Красные руки

Мы стояли в достаточно неприличной позе — издалека, пожалуй, это смахивало на флирт двух влюблённых. Его руки — всё ещё ощущались на моих запястьях, его грудь — напротив моей спины, дыхание — обжигало шею. Но это был не флирт. Это была партия. И цена проигрыша — моя жизнь. — И что дальше, Блэквуд? — прошептала я, не оборачиваясь. — Чего ты хочешь добиться, вжимая меня в этот чёртов стол? Он чуть склонился, почти касаясь губами моей щеки. — По-моему, я уже дал тебе ответ на этот вопрос, беда, — его голос был мягким, но с такой хищной ноткой, что по коже прошёл холодок. — Тогда задам иначе, — я чуть повернула голову, почти касаясь губами его губ. Почти. — Зачем тебе всё это? Он медленно провёл пальцами по моим рукам, отпуская, но оставляя ощущение контроля. — У меня… свои мотивы, — сказал он, как будто между прочим, отступая на полшага, чтобы дать мне вдохнуть. — Чёрт возьми, — хмыкнула я. — Ты можешь отвечать как человек, а не как загадка с дефицитом внимания? Он рассмеялся. Искренне, мягко, почти нежно. — Прости, Авет, — прошептал он, с таким вкусом, будто пробовал моё имя на языке. — Но твоя очаровательная, опасно глупая головка не вместит всего, что копошится в моей. Я обернулась. Медленно. С приподнятой бровью и взглядом, острым как лезвие. — То есть ты хочешь сказать, что весь этот цирк — не только твоя режиссура? Он сделал шаг вперёд. Уголки его губ дрогнули в усмешке. — Разумеется нет. Разве ты не знаешь поговорку, беда? "Лишь мёртвый умеет хранить тайну." Я наклонилась чуть ближе, шепча, словно кусая воздух. — Тогда мне, возможно, стоит тебя убить. Чтобы хоть что-то узнать. Он ухмыльнулся, глядя мне прямо в глаза, и шагнул ближе. — Скорее стоит благодарить, что даже живым я умею молчать. Пауза повисла между нами, как шелковая нить натянутого лука. — Хотя... — он наклонился к моему уху, — если ты будешь умницей, я, может, и поделюсь крошкой истины. За поцелуй. Или за кровь. Я не привередлив. — Может, тогда сразу за секс? — съехидничала я, глядя на него снизу вверх, дерзко, с вызовом. — У меня, говорят, неплохо получается. Он усмехнулся. Медленно. Опасно. Как зверь, который понял, что добыча не убегает — она играет с ним. — Ты уж извини, беда, — хрипло прошептал он, — но если ты начнёшь бросаться такими предложениями… я могу не удержаться. Прежде чем я успела ответить, он резко, но уверенно перевернул меня, прижав к себе животом вперёд. Его пальцы вцепились в мои волосы, заставляя голову отклониться назад. Его дыхание касалось моей кожи, горячее, чем сам воздух в этой комнате. А потом — прикосновения. Не просто поцелуи — приговор, вынесенный губами. Он оставлял их вдоль моей шеи, словно расставлял на ней свои метки. От ключицы и выше, медленно, будто дразня. На каждом миллиметре задерживался чуть дольше, чем позволяла разумная дистанция. Я тяжело дышала, и каждая его капля тепла, каждый миллиметр его кожи на моей — будто разжигали внутри пожар. — Ты невыносима, — выдохнул он, скользнув губами к уху. — И, возможно, именно поэтому я всё ещё не отдал тебя полиции. Я чуть выгнулась к нему навстречу, и прошептала: — Не отдал… или просто держишь меня для себя? Он улыбнулся, не отстраняясь. — Не исключено. Проблема в том, что ты — моя самая дорогая улика. И, как знаешь… с уликами нужно обращаться осторожно. Он прижал меня крепче. В этой позе было слишком много власти. Слишком много игры. Слишком много… желания. — Так что, — продолжил он почти ласково, — если хочешь продать мне свою душу за страсть, предупреждаю сразу — я покупатель с придирками. Я возьму всё. До последнего вдоха. — Правда? А я продавец с высокими стандартами для покупателей, — тихо прошептала я, кладя ладони ему на плечи, будто это был танец, а не тонкая игра между хищником и хищницей. Медленно, будто нарочно давая ему