Будь сильным

Вы смотрели когда-нибудь в глаза мертвого человека? В застывшее в них недоумение? В отпечатанное на лице неловкое: "Что, уже все?.." Ки Хун смотрел. Он лежал в луже крови, как большая глупая птица, внезапно узнавшая, что не умеет летать, и пытался разглядеть остатки жизни в потускневшей радужке лучшего друга... Лежал и рыдал. Вырывался. Выкрикивал что-то несвязное. Проклинал и грязно ругался. Его друг был мёртв. Убит — только за то, что был его другом. Впрочем, Ки Хун не догадывался об этом. Он пожинал плоды начатого восстания и думал, что друга убили за это же. За восстание кузнечиков в банке с пауками. Ки Хун начал его с отвагой наивного идиота и трагически проиграл, оставив после себя кровавый след, усеянный теми, кто за ним пошел. Кузнечики... Как символично. Тощие, нескладные, одетые в зеленое. Совершенно безобидные и, наверное, совершенно ненужные. Жаль, для человека в черной маске, спустившего курок, не существовало других наречий. Они для него просто — ненужные. Кроме этого одного, лежащего в его ванной. Игрок "456" был непростительно легким, невесомым... Совсем не таким, каким должен быть тот, кто кинул вызов системе. Кто кинул вызов ему. Фронтмен запустил пятерню в жёсткие, коротко стриженные волосы Ки Хуна и медленно сжал её. Закрыл глаза и глубоко вдохнул. Ему особенно нравилось, что теперь можно не прятаться и быть самим собой — без масок и обиняков. Орущего 456-го вырубили прикладом. Притащили в личную комнату Фронтмена и оставили там. Удобно быть главным — никто не задаёт вопросы. Делай что хочешь. Тёплая ванна поглотила исхудавшее тело Ки Хуна и сомкнула над ним свои прожорливые воды, точно крыша, которая смыкается над испуганными глазами прошедших "Красный-Зеленый". Фронтмен особенно любил эту игру. Именно после неё люди уже никогда не были прежними. И глаза их тоже менялись навсегда. Кроме этих, на которые он смотрит сейчас. Они прячутся за напряженными веками, но их растерянная, глядящая на мир с детским укором невинность никогда не переставала его преследовать. Он отпустил их два года назад, как отпустил когда-то свою человечность. Ей нет места на игре, как и игроку "456". И не важно, как сильно из-за этого щемило в груди. Кесарю — кесарево... Каждый делает свой выбор и расплачивается потом за него тоже сам. За свой выбор фронтмен платил одиночеством. Потому что эти глаза презирали бы его до второго пришествия. И презирать было за что. А потом игрок "456" вернулся. И он изменился. И глаза его изменились. И тогда Фронтмен на секунду подумал, что теперь у него появился шанс. На что-то эфемерно-неуловимое, что не оформить словами. Это, как узнать, что единственный выживший в авиакатастрофе — именно твой родной человек. Просто потому, что опоздал на рейс... И вот ты стоишь посреди аэропорта, весь в соплях и слезах, и смотришь, как он бежит тебе на встречу. А ты бежать не можешь, потому что ноги, как ватные. Но в груди — горячо и наполнено. Кажется, что Вселенная тебя любит, Бог тебя любит... Ты и есть — Бог! Большой, могущественный, особенный. Фронтмен медленно провел большим пальцем по тонкими губам Ки Хуна. Мысли в голове крутили лихие хороводы: "Ты и я, мы — одной крови. Мы ею повязаны... Я повязал нас. И сделаю это снова... Простишь ли ты меня за это — не важно. Сложно ненавидеть кого-то больше, чем ненавидишь себя. А ненавидеть себя ты будешь. Это неизбежно. Я... знаю..." Он водил кончиками пальцев по жилистому телу, исследуя каждый сантиметр. Словно архиолог, раскопавший древнейшую вазу из тончайшего фаянса. Диковинку, которая, по странному стечению обстоятельств, досталась именно ему. Низ живота наливался теплом, но он запретил себе думать о чем-то большем. Хотелось не этого. Хотелось... взаимности? Снотворное, которое Фронтмен вколол бунтовщику, все ещё действовало. Он мягко накрыл его щеку своей ладонью, перешёл на линию подбородка, аккуратно