чтобы реальность стала бы вдруг ненадобна

      Кровь брызжет фонтаном и рассыпается фейерверком, тлеющими искрами оседает вокруг. Раненный в подбородок по инерции прикрывает место удара — багровый ручей, накрытый ладонями, никуда не исчезает; стремительно струится дальше, под рукава.       Новоявленный убийца, оттиснутый в сторону в ходе ожесточённой драки, смотрит неверяще: и на столовый прибор, в одно мгновение ставший холодным оружием, и на собственные перепачканные руки. Но заминку ему не прощают. Водоворот из тел, рук, ног — его утягивают вслед, с головой и без шанса на промедление.       Бездыханный, охладевающий Танос кажется до странного чужим на фоне зеленоватой плитки — лишний элемент в интерьере, возникший тут по воле случая. Неестественный и всеми забытый.       Однако в его пространство вторгаются бесцеремонно, с напором разрезая мешающую проходу толпу. Оказываясь один на один и сжимая впалые щёки пальцами — для каждого живого прикосновение отозвалось бы побелением кожи, холодом от колец.       — Эй-эй... Ты чего?       Вполне закономерное отсутствие ответа ложится на плечи тяжким грузом, напряжением по позвонкам отзывается. Придавливает ниже: к грудной клетке, лишь бы заветные отстуки сердца уловить. Поднимающееся по внутренностям нечто объёмное и пугающее — кажется, паникой зовущееся — застревает в горле, сопровождается попытками глотнуть воздух, урвать хоть клочок. В перерыве между ними не успевает вклиниться звучащее на грани отчаяния, моляще-требовательное «очнись».       Потому что следом очнулся сам Нам Гю.       В тенях и одеяле запутавшийся, в мурашках, по-противному липнущих. Сердце, неистово колотящееся, отдавалось где-то под рёбрами, наверное, стремясь раздробить их, наружу вывалиться. Сбежать от пережитого и текущих последствий.       Комок из покрывала вперемешку с завернутой в него фигурой оказался у края кровати сразу после того, как получилось осознать приснившееся и выровнять дыхание. Конечное облегчение накрыло при виде главного героя сна.       Танос мерно посапывал. Скрючившись в совершенно неудобную позу и откинув голову на подушку, обнажал горло с задранным вверх подбородком — заодно уверяя наблюдателя в отсутствии увечий. Перевесившийся через балку Нам Гю поджал губы, прикрывая глаза, не сумев позволить себе больше, чем один-единственный взгляд.       По крайней мере, ему этого хватит — на данный момент хватит.       Последующие попытки задремать давались тяжко: не радовала перспектива возвращения к кошмару, что по частицам собран был из самых глубин подсознания, страхов потаённых, похоронённых в угоду показательному безразличию и лично обрубленной нити привязанности.       Такими темпами уснуть удалось нескоро. И пусть на этот раз ментальное спокойствие восстановилось исчезновением сновидений, он ворочался беспокойно — с мерзким осадком и неясным предчувствием.

***

      Похожее беспокойство проявил Танос на утро. До принятия вещества его движения были прошиты едва осязаемой нервозностью, но Нам Гю, без спроса приземлившись на чужую постель, заметил это вполне явно. Возможно, потому что в этом они идентичны; отчасти — из-за знания о привычках первого, полученного в кратчайшие сроки.       О ночном происшествии он не обмолвился ни словом, ни жестом. Разве что приклеенными к одной точке глазами, постепенно пустеющими, связь с реальностью теряющими.       — Чё-то не так? — для убедительного привлечения внимания Су Бон пощёлкал пальцами перед лицом.       Сбросивший наваждение Нам чуть дёрнулся, пару раз отрицательно качнул головой. Мимолётно залип на мельтешащие разноцветные ногти, сменяющие друг друга; на блики, рассыпающиеся по камням бесконечности.       Всё так.       Всё так, как положено.       Всё так, пока они оба живы.       Ответ вроде как удовлетворил Су Бона: пожав плечами, он протянул сулящую эйфорию таблетку, которую с благодарностью принял сидящий рядом; другую отправил себе в рот.       Вот теперь они готовы к игре, какой бы она ни была.       И хотя по пути в игровую зону между ними сохранялась тишина, Нам Гю становилось толику проще: от служащих чётким ориентиром безобразно-фиолетовых волос; от распрямившихся сильных плеч спереди — символ авторитетности, немое «я-ничего-не-боюсь»; от того, как их обладатель позволял опираться на себя, чем Нам Гю вовсе не пренебрегал. В точке соприкосновения, где кончики пальцев цеплялись за ключицы, уверенностью делился один со вторым.       Тёмно-серые ступени, казавшиеся особенно яркими, даже не плыли под ногами, были легко преодолимы. И тогда всё представлялось таким же: незримое будущее, выпавшее на их долю испытание — будто в самом деле ожидала детская игра, а не сражение, ценой которому жизнь.       Представлялось до тех пор, пока они не оказались по разные стороны.

