Привычка

Каково это было – взаимно любить Козуме Кенму? Куроо ответит: прекрасно, чудесно, век бы ещё продолжал. Век и декаду, но, чтоб не наглеть, пятилетку. Всё равно через сто пять лет ему бы уже исполнилось много, чересчур даже – совсем дряхлый старик. Наверняка выиграл бы и полный набор, в составе которого челюсть вставная, залысины, седина и деменция... Наверное, он в этом возрасте уже ничего и не вспомнит, кроме, разве что, Козуме Кенмы. Козуме Кенму он помнит всегда. Что бы ни происходило, при любых обстоятельствах, вперёд идут мысли о нём и уже следом – о сути. Прогнозе погоды, предстоящей контрольной, даже обед или стирка всегда идут после, сначала в голове – Он. Написать сообщение, позвонить, спросить, ну чего же ты там, когда экзамены? Дали уже отопление? Через сколько придёшь? Когда-то на все эти вопросы приходил, пусть односложный, но тёплый ответ. Навешивался на их крючковатые спины, обнимал и лелеял, и пах чем-то сложным, прекрасным, отдалённо напоминающим сдобы. Скоро приду. Нет, не дали. Через неделю. Кенма красноречивым не был. Его эмоции всегда были чуть-чуть, но не здесь, и Тетцуро это нравилось. Ему достаточно было ленивых приветов, достаточно незаинтересованных взглядов, достаточно было получать столько ласки, сколько Кенма распоряжался дарить. Она всегда была к месту, всегда наполняла, часто даже им самим и велась. Кенма протягивал руки, потирался о плечи, дышал ему в шею и целовал. Он целовал его губы, как и всё совершал – лениво, размеренно, не торопясь. Тягуче, тоскливо, может, со скукой. Кенма был не как ураган или буря, он был как тяжёлое облако или как старая кошка. Он переворачивался на бок с кряхтением, кренделем притирался у Куроо под боком и, Тетцуро верит, иногда даже тихо урчал. Куроо тогда сгребал его теснее в охапку, проводил пальцами по сильной спине, что-то шептал и заправлял жёлтые волосы за ухо. Сухие и обесцвеченные, они напоминали солому – самую жёсткую, но до жути душистую. Поначалу Куроо не обратил внимания (или делает вид, что не обращал). Кенма завёл себе друга, впервые самостоятельно, впервые с таким вдохновением. Не сразу, конечно, но с течением времени, всё чаще в его телефоне мелькал такой яркий Хината. Рыжий и сладкий, как апельсин. Как нектарин летом или тыква по осени. Он приносил и волю, и свежесть, и какой-то свой огромный и радостный, такой прямо непобедимый дух. И Кенма сиял ему в ответ, с прикрытым, но обожанием. Одно только имя заставляло его встрепенуться, один взгляд мог вызвать улыбку. Хината был для него вечно новым и интересным, как последний Плей-Стейшн, как ещё одна Зельда. Куроо рядом с ним угасал. На него у Кенмы реакция выходила всё туже, разговаривал он и того меньше: односложные ответы превратились в эмодзи, а после и в одиночные знаки. Ты обедал сегодня? Плюс. Хочешь на улицу? Минус. В калькулятор ещё не встроили мессенджер. Но о Шоё он рассказывал живо. Хината писал ему то, Хината ему скинул это. Они болтали по телефону около часа, он слушал про то, как тренируются Карасуно. Когда Хината жаловался на своего связку, Кенма мрачнел. Чуть-чуть, но всё-таки было. Я должен ему пасовать – крутилось у него в голове, а Куроо жалел, что не слушал звоночки. – Ты придёшь после лекций? – спросил как-то Кенма. То было летом. – А сто́ит? – спросил Куроо в мобильник. Жара подступила ужасная, рубашка прилипла к спине. В телефоне молчали. – Не хочешь? – спросил уже после Кенма. «Хочу» – не ответил Куроо. С тобой я всегда хочу, чего угодно, когда. Всю ночь играть в то, что приносишь, вытаскивать тебя на пробежки, да даже про милого Шоё послушать, вот честно. Про него ты говоришь с упоением. Про меня не говорил так ни разу. – Алло, – напомнила о себе трубка. Куроо завис, как старый Иксбокс. – У тебя какие-то планы? – Куроо подался вперёд, упёрся локтями в перила. Хороший у него универ, есть открытые для студентов балконы, можно выйти и подышать. Дышать Тетцуро как раз было трудно. – Нет. Ты давно не приходишь. Делаешь вид, что готовишься к парам, избегаешь каких-то встреч, перестаёшь первым писать – Куроо услышал всё это в голосе. Не в словах, но каком-то подтоне. Наверное, плохо, но он тоже устал. – Кенма, знаешь, – рукою в волосы, немного помедлить. А что сказать, а что сделать? – Приду, если хочешь. Ты хочешь? На проводе снова молчание. Куроо почти мог представить лицо Козуме Кенмы, вплоть до равнодушных ресниц. Искры, спрятанной за их тенью, достоин был только Шоё. – Ок, – донеслось спустя время оттуда. Куроо не знал, как это истолковать. – Купить что-нибудь? – что-то в его голосе дрогнуло. – Всё нормально? – внезапно и очень не к месту. – Конечно. – Ещё одна пауза. – Так о чём речь, что-нибудь захватить? – перед глазами высилось небо, на нём облака. Ниже Куроо боялся смотреть, там всё размывала влага. – Нет. Пока. – Пока, – он опустил веки, вслепую нашарил сброс. Что-то скатилось вниз по лицу, сорвалось до перил с подбородка. В наступившую летом жару это, к сожалению, не было по́том.