скользнул пальцами по шее, задержался на пульсе... Он размеренно бухал, отображая биение медикаментозно успокоенного сердца. Приложил костяшки мокрых пальцев к своим губам и задумчиво застыл. Надо успокоится и просто его помыть. Но сначала — виски. Пары глотков хватило и совсем скоро Ки Хун приходил в себя, лежа на дорогой кровати, застеленной чем-то, что стоило больше, чем вся его жизнь. Он был снова одет в бело-зеленую униформу смертника. Чистую. Без единого пятнышка. Фронтмен грустно улыбнулся. Смыть кровь из памяти не так просто, как с одежды. Он сел напротив узника и снова наполнил стакан. Через какое-то время Ки Хун заворочался и сразу же протяжно застонал. Движение вызывало боль. Особенно — в голове. Фронтмен сверлил его тревожным взглядом. Он был напряжен и сосредоточен. Маска лежала рядом на столе. Ки Хун смог преподняться на локти, кое-как подтянул себя к спинке кровати, сминая под собой подушку, и немного привстал. Расфокусированный взгляд какое-то время плавал по комнате, затем неуверенно остановился на 001-ом. Брови поползли вверх, губы очертила вымученная улыбка. — Убили, все-таки... — с иронией подытожил он, — вот и встретились... Фронтмен тоже слегка улыбнулся. Такого начала разговора он не ожидал. — Как пожелаешь. — Его низкий голос звучал убаюкивающе. Вот он какой — покой. Что же, ради этого стоило умереть. Ки Хун откинул голову, закрыл глаза и немного поморщился от боли. Когда-то мама рассказывала ему, что после смерти, если человек скончался счастливым, он попадает в место своего наивысший счастья. И наоборот — в место своей трагедии, если умер несчастным... Место, где находился Ки Хун, было совершенно незнакомым. — Где... мы? — все так же благостно спросил он, устало растягивая слова. — У меня в комнате. — Я... никогда... не был... у тебя в комнате... — Это закономерно. Игроки находятся в общем помещении. Данная комната — для Фронтмена. — И кто... такой... этот фронтмен? — Ведущий. Руководитель. Держатель. Управляющий... Тот самый, кого ты просил о возврате в игру, сидя на заднем сидении лимузина. — Фронтмен немного наклонился вперёд, совсем чуть-чуть. Переживать такой момент, сидя слишком далеко от 456-го, было физически невыносимо. — Помнишь? Он помнил. Помнил так хорошо, что затошнило. Какая досада. На том свете вряд ли тошнит. Голова, впрочем, там тоже не болит... Он жив. Какое гадкое, дрянное разочарование. Как страшно... Ки Хуна затрясло. Сердце забилось где-то в горле, неконтролируемый глотательный рефлекс не давал выговорить ни слова. Его глаза испуганно бегали по комнате, пытаясь оценить происходящее. — Какого?.. — слезы непроизвольно покатились по щекам, — какого?.. Фронтмен встал, чем вызвал спазм в теле Ки Хуна и попытку вжаться в матрац, подошёл к кровати и склонился у её края на колени. Он мягко вытер слезы на его впавших щеках. Какой же он... ранимый. Какой волнующе ранимый. — У тебя, разумеется, много вопросов. И ещё больше злости. У меня есть ответы, и ещё больше одиночества. — Фронтмен смотрел на 456-го, но, словно разговаривал сам с собой... Решение перейти к самому главному появилось спонтанно. Он знал, что действовать по обстоятельствам придется в любом случае. А обстоятельства (в любом случае) прескверные. Так зачем тянуть резину? Ки Хун пялился на него, как на монстра, внезапно вылезшего из шкафа. В памяти пронеслись последние секунды жизни Чон Бэя. — Зачем все... это?.. Лжец!.. — он "выплюнул" оскорбление и изнеможенно закрыл глаза, понимая, как вяло выходит описывать чувства, слова для которых, на самом деле, никто никогда не придумает. Сказанное Фронтменом осталось без внимания. Он не вдумывался в его смысл из-за стресса и растерянности. Фронтмен молчал, изучая морщинки в уголках покрасневших глаз. Ненавязчиво очерченные скулы, тонкие, пересохшие губы, плеяду синяков и ссадин на лице. На том самом, которое он так