время передумать, я обвила его шею. Наши лица сблизились до предела. Губы почти соприкасались. Горячее дыхание смешалось. Мы смотрели друг на друга с тем самым взглядом, когда уже всё сказано, но хочется услышать ещё хоть одно признание. Желание не просто трепетало между нами — оно било током. Эта связь была неправильной. Но в этом и заключалась её сладость. Он — детектив, чьё место — поставить на меня кандалы и передать правосудию. И всё же… он прячет улики. Прикрывает. Защищает. Я — убийца. Та, чьё место в подвале ада, рядом с теми, кого я туда отправила. И всё же я здесь. В его объятиях. Запретный плод. Всегда вкуснее. Я давно не чувствовала такого огня внутри. Это не просто страсть. Это жажда. Исследовать его. Узнать, на что он дрожит. Что заставит его дыхание сбиться, голос — срываться. Я хочу понять его. Разобрать по частям. Того, кто делает то же со мной. Он не тот, за кого себя выдаёт — я это уже поняла. Никакой он не герой. Он игрок. Манипулятор. Сильный, расчетливый, умеющий ставить людей на колени. И сейчас — именно я на этих коленях. Не физически. Но в его власти. Я наклонилась ближе, губами почти касаясь его, и прошептала: — Я не поддамся. Он хмыкнул. Медленно скользнул ладонью по моей талии. Его пальцы, горячие, словно прикосновение греха, остановились на пояснице. — Правда? — голос его стал ниже, хриплее. — Тогда я с огромным интересом буду наблюдать за тем, как ты... ломаешься, Мисс Вэйл. Он приблизился ещё сильнее. Губы соприкоснулись. Это был не поцелуй — это было предупреждение. Горячее, почти неуловимое касание, от которого дыхание вырвалось с надрывом. Он знал, что делает. Он чувствовал мою реакцию. Он питался ею. — Посмотрим, кто первый дрогнет, — добавил он в самый угол моих губ, всё ещё не целуя по-настоящему. — Но предупреждаю... Я играю долго. И грязно. — А я убиваю... долго и грязно, — прошептала я, глядя на него из-под полуприкрытых ресниц. — Но иногда даю шанс на жизнь. — Намекаешь, что мы с тобой похожи? — усмехнулся он, едва заметно приподняв уголок губ. Его глаза блестели. Он играл. — Скорее спрашиваю, — медленно провела ногтём по его шее, оставляя едва заметную царапину. — Даёшь ли ты... шанс на жизнь? Он не ответил сразу. В его взгляде мелькнуло нечто тёмное, хищное. Игра становилась глубже. Опаснее. Он наклонился, почти касаясь моего лба своим, и прошептал с хриплой усмешкой: — Только тем, кто умеет выжить. А ты, Авет… ты пока держишься чертовски хорошо. Я не успела ответить. Наши губы слились в поцелуе — резком, жадном, как будто между нами прорвало плотину. Он был нежен ровно до той степени, чтобы не дать почувствовать контроль. Всё остальное — сплошное давление. Его пальцы крепко сжали мою талию, заставляя тело прогнуться, приблизиться к нему ещё ближе. Он не просто целовал — он изучал, провоцировал, испытывал границы. Я не осталась в долгу. Мои губы отвечали с тем же напором. Я втянула его нижнюю губу, чуть прикусила — почти как угроза. Наши языки соприкоснулись, и всё это напоминало танец на краю ножа. Страсть была оружием, поцелуй — допросом. Кто дрогнет первым? Кто покажет, что в нём ещё осталась слабость? Глаза мы не закрывали. Ни на секунду. — Ты знаешь, — выдохнул он на грани поцелуя, всё ещё не отступая, — если бы я хотел посадить тебя, Авет, ты уже бы сидела. — А если бы я хотела убить тебя, — прошептала я в ответ, держа его за ворот рубашки, — ты бы уже истекал кровью. Он рассмеялся. Тихо. Этот смех не был весёлым — он был признанием. Восхищением. Или предупреждением. — Вот за это я тебя и не трогаю, — сказал он, вжавшись в меня чуть крепче, его пальцы чуть сильнее сомкнулись на моих бёдрах. — Потому что ты слишком ценная. Слишком… интригующая. Он провёл носом по моей скуле, едва касаясь кожи. — Но знай: я всегда на шаг впереди. — Пока ты оглядываешься, я