Американский солдат во Второй Мировой войне

1.1. Вопрос восприятия Прежде, чем говорить о чём бы то ни было дальнейшем на эту тему, стоит выделить — и со всех сторон обдумать — один действительно существенный момент. Американские мальчики, которые родились в конце 1910-х и учились в школе в 1920-30х годах, знали «по определению», что современная им армия Соединённых Штатов комплектуется исключительно из добровольцев. «Так есть, и иначе быть не может»: потому что Соединённые Штаты это не замшелая Европа, это «страна свободных людей», которых государство может чем-либо манить, но принудить не может ни к чему. И мальчики знали также, что призыв в армию — то есть требование, чтобы человек оставил свои обычные занятия, подчинился непривычному для него жёсткому порядку и подвергал свою жизнь опасности ради единой общей цели, — за всю историю США объявлялся всего несколько раз, и объявление это означало, что наступил период, когда вся страна, а значит, и каждый её гражданин, находится в опасности. Однако упоминание каждого подобного случая должно было вызывать у подростков не беспокойство, а браваду и гордость: «ух, как мы им задали тогда!» Ведь впервые подобное происходило во время Войны за независимость, во второй раз во время Гражданской войны, и эти события уже давно стали восприниматься как «великое прошлое страны». С третьим призывом дело могло обстоять иначе: ведь он был объявлен в США во время Первой мировой. Мальчики и подростки на улицах наверняка встречали ветеранов, в том числе увечных, их собственные отцы могли быть в числе воевавших или даже погибших. И совсем не был исключён вопрос, почему и за что те сражались! Ведь территории самих Штатов этот конфликт никак не коснулся. Однако он был настолько жестоким, что целое поколение, которое участвовало в нём, подверглось неисцелимой психологической травме, стало называться «потерянным», и книги воспоминаний генералов, в которых был относительно выдержан «героический» тон, тонули в море мемуаров и художественной литературы, где война показывалась как нечто чудовищное, кровавое, людоедское и, главное, — в общем не имеющее смысла. Тем не менее, несмотря на потери, Америка ощущала себя в числе победителей: военное разорение не затронуло Штатов, поля битв лежали далеко, за океанами, а президента Вудро Вильсона половина глобуса воспринимала как того, кто добился итогового заключения мира (кто сомневается, почитайте новеллу Стефана Цвейга «Вильсон уступает»). К тому же вскоре в США шок от войны почти заслонило шоком от Великой Депрессии. И во время неё, можно предположить, вдвойне усилилось отношение к армии как к добровольческой организации: в период экономического спада, безработицы и всех прочих проблем армия была местом, где гарантированно кормили, одевали и платили. Оттого желающих поступить туда было очень много. Однако это была как бы просто обычная, пусть несколько своеобразная работа. О возможности новой мировой войны не хотел думать никто — «Больше никогда!», «Nevermore!» Значит, и возможности призыва больше не могло быть. Всё это говорится здесь, повторю ещё раз, для того, чтобы было как можно более понятно: сам факт призыва в 1940 году должен был восприниматься как чрезвычайная ситуация и даже больше — как «потрясение основ», как знак, что свет воистину «переворачивается с ног на голову». А изменение в 1940 году сугубо добровольного порядка поступления в армию было событием экстраординарным вдвойне — оттого что впервые за больше чем сто пятьдесят лет американской истории призыв объявлялся не после непосредственного начала какой-либо войны, но ДО неё, в пока ещё МИРНОЕ время.