тщательно рассматривал последние несколько дней. — Как я мог попасться на это снова?... Убей меня... Просто убей меня... — Не унимался Ки Хун. — Ты даже не представляешь, сколько возможностей у меня было. — Доволен собой? Упиваешься? — рот мужчины скривился, он с отвращением отвернулся. Фронтмен охватил его затылок и с силой развернул к себе. — Не смей отворачиваться от меня. Ты понял? Никогда. У Ки Хуна задергался правый глаз. — Тебе дали возможность жить спокойную, нормальную, сытую жизнь. Ты сделал свой выбор. Ты вернулся в игру ("вернулся ко мне" — хотелось добавить). Пренебрег всеми правами и свободами, которые ты, возможно, получил первый раз в жизни. Это чужая территория. Это моя территория. Ты можешь спасать... этих... сколько угодно. Но, не здесь. Не так. Не вопреки тому, что больше чем ты. — Хватка не ослабевала, что причиняло боль, но Ки Хун был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Низкий голос громом разносился по комнате, — Ты всю жизнь был наивным простаком, не понимающим причинно-следственные связи. Глупцом, не осознающим, что на каждое действие есть противодействие, а за каждый проступок — наказание. — Да, я — идиот! Конченный и беспросветный! Так накажи меня! Чего же ты ждешь?! — Ки Хун схватил Фронтмена за ворот черной шелковой рубашки и пару раз потрусил за него. Блажен неведающий страха. Фронтмен нежно охватил теплыми ладонями мокрые от слез щеки 456-го. Он всматривался в его глаза, будто потеряли в них что-то очень важное. 456-й растерялся. Он никогда не видел 001-го таким. Не понимал его мотивов, его чувств, его... И вдруг зрачки Ки Хуна расширились. Щеки запылали, а в голове гулко запульсировало. Смысл слов, сказанных Фронтменом до этого, наконец-то дошел до него. Он открыл рот, но так и застыл, не осмеливаясь произнести свою догадку вслух. Лишь выпалил: — Не надейся на это... Я... Я все равно никогда не прощу тебя... — А себя простишь? — И себя не прощу, но... — Оставайся со мной. Я все организую. — Организуй себе похороны, гад паршивый! — Ки Хун снова отвернулся. Фронтмен нахмурился. Резко развернул игрока к себе, сжал в плотном кольце объятий и впился в губы. Он был зол. Чертовски зол! Этот гребаный идеалист даже не понимает, чем ему приходится рисковать ради этого диалога! "Идиот! Ненавижу!.. Какие сети с тобой можно расставлять?! Тебя же если и ловить, то только на живца!" Ки Хун вырывался, сквернословил, царапался и что мочи отбивался, но с каждой попыткой лишь выдыхался все сильнее. Как же удивительно силен этот мужчина, который был ниже его на целую голову... Фронтмен окончательно пригвоздил уставшее тело 456-го к изголовью кровати, и снова поцеловал его, ощущая, как тот нервно отвечает взаимностью, охваченный смятением и безысходностью.   — Вот так... Хорошо... Всё хорошо... — шепотом повторял главный, на секунду отрываясь от распухших губ. Его руки потянулись под футболку Ки Хуна и тот рефлекторно отстранился, словно ударенный током: — Не смей! – он вложил в этот протест все оставшиеся силы, — Психопат! Ублюдок!.. Извращенец! Лицо фронтмена исказилось. Оно стало бледным, а щеки — угрожающе впалыми. — Повтори. — Ты слышал! — Видит Бог, я не хотел... — он одним движением перевернул Ки Хуна на живот, сгреб в охапку его руки и в следующую секунду зафиксировал чем-то жестким и болезненно-твердым. — Ты что задумал? — мужчина в недоумении рассматривал обездвижевший его механизм. Дыхание участилось, сердце выпрыгивало из груди. — Сейчас увидишь. — Фронтмен подошел к нему сзади и резко стянул штаны с бельем, которые еще час назад так заботливо надевал. — Ён Иль... Не надо... — имя вчерашнего друга отчаянно зазвенело в пространстве. Злость сменилась паникой. — Считай это наказанием за мятеж. — Ноздри Фронтмена раздувались. Ки Хун почувствовал что-то влажное и прохладное у себя между ягодиц. — Ты не посмеешь... — ошарашенно повторял