***

      Ещё недавно внешне невозмутимый, опасно-вызывающе проверяющий лезвие на остроту Нам Гю теряет весь свой запал, стоит Таносу очутиться поблизости после объявления правил и распоряжения о свободном времени.       Он весь как-то разом сжался, ссутулившись, выглядя по-обманчивому уязвлённым. Облизывая пересохшие губы и без толку сжимая рукоятку обретённого ножа, порываясь вымолвить хоть слово — и пусть из их пары вооружён Нам Гю, беспомощным ощущал себя именно он.       Пришпиленная булавкой бабочка: ни вспорхнуть на свободу, ни встретить погибель.       Су Бон в этой ситуации вообще не выручал. Не отходил ни на шаг, но и не порывался начать диалог. Смотрел изучающе, но и поощряюще одновременно. Придумал развлечение, всецело передавая право хода.       — Ты... — собравшись с мыслями наконец, сглотнув напряжённо; сипло, но набираясь твёрдости с каждым словом. — Ты хочешь поменяться?       — Нет.       — Нет?..       — Nope, absolutely.       Танос только этого, похоже, и хотел: ошарашить отказом, вводя в ступор, чтобы затем нагло растянуть ухмылку по лицу.       Нам Гю думает, что над ним издеваются.       Су Бон думает, что Нам Гю мило хмурится.       — Погоди, как это? — недоумевать последний не перестал. Мыслительный процесс отягощался воздействием препарата, но к какой-никакой логической цепочке он пришёл. — А-а... Найдём кого-то другого из красной команды и заставим поменяться с тобой?       Снова мимо.       Собеседник даже не обернулся в поисках подходящей кандидатуры. Зато Нам Гю, стоящий лицом к остальной половине зала, деловито принялся выискивать жертву, на цыпочки привстав, шею вытягивая. В поле зрения попал Мин Су — мелкий поганец, предсказуемо придавленный женским каблуком, передавал снаряжение охотника Сэ Ми. Некоторые из группы Ки Хуна, не согласные с выпавшей им ролью, рыскали по помещению, озираясь да счастливый билет на выживание выслеживая. Таких предприимчивых развелось немало; несоразмерно принадлежащим красному цвету.       Нам Гю заключил, что шанс у них есть.       А потом взгляд переключился на того, ради кого все хлопоты были, и шанс сгорел.       Тот похож был на ребёнка, заполучившего самую желанную сладость в руки: это читалось по лишённому сомнений лицу, чистому и разглаженному, не считая складок у уголков рта. Читалось по сияющим глазам — и поверх эффекта от наркотика наслаивалось нечто иное, более будоражащее.       Нам Гю о причинах не догадывался, но глазам этим, шальным и блядским, доверял.       И раз его предложения были отвергнуты, из-за чего-то совершенно немыслимого, оставалось заключительное, беспроигрышное.       — Я тебя защищу. — слова вылиты из стали, внутренним огнём закалены; без сучка без задоринки отшлифованы и вылетают — не из горла, с глубин души — налегке, как само собой разумеющееся.       Странно слышать это от того, кто периодически сотрясается от страха и не может защитить даже себя. Однако Су Бон, проникнувшись обещанием словно торжественной клятвой, кивает излишне серьёзно.       Су Бон ни капли не сомневается.       — Станцуем на костях наших врагов, да? — откровенно нелепое; перед смертью не надышишься, и любой способ успокоения покажется имеющим право на существование.       — I will lead, — Танос славливается с ходу. Они, переглянувшись, хмыкают в унисон.       И как только последние секунды отсчёта кончаются, а он вальяжно проходит в ворота, в его голове заклинивает одно. «Защищу». Произнесённое ровным, безрассудно уверенным в искренности смысла тоном, оно застревает на репите заезженной пластинкой. Слово отскакивает от стенок разума, звуковой волной того самого тягуче-сладкого голоса пронзая воспалённый мозг насквозь.       «За-щи-щу».