уже за твоей спиной, — прошептала я ему в ухо, обдав тёплым дыханием. — И что же мне делать? — с наигранным страхом спросил Блэквуд. — Не оборачивайся, — ответила я, — и, может быть, останешься в живых. Он снова впился в мои губы, и поцелуй стал другим — жёстче, глубже. Словно после этих слов между нами оборвалась последняя нить здравого смысла. Это не было признанием. Это была война. И всё же… как странно, но в ней не было проигравших. Только двое. Один шаг от страсти — до измены самому себе. Один взгляд в глаза — и я знала: он не просто хочет меня. Он изучает. Выбирает, как использовать. Так же, как это делаю я. — Ну что, детектив, — прошептала я, едва отстранившись, наши лбы всё ещё соприкасались, — мы всё ещё играем? — Нет, — сказал он, голос стал ледяным. — Теперь мы ставим ставки. Я не знаю, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Мы будто растворились в этом поцелуе. Он был неутолим — целовал меня с жадностью, будто это была последняя возможность вдохнуть. Но я не собиралась быть просто пассивной стороной. Я отвечала ему — глубже, развратнее, смелее. Мои пальцы скользнули под его рубашку, нащупывая горячую кожу. Я чувствовала, как вздрагивали его мышцы под моими ладонями. Его стон, едва слышный, пронзил меня сильнее любого слова. Словно говоря: «ты знаешь, что делаешь». Словно признавая: ты побеждаешь. Мои губы оторвались от его, чтобы скользнуть ниже — по шее, к ключице. Я целовала его, почти насмехаясь, будто говорила без слов: «ты думаешь, что контролируешь? Нет. Это я веду». Он рвано выдохнул, опрокинул меня на ближайший стол и смахнул с него всё, что мешало. Бумаги, чашка, пистолет — всё полетело на пол с глухим грохотом. Мы рухнули на дерево, переплетаясь, будто хотели слиться в единое целое — и в то же время яростно сопротивлялись этой тяге. Он целовал меня снова. Его пальцы впивались в мои бёдра, будто хотел оставить след. Я отвечала, выгибаясь под ним, держа руку у его затылка. Он был напряжён, до предела. Я тоже. Но… Мы оба знали — не сейчас. Не здесь. Это было слишком. Слишком дерзко. Слишком опасно. Слишком… — Ты невыносима, — прошипел он в мои губы, глядя прямо в глаза. В его взгляде — огонь и ярость. — Ты тоже. Но, чёрт побери, именно это меня и заводит, — улыбнулась я, провела пальцем по его губам. — Если мы не остановимся, я забуду, кто ты. — Разве это плохо? Иногда стоит забыться. Чтобы по-настоящему узнать. Он замер на миг. Всё ещё держал меня. Всё ещё тяжело дышал. Его рука всё ещё лежала на моём бедре. Но вдруг он отстранился, поправил рубашку, словно натягивал обратно маску. — Нам нужно ехать. — О, неужели? — лукаво улыбнулась я. — Жена с ужином и поцелуем ждёт дома? Он усмехнулся, сухо. — Жены нет. Но дочь ждёт. — Правда? — усмехнулась я, склонив голову. — Не хочешь познакомить? Скажем… «это тётя, которую я хотел посадить в тюрьму, но передумал, потому что она чертовски хорошо целуется»? Он усмехнулся. И вдруг… — Почему бы и нет? — резко взял меня за запястье и повёл к двери. — Я вообще-то шутила! — воскликнула я, спотыкаясь на каблуках, но он даже не замедлил шаг. — В каждой шутке есть доля правды. — Это была та самая бездольная шутка! — Не бойся. Думаю, она тебя примет. Она любит сложных женщин. Как мать. — Ты серьёзно? — Всегда. За исключением тех случаев, когда я с тобой, — оглянулся он через плечо и чуть усмехнулся. — А если я скажу «нет»? — Только если ты наставишь на меня пистолет. — А если я наставлю? — Тогда я, может, и сдамся. Но, поверь, только потому что мне нравится, как ты держишь оружие. Я залилась смехом, пока он открывал дверь, по-прежнему не отпуская моей руки. Я не знала, куда всё это приведёт. Но в этом мужчине было что-то... Опасное. Живое. Настоящее. И с каждой минутой я понимала, я всё глубже в этом огне. И выбираться не хочу.

