Двинулся

Чонгук на тусовке со своими именитыми друзьями, впервые так пьет, так отвязно танцует, так бросается к бутылкам каждый раз, когда предложат. Чонгуку еще нет восемнадцати, но его ничто не останавливает: Хосок и Чимин подначивают повысить градус, музыка все больше давит на виски, прожектора, слепящие глаза, рассыпают искры под веками. Ему жарко, ему душно, у него едет голова и тело прошибает тремором. Намджун и Юнги играют в пив-понг, смеются с разодетыми девушками, приобнимают их за талию так, словно увлечены навсегда, словно они действительно останутся рядом с ними после рассвета, словно обещают любить. За ними Тэхен. Тоже с девчонкой, тоже держит ее, только по-хозяйски, откровенно, за обнаженные шортами бедра. Тэхен не скрывает своего горящего взгляда, не боится действительно пообещать: долго и счастливо, без измен, с букетами роз и прогулками по парку. Для Тэхена обещания значат примерно столько же, сколько для каждого человека назойливый рекламный звонок. Ничего. Тэхен смотрит пьяно, голодно, хватает ее белые кудри в ладонь, тянет к себе. Чонгук смотрит слишком трезво для того, чтобы выносить щемящее сердце. Чтобы терпеть раны, искусно высеченные на ребрах, на легких, на горле. Он задыхается, обнимает бутылку виски, глотает, глотает, глотает. Не может остановиться. Чонгук не отрывается от Тэхена, прижимающего блондинку к заляпанному пивом дивану, рвет открытым ртом воздух, сталкивается с веселящимся Хосоком и его выбеленная равнодушием маска дает трещину. Сначала маленькую, незаметную, как все его скрытые взгляды, как все его мимолетные касания, как все его внезапные звонки по ночам. Но трещина расползается, пока не превращается в сетку розовых осколков, впивающихся в щеки и глаза, заволоченные пьяным блеском и слезами. Он пытается танцевать так же развязно, дико и ритмично, но сбивается каждый раз. Он пытается выпить еще, но болезненная тошнота скрутила желудок. Он пытается представить на месте девчонки с белыми сожженными волосами себя. Он ломается. Весь. Тэхен не заметит, как Чонгук, спотыкаясь, убегает с тусовки именитых друзей. Тэхен не замечает ничего, кроме раскрашенных помадой сухих губ, кроме удушающего цветочного запаха, кроме жестких волос. Тэхен ведь уже перемахнул за двадцать четыре, перепробовал все, что только можно попробовать в этом возрасте, Тэхена пускают в клубы и продают сигареты без паспорта, Тэхен уже сменил две машины, потому что каждый раз обещает не садиться пьяным за руль, Тэхен не меняет только красную кепку, затертую и прокуренную. Тэхен с такими, как Чонгук, не тусуется. У него взрослые интересы, каждая пятница для него — очередная вписка, каждая проходящая мимо девчонка — одноразовый билет на ночь. Только Чонгук все еще по-детски наивный. Так хотел быть взрослым, выкурил с друзьями первую сигарету, которую Тэхен грубо вырвал из рук и растоптал, выпил первую бутылку водки и проснулся в ванной, накрытый теплым одеялом, запечатлевшим в себе тэхенов табак, сидел на краю крыши, рискуя молодостью и будущим, получая длинную и жестокую нотацию от Тэхена. Он так хотел быть взрослым, хотел протестовать, хотел жить на полную катушку и перечить родителям. Но для Тэхена он оставался только семнадцатилетним ребенком, «малым», скромным мальчишкой, на самом деле пекущимся за школьные оценки и падающие звезды — вдруг им страшно падать, вдруг они боятся гаснуть. Чонгук хотел быть взрослым для него. Он старался с каждым разом все изощреннее, напрашивался на подзатыльники, на грубый шлепок по ладоням, тянущимся за сигаретой, на острый, прошивающий недовольством взгляд, когда хотел в очередной раз напиться. Но Чонгук все еще семнадцатилетний, все еще по-детски наивный, все еще пытается отдышаться в подъезде пошарпанной пятиэтажки, все еще унимает колотящееся с болью сердце. Открытое окно бьет ледяным ветром в лицо, раскрасневшееся и пестрящее бегущими вниз слезами. Он не плачет, он смиряется. У него не белые жесткие волосы, у него не пухлые красные от помады губы, он не носит коротких шорт. Он не блондинка. Он не девчонка, которых так любит Тэхен. Он обычный мальчишка, дрожащий от холода, от душащего кома в горле, от переизбытка алкоголя, от пустоты. В подъезде музыка