***

      «На-пра-во».       Единственное указание, кинутое напоследок; ориентир в незнакомом пространстве, почти что священный знак, которому повинуешься беспрекословно.       «Направо» — потому что «ищи меня по зову сердца», в открытую насмешливое и неутешительное, Нама не устроило.       Он, быть может, и нашёл бы. Но никаких гарантий, что не опоздал бы.       Среди бесчисленных звёзд на потолке путеводной не обнаруживалось: брести приходилось по наитию, по мелкой подсказке, определяющей направление, но не дающей точных данных. Ищейка, брошенная на произвол судьбы.       Вообще-то Нам Гю мог наплевать на их договорённость. Вообще-то Нам Гю вполне самостоятелен и справился бы без чьей-либо поддержки — к тому же, без такой посредственной, порой на нервы действующей до скрежета зубов. Вообще-то Нам Гю стоило развернуться в противоположную сторону. И позже, возможно, получилось бы не натолкнуться на труп некогда живого игрока под номером 230.       Вместо этого он, преисполненный важностью и чувством собственного достоинства, отчего-то навеселе, пружинящим шагом продвигался вперёд. И любые мелькавшие на периферии силуэты были проигнорированы им — во благо высшей цели, исполнению величайшего предназначения.       Преследовать игроков голубой команды?       Одного конкретного.       Защищает ведь.       Думать о существенном не хотелось абсолютно. О вероятности того, что их шаткий план удастся воплотить, — также. От всего вороха мыслей Нам Гю отмахивался как от назойливых мошек. На замену приходила пустота. И надежда: слабая и слепая, постыдная, но неподдельная.       Коридоры, сливающиеся в один бесконечный, и ступени — на этот раз получилось споткнуться о них, проклиная впоследствии, — всё мутнело однообразием, накидывая поверх зрения фильтр туманности.       Пока мир не окрасился фиолетом. Нахально бросающимся в глаза, под веки; идущим пятнами в калейдоскопе и примагничивающим. Зовущим. Нам Гю, не моргая, боясь упустить, к зову прислушался.       Затормозив у угла, куда носитель фиолета завернул, всё-таки шагнул вперёд. В прятках между ними он вышел бы победителем: скрываться Танос нисколько не умел.       Тот, верно, и не пробовал: расхаживал таким же непринуждённым образом, каков присущ человеку, считающим себя королём положения. Отринув мирское, возвысился над всеми, кто сбегал сейчас из адского места, из рук палачей. То ли чокнутый, то ли блаженный.       Нам Гю небезосновательно склонялся к тому, что объёбанный в ноль.       Допускал и факт наличия второй таблетки в крови Таноса. Неужто в одиночестве заскучал?       Мотнув головой и отбрасывая рассуждения, сорвался к фигуре впереди, сравниваясь, сталкиваясь. Схватившись за руки и повертев, осматривая на целостность. Удостоверяясь в невредимости. Коротко выдыхая.       Су Бон всё это время стоял смирно и лыбился совершенно по-дебильному — желание вмазать ему возникало хотя бы поэтому. Встрече их не удивлялся. И Нам Гю понял: он знал. Знал, убеждён был свято в том, кто его найдёт.       Расслабленность из субоновского поведения никуда не исчезла — напротив, её прибавилось сполна, и он, развалившись, прислонился к стене позади.       Расслабляла его донельзя пассивная позиция.       Он же в руки давался.       Проверял. Вызов кидал. «Защитишь?».       Богом поклялся бы, что защитит.       Выслужится, внимание на себя обратит, значимость докажет — прежде всего доверие Таноса оправдает, благосклонно проявленное к нему. Отплатит той же монетой, что и покровительствующий ранее.       Дёрнув его за рукав нетерпеливо и не вынося никаких возражений — о них, впрочем, речи и не было, — Нам Гю поволок несопротивляющегося спутника дальше, справедливо рассудив, что надолго оставаться здесь нельзя; направляясь в гущу событий.       Теперь оба шли под руку с другим человеком. В обстоятельствах происходящего не столько вселяло спокойствие, сколько добавляло веса ответственности — одному из них, ещё не сумевшему отчётливо осознать это. Второй, очевидно, действительность на хую вертел, витая в облаках.       