***

Дорога была долгой. Слишком долгой. Мы мчались сквозь ночь, уносясь прочь от всего привычного. Натаниэль, разумеется, жил в центре города. Как и положено. Тот самый типичный альфа-самец из плохих романов, только в этой истории именно он был злодеем. Тот, кто манипулировал, убивал, улыбался — и никогда не раскаивался. — Долго ещё? — нарушила я тишину, откинувшись в кресле. — Так не нравится моя компания? — усмехнулся он. — Придётся потерпеть. Осталось часов… двадцать. — Сколько? — приподняла бровь. — Ты это считал с момента, как завёл двигатель? — Если скажу «да», ты всё равно просто посмеёшься. — Да ты ещё и математик, — хмыкнула я. — В школе у меня были только пятёрки. По всем предметам. Сказано это было на полном серьёзе, без тени иронии. — Даже по поведению? — Особенно по нему. Я — душа общества. Я усмехнулась и, чуть повернув голову, бросила с прищуром: — Говорят, в школах ещё и испанский преподают. Тоже пятёрка? Или всё на «гугл переводчике»? Он не ответил сразу. Лишь чуть скосил глаза. А затем, не отрываясь от дороги, лениво, но отчетливо выдал: — Te follaría aquí mismo, pero tengo miedo de que lo disfrutes demasiado. Я моргнула. Конечно, я знала, что это значит. Каждое слово. Но мой язык будто сам выбрал выражение. — И это что, комплимент? — Это... Да, комплимент, который тебе подходит. — усмехнулся он. — Но что-то мне подсказывает, тебе его лучше не знать. Он сделал паузу, а потом заговорил вновь , уже на итальянском, вкрадчиво, почти шепотом, будто специально, чтобы фраза вонзилась мне под кожу: — Le tue gambe mi attraggono tantissimo. Ma è il tuo cervello che mi fa impazzire. — Это ведь уже не испанский… — заметила я, изогнув губы в едва заметной улыбке. — Звучит… иначе. — Правильно, беда. Это итальянский. — Хватаешься за всё подряд? — Нет. Просто люблю говорить грязно на красивых языках. — Надеюсь, в твоём арсенале есть что-то ещё? Я слышала, французский особенно нежен. — Je pourrais te faire crier mon nom pendant des heures. — Переведи. — Захочешь, поймёшь. Не захочешь — лучше не знать. — Пугаешь? — Разогреваю. Он бросил на меня взгляд — небрежный, но цепкий, как выстрел. Я удержала его, не отводя глаз, пока внутри не зашевелилось то самое ощущение: голод, азарт, тяга к игре, в которой проигравших не бывает. Я всё ещё делала вид, что не понимаю ни слова. Хоть в голове без труда разобрала все смыслы. Быть в позиции незнающей — значит управлять. Пока он думает, что ты глупее — ты всегда будешь на шаг впереди. Но, чёрт, как же я хотела ответить. На испанском. На итальянском. На всех девяти языках, которыми владела. Но пока — молчала. Ведь знание, это власть. А власть, как и возбуждение, лучше держать под кожей… до нужного момента.

