April is running wild

Темнота в кабинете ложилась липкой пеленой. Ночь стояла глубокая, тяжёлая — даже свет фонарей за окном казался тусклым, будто боялся тревожить покой этого места. Комната, в которой они сидели, была наполнена странной тишиной: не пустой — напряжённой. Как воздух перед грозой. Две чашки чая. Два человека. Эрвин и Леви. И ни души вокруг. Было в этом моменте что-то неправильное. Интимное. Слишком личное для пустого кабинета. Почему они не встретились у него дома? Почему Леви позвал его именно сюда — и именно сейчас? Слишком много вопросов, и ни одного ответа. Аккерман молчал, будто намеренно затягивая начало разговора. Его губы неторопливо касались чашки. Он пил чай маленькими глотками, почти по-церемониальному. Эрвина это раздражало. Он ненавидел ждать. — Знаешь, Эрвин… — начал Леви, не поднимая взгляда. — Я давно понял, что мы с тобой похожи. Блондин вопросительно приподнял бровь. Ни улыбки, ни эмоций на лице собеседника — лишь ровный голос и пустой взгляд в чашку. — Мы с тобой идём к одним и тем же целям. Просто ты этого ещё не видишь. Эрвин нахмурился. — Что ты имеешь в виду? — он откинулся на спинку стула, пытаясь расслышать подвох. — К чему ты клонишь, Леви? Тот поставил чашку на стол. Пустую. Молчание. Затем — почти не дыша: — Эрвин Смит… на что ты готов пойти ради меня? Фраза прозвучала тихо, но ударила, как выстрел. Эрвин не сразу понял, что ему задали вопрос. На что он готов?.. Что это за постановка? — Мы ведь друзья, — медленно ответил он, чувствуя, как внутри поднимается тревога. — И ты знаешь: ради тебя я готов на многое. Даже… на слишком многое. — Он выдавил из себя короткую, напряжённую улыбку. Это не было признанием. Ни у него, ни у Леви не было чувств друг к другу. Просто… старая дружба. Проверенная временем. Или он ошибался? — Ты ведь знаешь, я — классный руководитель Эрена Егера, — внезапно сказал Леви. — Способный, но дикий. Не умеет сидеть на месте. Эрвин нахмурился. Слишком резкий переход. Слишком странный. — Леви, ты... — Не перебивай. Его голос прозвучал резко, с такой силой, что Эрвин осёкся. — Его друг — Армин. Мне он не интересен. А вот тебе, как я понимаю, интересен. — Леви наконец поднял глаза. — Они ведь особенные, да? Ни семьи, ни опеки. Никому не нужны. Дети без корней. Эрвин сглотнул. Горло пересохло. Он действительно часто задумывался о судьбе Армина. Мальчик напоминал ему самого себя в юности — такой же потерянный, умный, слишком взрослый для своего возраста. — В них что-то есть, — продолжал Леви. — Грязь. Жестокие взгляды. Слова, в которых больше яда, чем жизни. Их нужно... отмыть. Их нужно украсть, — проговорил он почти ласково. Эрвин вздрогнул. — Что? — переспросил он, не веря в услышанное. — Ты... предлагаешь похитить детей? В его голосе прозвучала нервная усмешка. Глупость какая. Что за больной розыгрыш? Но Леви не шутил. Он смотрел прямо на него — и его взгляд был пустым. — Мы запрем их. На кухне, в подвале — неважно. Посадим на цепь. Завяжем руки. Я хочу сломать Эрена. Вырвать из него всё человеческое. Воспитать заново. Если ты понимаешь, о чём я. Эрвин смотрел на него, как на сумасшедшего. Потому что… Леви сейчас и был сумасшедшим. — Это... дети, Леви. Ты не сможешь на такое пойти. И я — тем более. — Его голос дрожал, несмотря на попытку сохранить самообладание. — Если ты всерьёз об этом думаешь… дорога у тебя одна: психиатрическая больница. Или тюрьма. Ты сам не свой. Ты... Он запнулся. Ты одичал, Леви. И мысли твои тоже. — Твои слова ничего не значат, — отрезал Аккерман. — Я ведь сказал: мне плевать на последствия. Я просто хочу этого. Он поднялся. Подошёл к окну. На мгновение задержался у стекла, будто прощаясь с этим миром, где всё ещё было правильно. А потом ушёл. Эрвин остался один. Он так и не сказал ничего в ответ. Это была небольшая