Остановившись у перепутья, они замерли: вернее, замер Нам Гю. Танос же, безвольный, оказался втиснут между ним и стеной, пока тот высовывался из-за угла, проверяя участки на наличие людей. Зрение подвело, в отличие от слуха. Звук закрывшейся двери раздался совсем поблизости. Хищником, почуявшим добычу, Нам Гю рванул туда.       Су Бона он оставил настороже снаружи. Сам залетел в комнату, подогреваемый азартом, жаждой. Загнанная в угол, подобно мыши, немолодая женщина усилий к побегу не прилагала. Зато молила о пощаде, спешно и неразборчиво, заикаясь; свела ладони вместе, сотрясая ими. Тем приятнее было лишать жизни её, немощную и не способную дать отпор.       Комментировать Су Бон не стал. Но радужки, отражавшие вышедшего из пряток победителя, говорили громче всяких слов: чистой воды восторг мешался с довольством от услышанного, омывал восхвалением и выносил на вершину триумфа. Осмысление выигрыша настигло не после фразы «игрок 124 победил» — оно настигло при взгляде в глаза напротив.       Следующее убийство обошлось бóльшими стараниями. Оно было не обязательством, не применением самообороны. Оно демонстративно-хвалебное, власть утверждающее. На потеху зрителю, за одобрением его.       Крупное тело сбило с ног, придавливая всей массой к полу. Нам Гю такое категорически не выносил: налегая и отпихивая, оказывал посильное сопротивление, в конце концов меняясь с соперником позициями. И всё равно секундное осязание преимущества ускользнуло в чужие руки, когда они в удушающей хватке сомкнулись на шее.       Опережая закатывание глаз и потерю сознания, спасением явился союзник. Не сразу угнавшийся за Нам Гю, что в несколько прыжков достиг движущейся цели, Танос встал возле мечущихся по полу, бегло оценивая ситуацию. И хотя оценить смог немногое, в главное вник, откинутый нож поднимая с пола.       Вопль их общего врага патокой обволок уши. Су Бон не сдерживался: с размаху вгонял остриё в живот, нещадно и маниакально, напоминая одержимого. Наверное, в какой-то мере им он и был — в своём намерении избавить нуждающегося от угрозы.       Нуждающийся наслаждался. Не взирая на неудачное нападение, он неприкрыто любовался творившимся в его честь актом насилия, восхищённо застывая; погружаясь как в процесс, так и в извержение густых алых капель. До последнего вздоха убитого.       Они по-прежнему не говорили, но всё понятно было и без слов. Встряска Су Бону пошла на пользу: стал выглядеть пободрее и, помогая Нам Гю подняться, казался тому по-особому привлекательным, будучи обходительным, от беды уберегающим. Представлялся чуть ли не рыцарем доблестным.       Желая соответствовать ему, Нам Гю оправлял одежду, отряхивался — но от пятен крови никуда было не деться, — в извечном жесте убирал волосы за уши. И если в обычное время он напоминал кота, гибкого и надменного, то сейчас Танос, будь его рассудок яснее, провёл бы параллель с псом, спущенным с цепи. Сердце у этого пса большое, глаза ещё больше; весь он взъерошенный, а хвост бьётся по бокам в ожидании похвалы от хозяина — и тот обязательно наградит вкрадчивым «good boy», поглаживанием по приткнувшейся к бедру шерсти. И, пожалуй, подобного питомца можно было бы назвать милым — но только после прививки от бешенства.       Су Бона такие мелочи мало заботили: он, не колеблясь, путался ладонью в корнях чужих волос, полным неравнодушия взглядом — в лице напротив; привлекал прирученного ближе. Фантомный поводок опадал к ногам. И Нам Гю, следуя первородному естеству, готов был замурчать лишь от шевеления по смолянистым прядям; лужей растечься возле.       И тогда экстаз накрыл в полной мере.       Без лишнего стеснения Нам Гю плавился в крепко держащих его руках, приходившихся очень кстати — иначе рисковал потерять равновесие. Лопатками, что тёрлись вплотную о каменную кладку, ощущал холод сквозь ткань; в контраст этому тело перед ним источало жар. Он жался ещё развязнее, как будто стремился отогреться, и зарывался носом в сгиб шеи.       