***

Я уснула в машине. Не то чтобы позволила себе — просто тело отказалось держаться бодрым. Сил не было ни на что: ни на разговоры, ни даже на то, чтобы наблюдать за огнями за окном. Веки опустились сами собой, а голова склонилась к холодному стеклу. Сон был неглубоким. Скорее — поверхностным погружением в тишину, прерываемую шорохом шин, едва слышным гудением мотора и... Рукой. Большой. Теплой. Тяжёлой. На моей ноге. На бедре, чуть выше колена. Он не делал ничего пошлого, не сжимал — просто держал. И это «просто» оказалось куда сильнее любого прикосновения. Он касался меня, будто считал себя вправе. И что хуже — я не возражала. Не знаю, что именно в моих ногах его заводило. Возможно, всё дело в форме. В коже. Или в том, как я их держала — спокойно, раскованно, без стеснения. У каждого свои фетиши. У Натаниэля, очевидно, был этот. Машина остановилась. Мотор замер. Но я осталась в той же позе — обмякшей, чуть развернувшись на сиденье, будто по-настоящему сплю. В памяти всплыла детская осень: я притворялась спящей в машине, а мама аккуратно поднимала меня на руки, несла через коридор, а я — хитрая — радовалась тому, что чувствую её тепло, не выдавая себя. Сегодня я решила повторить тот трюк. Но с изюминкой. Или с перцем. С кроваво-острым привкусом. Во внутреннем кармане куртки у меня лежал небольшой складной нож. Как он не заметил его во время наших страстных прикосновений — загадка. Впрочем, его пальцы, блуждавшие по мне часами назад, я до сих пор ощущала, словно они всё ещё были на мне. Он вышел из машины. Захлопнул водительскую дверь. Шаг. Второй. Я слышала, как гравий хрустит под его ботинками, как он идёт к пассажирской стороне. Я медленно — почти незаметно — разжала пальцы, вытащила нож. Сложенный. Лежал в ладони, как второе сердце. Холодный. Надёжный. На случай, если всё пойдёт не по плану. Дверь открылась. Он задержался. На секунду. Две. Я чувствовала на себе его взгляд — скользящий, оценивающий, изучающий. Будто решал, действительно ли я сплю или только играю. Потом… Подхватил. Аккуратно. С силой. Обеими руками: одна — под коленями, вторая — под лопатками. Как будто я была хрупкой куклой, не женщиной с ножом в руке. Он взял меня за запястье. Пальцы сомкнулись — крепко, намеренно. Как будто чувствовал: не всё так просто. Я чуть приоткрыла глаза. Мы были у подъезда. Квартира, а не частный дом. Высота, бетон, окна с отражениями чужих жизней. Значит, не придётся идти долго. Плохо — я не люблю короткие прогулки с потенциальной целью. Я «проснулась». Медленно, лениво. Потянулась. И, всё ещё в его руках, обвила шею — будто доверчиво, будто ласково, будто ничего под сердцем не пряч ется. Он посмотрел на меня — прямо. Тепло и хищно. — Проснулась? — М-м... кажется, да, — выдохнула я, запуская пальцы в его волосы. — Удобно? — Пожалуй. Особенно, когда мужчина несёт тебя, как принцессу. — Или как бомбу замедленного действия, — усмехнулся он. Он и не подозревал, насколько прав. Пока. Мы вошли в подъезд, и я едва сдержалась, чтобы не присвистнуть. Мраморный пол. Не плитка, не имитация — мрамор. Стены — тёплый серый оттенок, будто специально подобранный под цвет костюма Натаниэля. Всё вылизано до блеска. Ни одного обрывка бумаги, ни соринки. Только мягкий запах чистящего средства, тонкий и ненавязчивый. Тишина, словно этот дом подавлял любой шум. Тут не живут — существуют, как в музее. Я окинула взглядом высокие потолки, обитые декоративными панелями, металлические почтовые ящики, встроенные в нишу стены, табло домофона с сенсорным экраном. Как будто бы шагнула в другой мир. — И после этого ты заходил в мой подъезд и не блеванул? — спросила я, не скрывая иронии. — Привык видеть контраст, — ответил он спокойно, как будто знал, что меня этим заденет. И, черт подери, задел. Лифт открылся почти бесшумно. Просторный, в нём могли бы поместиться шесть человек, если не больше. Пол — тёмное дерево. Стены — сталь, но