предыстория, к происходящему в наше время Сейчас, сидя на холодном полу, с завязанными глазами и руками, Эрен едва мог вспомнить, как всё началось. Его тело дрожало — не от холода, нет. От бессилия. От страха. От неизвестности. Он возвращался с тренировки домой — всё как всегда. Пустынная улица, знакомая до боли, по которой он ходил уже почти два года. Было около десять вечера, тишина, свежий воздух, тусклые фонари. Он даже подумать не мог, что этот привычный маршрут вдруг станет последним, который он пройдёт на своих ногах. Кто-то подошёл со спины. Он даже не успел развернуться — глухой удар по голове, звон в ушах, а затем… только темнота. Сейчас эта темнота всё ещё была с ним — плотная, липкая, вязкая. Она жила в его голове. В звуке капающей воды. В холодном металле цепи, прикреплённой к его ноге. В давящем жжении затылка, на котором он чувствовал корку засохшей крови. Он не мог потрогать рану — руки были связаны. Как и глаза — до этой секунды. Скрипнула дверь. Звук, от которого сердце застучало громче, чем прежде. Тяжёлые шаги. Ритмичные, уверенные. Он не дышал. Пытался услышать больше, чем слышно. И вдруг — резкое движение. Кто-то схватил его за подбородок и грубо поднял лицо вверх. Эрен напрягся всем телом, губы задрожали. — Ох, ты выглядишь напуганным. Голос. До жути знакомый. Бездушный. Ровный. Как у человека, который никогда не поднимает интонации — потому что всё давно для него не имеет значения. Эрен знал этот голос. Знал очень хорошо. Но не мог поверить, что сейчас слышит его именно здесь. Повязка с глаз соскользнула. Он моргнул от резкого света, с трудом фокусируясь. И замер. Перед ним стоял Леви Аккерман. Его учитель литературы. Человек, которому он доверял. Человек, который смотрел на него так, словно смотрит на вещь. Эрен метнулся взглядом по сторонам. Они были в подвале — это было очевидно. Но этот подвал не был случайным: он был подготовлен. Туалет, раковина, койка с постелью, тумба. Даже лампочка — тусклая, пыльная, единственный источник света. Это место было готово. — Ч-чт... Что я здесь делаю? — прохрипел он, пытаясь держаться. Но голос дрогнул. Слишком много ужаса копилось внутри. Слишком много вопросов, и ни одного ответа. — Что ты здесь делаешь?.. — Леви прошёлся по комнате, как будто осматривая выставку. — Мне стоило бы объясниться. Признаю, повёл себя грубо. Считай, что ты здесь на перевоспитании. Слова ударили в грудь, как нож. Перевоспитание? Что за чёрт? — Возможно, позже я отвечу на твои вопросы. Но сначала — одно из правил. — Он подошёл ближе. — Если будешь послушным — получишь еду. Если нет — вода. Только вода. Договорились? Он положил руку на плечо Эрена. Тот тут же рванулся, пытаясь сбросить её. — Я не собираюсь играть по твоим правилам! Развяжи меня! — крикнул Эрен, и голос эхом отразился от бетонных стен. — Ты же знаешь, что тебе не поздоровится, когда полиция найдёт меня! Люди узнают! Тебя посадят! Он кричал — не потому, что верил. А потому что должен был верить. Леви усмехнулся. Его лицо исказилось в нечто... почти игривое. — Какой темперамент... Ты идеален, Эрен. У тебя нет родителей. Нет опекунов. Только сводный брат и сестра. И что они сделают? Никто не будет тебя искать, сладкий, — последнее слово он выдохнул с приторной, нарочито нежной интонацией, от которой у Эрена свело желудок. Он снова дотронулся до него. На этот раз — до щеки. Омерзительно мягко. — Тебе стоит поспать. Эрен не успел даже возразить. Леви резко схватил его за затылок. Что-то влажное, пропитанное химией, прижалось к его лицу. Резкий, удушающий запах. Эрен начал мычать, извиваться, мотать головой, но бесполезно. Связанные руки, прикованная нога — он был игр ушкой. Он ничего не мог сделать. И вот — глаза потемнели. Сознание покинуло его, утягивая в мрак. Во тьму, из которой он, возможно, уже не выберется.