От того, что ему разрешали, крышу сносило хлеще всего на свете.       Кутавшийся в его запах, в его объятия, в него самого — Танос находил парня магнетически-чарующим до жути. Когда на пике неожиданно вскрывшейся взаимности, которую подпитал разгулявшийся по венам адреналин, можно было не утаиваться, он признавал это вслух, шепча сбивчиво. Слов было практически не разобрать, но колени от чего-то подрагивали.       Мир тоже подрагивал, упрямо выбивая почву из-под ног.       Подрагивала лампа в светильнике прямо над ними — забывшиеся друг в друге не заметили бы, как и остальное окружение.       Однако окружение заметило их.       Синяя жилетка маячила посередине коридора, пока её обладатель занимался делами, стоящими выше поиска выхода, — необычайная удача для того, кто отчаялся выбраться отсюда. Красный игрок рядом не смущал. Если понадобится, избавятся и от него.       Шаги с тенью отозвались в голове Нам Гю раньше, чем случилось непоправимое. Резко обострившаяся реакция позволила за долю секунды оттолкнуть Таноса, соображающего медленнее, и выступить первым навстречу охотнику.       Злобно оскалившийся мужчина, по-видимому, самоотверженности не разделял, потому что нёсся с ножом наготове вперёд, не имеющий тормозов и намеренный нанизать внутренности каждого воспрепятствующего ему. Вышедший из того типа игроков, что выгрызают победу зубами.       Замедленными кадрами промелькала сцена: Нам Гю увернулся; соперник, чьей целью был не он, уже заносил руку, чтобы затем опустить на шею. Опоздал.       Перерезано горло было единым движением. Движением расчётливым, хранящим в себе потенциал, что вылез наружу благодаря страху — несомненно, именно он придал сил в моменте, когда действовать приходилось на уровне инстинктов. Оберегая то, что важно.       Интенсивные струи хлынули в разные стороны, окропляя стоящих в сантиметрах от умершего, въедаясь в одежду. Долго он не промучился: туша, потерявшая опору, рухнула на землю, освобождая пространство между двумя живыми.       Су Бон смотрел чуть прихуевшим взглядом. Нам Гю в этом был с ним солидарен, тяжело дыша и отходя от случившегося.       А ведь вправду защитил.       И этого самого защищённого нехило, конкретно так повело. В мгновенном переходе от эмоции к другой выражение его лица отразило подобие благоговейного трепета — полноценно таковым оно бы стало без примеси доподлинно пожирающего возбуждения.       И всё в Нам Гю: слипшаяся чёлка, пятна крови по лицу, обхватывающие рукоятку оружия тонкие пальцы, до сумасшествия трогательная беззаветность — всё в Нам Гю пробуждало греховно-одухотворённые потребности. В особенности же глаза; глаза, за осмыслением и остатками вменяемости которых блестела лихорадочная тяга к убийству.       К убийству для него. К убийству за него.       Су Бону нравится-нравится-нравится.       Не встретивший отторжения, он впечатался своим телом в чужое, своими губами — в чужие.       На удивление, звёздное небо не пошло взрывами сверхновых, сотрясая всё вокруг них, не обрушилось сводом, не погасло. Хотя, наверное, стало ближе, вознося туда, куда-то к небесам. Пятиконечные фигуры кружили в хороводе, будучи искусственной деталью и одновременно с тем единственной, что ощущалась реальностью на тот момент.       В каком-то смысле они целовались до звёзд перед глазами.       Пока ладони Су Бона вжимали в себя, а губы цеплялись в порыве горячности, Нам податливо подставлялся, в привычном движении хватаясь за надёжно укрывавшие от невзгод плечи; отвечая с не меньшим энтузиазмом, свободно и самозабвенно.       Задыхаясь от шквала невысказанных чувств, нашедших выход здесь и сейчас.       Крайней мыслью пронеслось напоминание о предусмотрительности в нынешних условиях; его подкрепило обоюдное и запредельное влечение, не терпящее отлагательств. Нам Гю, ни на минуту не отрываясь от желанных губ, потянул назад, нащупывая рукой ближайшую дверь.       Танос, завалившийся следом, усмехнулся в поцелуй, и дверь захлопнулась.