одна из них полностью отведена под зеркало во всю высоту, без рам, без стыков. Полированное до идеала стекло отражало каждое движение, каждую тень на лице. С другой стороны — строгая доска с объявлениями. Не как у нас — с жирными следами скотча и рваными краями. Каждое сообщение аккуратно размещено в отдельной стеклянной рамке, как музейный экспонат. «Уважаемые жильцы, 12 июля будет плановая проверка вентиляции. Просим оставить доступ…» Даже это звучало как приказ с дворцовой стены. Двери с шипением закрылись. Лифт тронулся, плавно, без толчка. Натаниэль стоял спиной к зеркалу. Не знал, что я вижу его лицо лучше, чем если бы смотрела в упор. Он смотрел вверх — на цифровой экран с этажами. В руке сжимал ключ-карту. Небрежно. Как будто сейчас не я стою рядом с ножом в рукаве. Я придвинулась к нему ближе. Потянула руку. Медленно, будто просто потянулась за поцелуем, сонно, лениво. Вдохнула аромат его парфюма — терпкий, тёмный, как ночь, будто пропитанный тайнами. Подняла запястье. Нож уже лежал в ладони, спрятанный вдоль кисти. Я держала его легко, как будто он — продолжение моей руки. Одним движением развернула лезвие. Без щелчка. Без звука. Подняла руку — и обвила ею его шею. Как будто нежно. Как будто хочу притянуть его ближе, прижаться губами к щеке. Холодное лезвие коснулось его кожи чуть выше ключицы. Мягко, почти ласково. Он замер. Взгляд в зеркале изменился. Из расслабленного — в хищный. Он не повернулся, не двинулся. Просто посмотрел на отражение — в глаза мне. — Знаешь, — произнесла я тихо, как шёпот перед выстрелом, — я умею делать это так, что никто даже не поймёт, что ты уже мёртв. — А ты знаешь, что я могу умереть с улыбкой, если будешь последней, кого я увижу? — отозвался он. Спокойно. Почти чувственно. Я чуть сильнее прижала лезвие. Капля крови могла бы появиться прямо сейчас. Но… не появилась. Я замерла. Он наклонил голову чуть вбок, давая доступ, как будто позволял. — Думаешь, ты единственная с оружием? — шепнул он, и я почувствовала, как его рука сжала мои ноги, которые он так аккуратно держал. — Думаю, я единственная, кто всё ещё решает, жить тебе или нет, — ответила я, не убирая нож. Между нами было напряжение — наэлектризованное, пульсирующее. Не страх. И не вожделение. А нечто третье. Опасное. И всё же я медленно убрала лезвие. Сложила нож, скользнула им обратно в карман. Он молча смотрел в зеркало. И только когда лифт остановился, сказал: — У тебя очень соблазнительная рука. Почти захотел, чтобы ты перерезала мне горло. — Слишком красивая шея, чтобы портить её резаной раной, — усмехнулась я. Двери открылись. Апартаменты ждали. И кто-то из нас всё ещё держал козырь. Возможно, оба. — Знаешь… — прошептала я ему в самое ухо, — я ведь убиваю… красиво. Сначала — лёгкий укол. Где-нибудь в печени, чтобы ты ещё мог говорить, смотреть, чувствовать. А потом — я медленно отрезаю язык. И выкалываю глаза. Чтобы ты всё чувствовал, но уже не мог ни кричать, ни умолять, ни видеть, как это будет. Он тихо хмыкнул, не смотря на меня: — Ты забыла кое-что. Игорёк. Ему ты ещё уши иссекла, помнишь? Я рассмеялась — тихо, лениво, как кошка на солнце: — Ох, точно. Спасибо, что напомнил. Но… Я сегодня без нужных инструментов. Так что Ты везучий ублюдок, Блэквуд. Сегодня — я тебя отпустила. Он чуть склонил голову, не сбавляя шага: — Думаешь, если бы ты действительно захотела вырезать мне язык, я бы позволил? Я ухмыльнулась, обвивая его шею чуть крепче: — А может, я вообще не ножом. Может, я его тебе откушу. Прямо во время поцелуя. Сделаю это сладко… и так, что ты даже сначала не поймёшь, чего лишился. Он остановился. Развернул лицо в мою сторону. Его взгляд был тёмным, тяжёлым, как буря за секунду до удара. — В таком случае, — сказал он низко, с хрипотцой, — мне придётся застрелить тебя. На месте. Без предупреждений. Я медленно провела пальцем по его ключице. — Только не забудь: когда будешь целиться, я всё ещё