такая же громкая, пахнет горькостью и сыростью потолка, подоконник грязный, пыльный, но Чонгук не брезгует, опирается на него руками, высовываясь в открытую форточку. Он нуждается в этих колючих иголках ветра, ему нужно протрезветь. Ему невыносимо. Кости ломает изнутри с каждым вздохом, в мыслях искрит, по спине скребет тоска. Чонгук так старался быть обычным. Так старался не смотреть с таким же откровением, с каким Тэхен сжимал ее бедра. Старался не задерживать руки на его плече слишком долго, старался не цепляться за толстовку Тэхена слишком отчаянно, когда он одалживал ее на ночь из-за вечно ледяных пальцев Чонгука. Нос прошибает резкой терпкостью табака. У Чонгука подкашиваются ноги. Он выучил каждый горький виток наизусть, каждое серое кольцо, растворяющееся в сизом небе, каждый пряный тон. Чонгук не смеет обернуться, пытается собраться, тянет уголки губ в искусственной улыбке. — Ты не с ней? — Само собой вырывается. Чонгук проклинает свой пьяный язык, мечтает, чтобы бетонные плиты под ним разошлись и погребли его в темном подвале этой пятижтажной коробки. Ему не нужно задавать такие вопросы, он знает ответ, он знает, что Тэхен с ней. На этот вечер, на эту ночь, на ближайшие пару часов, на ближайшую вечность, которая шипастым кольцом сжимается вокруг легких Чонгука и режет насквозь. — Нет, — коротко, сухо, холодно. Как каждый взгляд Тэхена, как каждая его нотация, как каждая его сигарета, как каждый его прожженный в забытие день. Тэхен встает сбоку, почти рядом, почти близко, но так далеко, за миллиарды световых лет — до него не дотянуться. Ни взглядом, ни рукой, ни сердцем. Тэхен дальше, чем самая крошечная звезда, мерцающая над небесами, Тэхен такой же недостижимый, как палящее солнце: захочешь подступиться, как тебя до тла, до безжизненного пепла, до углей. — Ты не с ними? — Тэхен любит не только одноразовые билеты и бессчетные вписки. Тэхен любит стрелять. В ребра, в висок, в сердце. Тэхен спрашивает про друзей, но почему-то у Чонгука весь мир вдруг вертится, а жар мешается с пьяной тошнотой. — Нет, — Чонгук пытается отодвинуться, пытается сделать шаг в сторону, но его конверсы вросли в бетон, приклеились намертво. Он задыхается сильнее, тянет глубже дым сигареты, надеясь успокоиться, но адреналин хлещет по щекам и плечам пунцовой краской. Слезы застывают сверкающим узором на щеках, но взгляд мутнеет пуще, его стелет безумие, градус. Тишина становится бесконечной, вязкой, ощутимой. Она ложится грузом на тело, давит на макушку, тянет за волосы к земле. Чонгук хочет убежать. Прямо сейчас. Скрыться от пытливого взгляда Тэхена, от его запаха, от его хрипотцы в голосе, от его теплой толстовки, от его музыки дыхания. Чонгук свой взгляд скрывал всегда. Тэхен так не умеет. Но у Чонгука научился. Сейчас он не может вернуть привычную пошлость и надзирательность своим глазам. Он пьян. Больше, чем Чонгук. Он почти не пил, а сигарета пятая по счету, но первая в этом сыром пошарпанном подъезде. — Не с ней, Чонгук, — Тэхен никогда не повторяет. Никогда. Он говорит иначе, так же грубо, резко, размазанно. Тэхен всегда дает обещания, но впервые — исполняет. Впервые скрывает то, как смотрит, впервые ладони прячет в карманах, чтобы не дотянуться до недостижимого, вторую сигарету раскуривает, продлевая паузу времени, растягивая бесконечную вечность. Голова у него не кружится, но мысли по кругу, по кольцу, по колесу, вокруг распахнутого окна, вокруг волос черных и шелковых, вокруг глаз темных пьяных, вокруг волнения об оценках и падающих звездах — а вдруг ему больно, когда они падают и гаснут? Ни Хосок, ни Чимин, ни Намджун, ни Юнги — никто не узнает о том, что обещания Тэхен не дает только Чонгуку, что толстовку его носил только он, что безлимитные одноразовые билеты променял на одну минуту и две сигареты в старом подъезде пятиэтажной коробки. Ветер кружит над ними снегом табачный пепел, тлеющие снежинки ложатся на волосы Чонгука, еще горящие — вылетают в форточку и вальсом исчещают в темном небе. — Я, как все, — Чонгук совершенно очевиден. Совершенно изломан и затерт незаживающими ранами на рёбрах. Потерян среди серых домов, среди рядов гаражей, среди высоких тополей, рассыпающих пух по траве, среди