***

      На член Нам Гю насаживался томяще-медленно.       Таймер остался за пределами комнаты: в ней самой время не имело значения, текло эфемерно сквозь соединённые вместе мужские ладони. Медлил Нам Гю не только из соображений осторожности — растянутый наспех, подготовленный далеко не в обстоятельствах обыденной ночи любовников, — но и из-за внезапно взыгравшей обиды.       Виноват в этом Танос, исключительно он. Виноват в том, что их первый раз случился не в туалете клуба, не в гримёрке за кулисами и уж тем более не дома на кровати. В том, что их первый раз случился здесь: в стенах тесной комнатушки, разноцветными рисунками на обоях ассоциирующейся с детской, под периодически звучавшие предсмертные крики. В потёмках, клоаке, беспорядке, необузданности.       И Нам Гю словно пытался отыграться за это, желчный и неумолимый. Словно порывался брать от происходящего всё-всё-всё, упиваясь ежесекундно, а не скакать настолько быстро, чтобы кончить как можно раньше. Чтобы успеть добраться до злоебучей двери, за крашеные патлы втаскивая туда непутёвого кретина.       Виновному всё было нипочём. Он пропитывался атмосферой, оглядываясь на узоры вокруг, и, повторяя их, выводил на чужом бедре ногтями, попеременно царапая-лаская. Уши настроились на определённую частоту, навострились для восприятия ограниченного количества нот, — тех, что польются вскоре из надсадного сжатого рта, когда тот приоткроется в красивой и правильной форме. Не торопил и, смещая фокус зрения вверх, награждал чуткой, уступчивой внимательностью. Хуже всего, что она не была фальшивой, а вот пробирающей до дрожи — вполне по-настоящему.       Damn bastard во плоти.       И опуская веки, и сжимая зубы, Нам Гю опускался на него чуть резче положенного, желая прочувствовать вовсю и узнать, как долго сохранится эта участливость по отношению к нему.       — You're so fucking hot, — на выдохе озвучил мысль, затмившую все остальные.       — Завали, — брошенное зло, впопыхах; прогибаясь в пояснице и утаивая предательски расползшийся от ушей к щекам румянец за вуалью из покачнувшейся чёлки.       Танос почти что оскорбился утерей зрительного контакта: проведя ладонью выше, дёрнул на себя, заставляя скреститься взглядами — заодно меняя положение на то, из которого его член мог упираться глубже. Шипение в ответ, истинно кошачье, оборвалось, как только верно подобранный угол выбил первый несдержанный стон.       Хотелось не просто остаться в этом мгновение, хотелось раствориться всецело: в восхитительной узости, в постанываниях, доносящихся сверху, в контакте кожи с кожей, бесстыдно до тесноты притираясь.       В темнеющих от прилива возбуждения радужках, где крылось нечто большее; всеобъемлющее и сокровенное, помимо задурманенной поволоки и распутства. Что-то, чем можно было утолить ненасытность, испив до дна. Искренность преломлялась, проскальзывая неуловимо, отзеркаливала прямо в глаза субоновские. Ощущая, что слезятся, он щурился, и не отворачивался, и пялиться на переставал. Созерцал.       Нагим себя Нам Гю ощутил не от физического обнажения — от душевного, наизнку выворачивающего. Заглушая непритворные эмоции, разнеженность, топил их в отдаче другому, касался-задевал-гладил, целовался намеренно небрежно, хаотично-агрессивно разбрасывался укусами, засосами. Двигался быстрее, грубее; пока его член с шлепками бился о живот, он запрокидывал голову, отдавшись случаю — на самом деле Таносу — и в голос реагируя.       Танос смотрел чересчур понимающе для человека, производящего впечатление не способного на такое, легковесного и сумасбродного. Не мешал до определённой точки. И всё-таки утянул, вынудил разлечься на собственной груди — Нам Гю льнул стыдливо и через напускной протест.       Протест обрёл форму, когда он вытянутой рукой нашарил неподалёку брошенный нож. Схватился, как за прощальную надежду, подобно обречённому безумцу. В скором натиске приставил к дёрнувшемуся под ним кадыку.       — Я мог бы убить тебя прямо сейчас.       Власть развращает.       А Су Бон... Су Бон беззастенчиво смеялся ему в лицо одними глазами, тенью улыбки.       — Рискни.       Лезвие без давления отступило ниже, неспешно и плавно лаская; поднялось обратно уже росчерком создателя по чистому полотну. Пущенный из поверхностной раны мазок изливался дальше. Сопровождался голодными глазами одного и молчаливой покорностью второго.       Возлагая неизменно инициативу на Нам Гю, Су Бон всё же бесценный вклад вносил: откидываясь назад, предоставлял простор дальнейшим действиям и подмахивал бёдрами, вколачиваясь жёстче с каждым толчком. Так, как нужно было обоим.       С правой стороны шеи расцветали, алели пятна, как клеймо принадлежности. С другой — кровоподтёки, собираемые по капле мягкими губами; и губы безобразно мазали по коже, подчиняясь безумному в своём гении творцу. Сочащееся болезненным удовольствием воздаяние.       Язык ощущался шершавым и тёплым: кружил по оголённому участку тела, собирая влагу, потакая жажде крови, вылизывал без остатка. Сменялся зубами, остервенело смыкающимися, или отдаляющимся из-за скачка дыханием, потяжелевшим, опаляющим. В могилу вгонял непредсказуемостью. Ублажал.       Кичиться превосходством, имея господство над чужой жизнью — лишнее, когда жизнь эту вверяют добровольно.       Лязг металла по полу возвестил о конце сладостно-мучительной пытки; к концу был близок и сам Нам Гю.       Сжимаясь вокруг Таноса, головой вновь упал на грудь. В этот раз прижимаясь беззащитно, являя слабость — допуская её, не боясь.       Неотразимый. Нежный. Нужный.       Как во сне накануне: не отвергая чувства, движимый ими, обвивал тело, сливался с ним воедино. И наяву это было не просто возможно — это было необходимо обоим.       Руки накрывали дрожащие лопатки, гладили до спины и обратно: Су Бон не отстранял от себя, лишь приближал. До тесноты и какой-то неистовой интимности, не оставляя места между ними, заполняя друг другом.       Это красиво. Нам Гю красивый.       Губы его впивались в чужие с привкусом крови, с отголоском немого крика, а ещё до ужаса жадно. Смотрелся хрупким существом, словно это не он обещал заколоть ножом с минуту назад. И пусть. Ему можно.       И ему же, изнемождённому, покрытому испариной, хотелось помочь. До предела довёл Су Бон в пару движений кисти; за границу наслаждения — его хриплый голос, сплошным потоком осыпающий комплиментами.       Да, Нам Гю, you're amazing.       Да, Нам Гю, ты охуеть как заводишь.       Да, Нам Гю, you belong to me.       Нам Гю вскинулся; поцелуй разорвался, спина выгнулась дугой, и, достигнув разрядки, он вернул изначальную позицию, на протяжении чего скулил на ухо Су Бону совершенно по-жалобному.       Тому ощущений хватило: упруго и беспрепятственно войдя до основания, он кончил внутрь.       Исступлённо залюбленный Нам Гю лежал на божественно поимевшем его мужчине и чувствовал отрадную пустоту в голове, окрыляющую лёгкость на сердце. Не хотелось ни подниматься, ни уходить. Остаться. Предпочтительнее, чтобы навечно.       Но оттого окружающий мир никуда не денется: реалиями сойдётся в ловушку, эпицентром которой окажутся именно они. Проглотит, не выплюнув и косточки.       Счёт времени, вначале отметённый на задворки сознания, абсолютно точно продолжал идти, стремительно уменьшая шансы на выживание — к ужасу Нам Гю, пронзённого осмыслением.       На ноги он подорвался с широко распахнутыми глазами, но непреклонной решимостью в них. Чуть подпинывая до сих пор лежачего — ему, вздыхающему и бурчащему, перспектива выигрыша, кажется, представлялась менее значимой, — Нам Гю судорожно хрустел пальцами, прикусывал губу и подгонял.       Опыт, только что испытанный, был безусловно убийственным — в самом лучшем смысле этого слова, но лучше бы ему оставаться таковым метафорически.       Как минимум, ради повторения в будущем.

***

      Когда стало известно, что следующий раунд — это скакалка, и Танос, по-свойски приобняв личного защитника за талию, с хитровыебанной усмешкой выдал «принцип тот же», Нам Гю не сразу смог определить, чего ему хочется больше: начать душить Су Бона или целоваться с ним до беспамятства.