на твоих руках. Если нажмёшь курок, мы полетим вдвоём. А если выживем, я всё же откушу тебе язык. Просто… из принципа. Он усмехнулся. — Знаешь, ты опаснее большинства мужчин, что пытались меня убить. — А ты возбуждаешься от этого, да? От женщины с ножом в кармане и смертью на языке? — От тебя, да. Ты бываешь вкусной в моменты, когда хочешь меня прикончить. Я снова улеглась у него на плече, довольно: — Тогда держи крепче. Может, я ещё передумаю тебя отпускать. Мы дошли до конца коридора. Последняя дверь. Натаниэль достал ключ-карту, приложил к сенсору — раздался тихий щелчок, и дверь открылась мягко, как будто ему поддавалась. — Ну и где твоя дочь? Спит? Мне быть тише? — спросила я, склоняя голову к его уху, на последнем слове переходя почти на шёпот. Он хмыкнул, не глядя на меня: — Так ты у нас любишь детей? — Особенно если они не шумят. — Тогда можешь говорить в полный голос. Её хоть пушка возле уха грохни, не проснётся. Он аккуратно поставил меня на ноги. Я сняла туфли, чуть покачнувшись, и провела пальцами по икре, в первую очередь для него. — Кстати, — медленно обернулась я, — ты ведь нес меня на руках всю дорогу… даже после того, как я “проснулась”. Не устал, герой? — Устал, — ответил он спокойно. — Можешь сделать мне массаж рук. — Только двух пальцев, и то, если угадаешь каких. Я прошла вперёд, словно это был не его дом, а мой личный дворец. Не оглядываясь, я позволила каблукам — уже снятым — щёлкнуть в воздухе, когда я бросила их на мягкий ковёр. — Чего застыл? — бросила я, обернувшись. — Экскурсию мне давай. Вижу, тут есть на что посмотреть. Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на меня с такой улыбкой, будто только что решил, где именно на этом диване он меня поимеет. — Наслаждаюсь. Ты удивительно смотришься в интерьере, знаешь? Почти как трофей. — Осторожней, — прищурилась я. — Некоторые трофеи умеют кусаться. Особенно за язык и, не только. Квартира была… роскошью в квадрате. Высокие потолки, мягкий золотистый свет, льющийся из аккуратных встроенных светильников. Пол — тёплое, гладкое дерево. Окна в пол — за ними простирался ночной город, весь в огнях, словно звёзды обронили вниз. В центре — диван цвета мокрого асфальта, из плотной мягкой ткани, на котором явно не раз засыпали после бурной ночи. Камин. Настоящий. Электрический, но с живым жаром. Большой стол, мраморный, с винным баром сбоку. Изысканные картины на стенах, но без пафоса — скорее, как тонкий штрих вкуса. Воздух пах мужским парфюмом, сигарами и чем-то дорогим, неуловимо сладким. — Ну что, мисс "моя главная беда в жизни", — произнёс он, проходя мимо меня и скидывая пиджак, — может, начнёшь с кухни, спальню оставим на десерт? — У тебя кухня и спальня не совмещены? Какая редкость. — Хочешь, совмещу? — Ещё секунда, и я попрошу тебя показать, где именно в этом доме ты хранишь наручники. Он рассмеялся — сухо, низко, приятно. — Может, ты не гостья, а предсказание? Я встала ближе, встала на носки и прошептала, почти касаясь его губ: — Может, я та, кто сегодня решит, в каком углу ты застонешь первым. А потом так же резко отвернулась и пошла к панорамному окну, будто бы изучать город. — Экскурсию, я сказала. — Сначала в ванную или сразу в ад? — Ну какой мне ад? — протянула я, небрежно касаясь кончиками пальцев его подбородка. — Я ведь ангел… во плоти. Он усмехнулся, не сводя с меня взгляда: — Да уж. И зовут тебя, небось, Люцифер. Или Сатана. А может, Азазель — за то, что осмелилась связаться со мной. Скажи, какое твоё истинное имя, падшее создание? Я наклонилась ближе, провела пальцем по его груди, будто бы читая заклинание сквозь ткань рубашки. — Нет. Я скорее Лилит, изгнанная из Эдема за то, что не покорилась. Та, что шептала первому мужчине в темноте, а потом целовала Самаэля под древом познания. Он приподнял бровь. — Значит, я твой Самаэль? Архангел смерти? Интересно... тогда мы с тобой — союз, от которого содрогнется