тот, — не посмеешь... Главный ничего не ответил. Он грубо раздвинул ноги 456-му, одновременно приподнимая его ягодицы. Запустил руку под футболку, прошелся по спине и охватил тощий живот, всем телом прижимаясь к застывшему под ним игроком. Теплое дыхание, смешанное с коньяком, хищно коснулось уха: — Или ты расслабишься сам, или тебя расслабят надсмотрщики. Я клянусь, я это сделаю. План понятен? — Я убью тебя... Клянусь, я убью тебя... Фронтмен проигнорировал угрозы. Он пристроил член к заднему проходу 456-го и стал медленно входить. Без подготовки. А иначе какое же это наказание? Он знал, что у того не было опыта с мужчинами. От осознания этого сосало под ложечкой. Ки Хун напрягся, но тут же постарался расслабиться, упираясь лбом в подушку. "Молодец". Фронтмен продолжил проникновение. 456-й не то застонал, не то зарычал. — Уже почти... — Ён Иль... Боль... Мммм... — Все... Он вошел, пододождав еще пару секунд, пока тело под ним расслабится еще больше. — И последнее, — Фронтмен посмотрел в ту сторону, где располагалась голова Ки Хуна, — Ин Хо. Меня зовут "Ин Хо". — Он прикусил губу, плотнее охватил 456-го за бедра и начал ритмично двигаться под его сдавленные стоны. Комната погрузилась в тягучий делириум. Такой бывает, когда у тебя жар, ты лежишь в бреду, а весь мир безостановочно ходит кубарем... Пахло алкоголем и потом. Оба мужчины стонали. Безумие в зоне еще большего безумия. Где-то за дверью тревожным сном спал соревновательный комплекс. Вся кровь смыта, все трупы сожжены, все игроки заперты и уложены в койки до следующего дня. Завтра кто-то из них уляжется в гробы. Их тоже уже приготовили. Персонал уснул, не забыв напомнить себе, что весь этот сюр продлится всего несколько дней. А потом они вернутся к нормальной жизни с деньгами и возможностями, которые эти деньги дают. Просто кому-то везет больше, а кому-то — меньше. Им, разумеется — больше. Они все так думали. Даже лучшие из них... Казалось, что сама реальность разрывается на лоскутки. Фронтмен издал последний приглушенный стон, больно впился пальцами в горячую кожу Ки Хуна и на минуту навалился на него переводя дыхание. Он медленно вышел, чем причинил тому дополнительный дискомфорт, и заметил немного крови на члене. Разумеется. Ки Хун не двигался. Только его плечи нервно вздымались, а тело била мелкая дрожь. Главный вытер пот с лица, застегнул ширинку, подошел к столу и налил себе выпивку. Стакан был осушен залпом. За ним последовал второй. Третий он уже пил медленно, рассматривая игрока, лежащего перед ним. Что же, все вышло не так, как хотелось. Впрочем, идиотичность его ожиданий именно сейчас ощущалась особенно остро. Все вышло так, как и должно было выйти. Он знал, что 456-й будет зол, и знал, что он воспользуется этим. Ничего. У Ин Хо еще будет возможность перетянуть Ки Хуна на свою сторону. Игра не закончилась. Все ломаются. И он сломается. Главное, что больше нет никаких секретов. Почти никаких. А те из них, которые самые потаенные, Ин Хо все равно когда-то расскажет Ки Хуну. И тогда Ки Хун, возможно, его поймет и... простит. Фронтмен подошел к кровати, освободил лежащего на ней мужчину и перевернул его на спину. Тот безучастно смотрел в пространство, как поломанная кукла. Теперь, пожалуй, осталось последнее. Главному всегда хотелось увидеть, как кончает игрок "456". Эта мысль не отпускала его еще с первой игры. И раз сегодня все вышло так, как вышло, желаемое будет получено другим путем. Он встал на колени и охватил рукой член Ки Хуна. Стал медленно водить по нему вверх-вниз, вызывая неконтролируемую реакцию. Ки Хун зашевелился, пытаясь вырваться... — Не смей. — Голос главного звучал как заклинание. 