витков горького дыма, среди выученного наизусть запаха, среди холодных взглядов и резкости нравоучений. Когда-то он мог поверить в сушествование фей и монстра под кроватью, а сейчас смог лишь в это. Он обычный. Он такой же блеклый, как тонкий ларек, где Тэхён покупает пиво, такой же пустой, как заброшенная школа на окраине города, такой же скучный, как пустырь на заднем дворе. — Да, только… — Их разговор такой же скомканный, как каждая встреча, как каждая тусовка, как каждый вечер пятницы. Чонгук знает, что Тэхён поймет. Тэхен знает, что Чонгук не «только», и вовсе не «да». А только «нет». Порыв уносит пепел с мягких волос Чонгука, как каждое их мгновение, как бегущий куда-то июль, как ускользающие года. Уносит все, кроме желания жить и дышать, дышать, дышать. Чонгук такой: утекающий с прохладным летом, улетающий клином вслед за яркостью будущего, взмывающий к поднебесью ради одного шанса дотянуться до недостижимого. Но бесконечный в своей искре, в надежде на свет, в цветах, распускающихся в каждом взгляде, в грозе, взъерошивающей гневом шелковые волосы, в мириаде смеха и улыбок. Чонгук мог бы слиться с каждой августовской ночью, с серебряным лучом Луны, со звонкой трелью уличной гитары, с шелестом изумрудных деревьев, с книжной страницей самого неразгаданного фолианта. — Тэхен, — Чонгук не просит продолжить ответ, не просит ничего вообще, но умоляет. Отшатывается назад, выныривая из холода улицы, делает шаг не в сторону, а навстречу. Так мотылек последний раз вздрагивает крыльями прежде, чем сгореть и рухнуть вниз. Чонгук смотрит. Пестро, сломанно, больно, дико, по-детски наивно, но по-взрослому сильно. И голова гудеть перестает, только щемит в груди сильнее, только тремором руки изводит, только земля перестает держать, гравитацию стирает, а подоконник ненадежной опорой скользит в руках. Тэхен смотрит тоже. Пьяно без бутылки, жадно без потерь. Тэхен не просит Чонгука продолжить. Он понимает все. Знает. Знает долго, неоспоримо, отрицаемо, с поражением. Сигарета огоньком парит вниз, на бетонные плиты, Тэхен вдруг становится ближе, оглушает одним простым «досягаем». Так комета быстрее света пикирует к планете, расшибая ее на части. Он становится не крошечной звездой, а летящим к Земле солнцем, неизбежно выжигающим своим теплом и присутствием. Никто не узнает о том, что сейчас приходит конец мира, свершается каждое предсказание дешевой ведьмы, обрушивается массовый катаклизм. Пропасть взрослого Тэхена и мальчишки Чонгука сжимается до раскола краев, когда спрятанные ладони Тэхена жаром звезд падают на блестящие млечными путями щеки Чонука. Не нужны слова. Не нужен мир. Не нужен этот ледяной ветер, не нужен этот подъезд, не нужна давящая музыка. Не нужно видеть, как дверь распахивается и к перилам клеится блондинка, когда-то давно и далеко вжатая в диван. Тэхен давал ей обещания. Тэхен исполнил. С Чонгуком. Когда потянул его к себе, когда окутал бархатным дымом, когда выдохнул в унисон, когда навис неоспоримо, без сомнений, когда скрывать взгляд перестал. Когда вцепился в его губы, так резко, так прокуренно, так громко. Меркнут последние басы, теряется возмущение обескураженной девчонки. Чонгук весь по швам трещит, рассыпается в крепких руках, целует Тэхена с жаждой, с растворяющимся в собственничестве смущением, так смазанно и мокро, так откровенно для всей вселенной. Самая страшная тайна всплывает, светится ярче полярной звезды. Чонгук, как все, только двинулся на нем слишком сильно. Тэхен не отпускает Чонгука ни на секунду, ни на одну вечность, губы в губы дышит, каждым вдохом не обещает — просит обещать. Просит вот так всегда: пятиэтажная коробка, чистое небо, половинка сердца на двоих, нож общий и рана одна длинная, связывающая острой нитью две души. К стене Чонгука тащит, больше не сдерживая своей космической тоски: жмется к нему, целует глубоко, ладони обжигает бледной кожей, так похожей на серебряный луч луны. Тэхен руками лезет развязно под худи Чонгука, магнитом притягивается пальцами к ребрам, притираясь к нему всем телом, всей душой, всеми мыслями. Тэхен не замечает ничего, кроме каждого рваного вздоха Чонгука. Никогда не замечал. Тэхен, как все, только двинулся на нем слишком сильно.