон поднялась с пола и отправилась к себе. Надо умыться, заплести косы, придумать что-нибудь на завтрак... А потом выйти, и снова показаться на свет.