456-й завалился назад на подушку, памятуя о надсмотрщиках, своем месте в иерархии и предыдущих угрозах. А еще он думал о том, что заслужил все это. Так ему и надо, разве нет? Разве не он решил, что жертвовать жизнями других людей ради призрачного общего блага — хорошая идея? Разве не он забыл, что жизни других людей — и есть общее благо? Всем — по заслугам. Кесарю — кесарево. Его член набух и главный взял его в рот. Ки Хун захлебнулся собственным дыханием и скомкал руками без того помятую простынь. Годы без интимной близости дали о себе знать. Сначала он был беден, а потом — одержим. В таких условиях не до женщин. Не до отношений. — А-а... — он на автомате приподнялся, чтобы посмотреть на источник удовольствия, и ошалелый рухнул на спину. Было приятно. — М-м-м... Чтоб... тебя... Теперь уже волосы Фронтмена оказались в его пятерне. Он ощущал его ритм своей рукой и плавно подстраивался под него, беря управление на себя. Крайне дерзко, но в тот момент Ки Хун готов был умереть за это. Последняя горячая волна накрыла его, он выгнулся и застонал, тут же пытаясь уткнуться в собственное плечо, чтобы скрыть это. Фронтмен отстранился и посмотрел на тяжело дышащего 456-го. Кажется, он ухмылялся, вытирая влажный рот. Потом встал и подал ему салфетки. — Протрись. Ки Хун взял картонную упаковку дрожащей рукой. Еще немного полежал, переводя дыхание и облизывая сухие губы. Затем приподнялся и принялся вытирать с кожи сперму. Салфетки полетели на пол. Ту да же, где валялось его достоинство. Он спустил ноги, натянул обратно штаны и уронил лицо в ладони. Область ниже поясницы горела огнем, но это было хорошо. Физическая боль заглушала душевную. Фронтмен наполнил коньяком второй стакан и поднес Ки Хуну. Тот поднял на него  глаза – неожиданно детские, наивные, добрые. И отвернулся. Главный поморщился, так, будто ему на секунду стало больно. Чертов Ки Хун. Чертовы глаза. Он молча вернулся к столу, поставил на него отвергнутый алкоголь, снова осушил свой и продолжил стоять спиной к кровати. Повисло молчание. — Ты много пьешь. — Внезапно резюмировал Ки Хун. Его голос звучал хрипло и устало. Фронтмен замешкался, буд-то споткнулся о собственные мысли, и, не поворачиваясь, ответил: — Сегодня — да. Стакан был отставлен. Ситуация подходила к завершению. Фронтмен произнес в полуобороте: — Твоя судьба теперь будет решаться. И не известно, смогу ли я повлиять на исход. На лице Ки Хуна проступила ухмылка. Разумеется. Теперь уж точно не сможешь... Раз все было не по согласию, право на жизнь он себе, так сказать, не натрахал. — Но, убить меня ты всегда можешь. —  Убить могу. Все вы здесь для этого, разве не так? — он знал, что эти слова заденут его визави. Но, правда в том, что очередное выпрашивание смерти задело и его самого. Тот ничего не ответил, продолжая отрешенно смотреть в пустоту. Ин Хо подошел к невысокому шкафу, порылся в нем и что-то достал. Ки Хун не реагировал. Через секунду к нему приблизились. Что в руке? Пистолет? Нож? В приглушенном свете не разглядеть. Да и не хочется. Похоже его судьба все же решилась. Отлично. Идеальное завершение этого кошмара, от которого никак не проснуться... Он никогда не смог бы совершить самоубийство. Во всяком случае, не ради своих демонов и страхов. Видимо поэтому, где-то в глубине души, понимал, что возврат в игру — не что иное, как акт суицида. Пережитый опыт не отпускал, не давал нормально жить и огромным грузом давил на плечи, прижимая с каждым годом все ниже и ниже к земле... Теперь еще и это — растоптанная честь, которой, на самом деле, и так никогда не было слишком много. На секунду он испытал чувство благодарности. В следующее мгновение шею пронзила острая боль. Что-то теплое полилось по венам и убаюкивающе расползлось по телу. Веки потяжелели. Последнее, что он услышал, были слова Ин Хо: "Будь сильным..."

***

Уже потом, стоя на пьедестале игровой платформы, прежде чем свести счеты с жизнью, он скажет: "Мы — люди, а люди —..." Слабые. До конца своих дней Фронтмен будет уверен, что Ки Хун хотел сказать именно это, ища понимания и прощения за совершенные ошибки.