небо. — Не небо, милый. — Я коснулась его губ в полушепоте. — А все, кто к нему ещё молится. Он рассмеялся тихо, но в голосе было уже что-то опасное. — Скажи, кто же твой Сатана, Лилит? Кто научил тебя плевать в рай и шептать молитвы наоборот? Я чуть отступила, но только для того, чтобы на фоне панорамных окон и светящегося города моя улыбка казалась ещё больше вызовом. — А ты как думаешь, Натаниэль? Кто шепчет мне на ухо, когда я засыпаю? Кто держит меня на грани? Кто, быть может, сам давно не ангел, но слишком хорошо играет его роль? — Звучит так, будто ты хочешь, чтобы я доказал это прямо сейчас. — Сначала покажи мне дом, Самаэль. Потом — остальное. Я провела ногтем по его запястью и добавила: — Не бойся, я не укушу. Ну, разве что, если захочешь. Или если попрошу. Он сделал шаг ко мне, но в его взгляде ещё была игра. — Думаешь, если ты — Лилит, я не оседлаю своего демона? Я рассмеялась — тихо, хрипло, с оттенком чего-то запретного. — Оседлаешь? О, Блэквуд… Я провела рукой по его талии, слегка задевая ремень. — Смотри, чтобы демону это понравилось. Иначе придётся за тебя молиться. — Пошли, чай, кофе? — небрежно бросил Натаниэль, уже направляясь вглубь квартиры. — Кофе, — протянула я, слегка потянувшись, — мне бы взбодриться. Хотя бы внешне. Мы прошли в кухню, и я едва не остановилась посреди прохода. Это была не просто кухня — это была демонстрация статуса. Просторная, утопающая в мягком свете подсветки, с идеальными глянцевыми поверхностями, на которых не было ни крошки, ни следа быта. Каждая деталь — от хромированных ручек до дизайнерских барных стульев — кричала о деньгах. Даже кофемашина выглядела как космический модуль. — Господи… — выдохнула я. — У тебя тут кухня как из рекламы элитной бытовой техники. Я обвела рукой пространство. — Ты вообще ешь дома, или это всё для красоты? — Редко, — пожал плечами он, направляясь к шкафчику. — Чаще по ресторанам или кафе. — Разве это не одно и то же? — В кафе ты просто выпьешь кофе. А в ресторане тебя накормят так, что забудешь, как тебя зовут. Не считая мишленовские рестораны — Он усмехнулся, доставая чашки. Я присела на край высокого стула, закинув ногу на ногу, и прищурилась: — И чем же ты меня будешь кормить, мистер «ресторанный эстет»? — Доставкой. — ответил он без тени иронии, даже не поднимая взгляд. Я фыркнула. — О, как щедро. И романтично. Он поставил чашку передо мной. — Я честен. Это ценится, не так ли? — Ещё бы, — кивнула я, отпивая глоток крепкого эспрессо. — Но у меня всё равно один вопрос… Я обвела кухню взглядом, затем — гостиную за стеклянной перегородкой, огромные окна, утопающие в вечерних огнях города. — Скажи честно… Откуда деньги, детектив? Я смотрю на всё это — и понимаю, что одна только эта кухня тянет на сумму с шестью нулями. А ты вроде как служитель закона, не миллиардер из списка Forbes. Он посмотрел на меня из-под полуприкрытых век, лениво, будто знал, что этот вопрос прозвучит. — Ну, во-первых, ты недооцениваешь систему премий и бонусов в моём отделе. — А во-вторых? — Я приподняла бровь. Он приблизился, опираясь руками о стол с обеих сторон от моей чашки. Его голос стал ниже: — А во-вторых… Ты же не думаешь, что я всю жизнь был хорошим? — То есть ты всерьёз считаешь себя самым невинным человеком в этом доме? — спросила я, лениво облокотившись о спинку стула и глядя на него сквозь ресницы. — Со своими грехами, разумеется. Но кто без них? У каждого свои скелеты в шкафу. У кого-то — образные… у кого-то — с зубами и пятнами крови. — О, браво. Метафоры уровня «выпьем за любовь и хрустящие кости». — усмехнулась я. — И всё же, сколько тебе лет, детектив? Только не говори, что ты тот самый таинственный старик в теле юнца. — Не хочу травмировать тебя... Вдруг ещё побежишь жаловаться, что я совратил несовершеннолетнюю. — Мне уже как четыре года как восемнадцать, — лениво отмахнулась я. — Так что я скорее соблазнительница, чем жертва. — А мне уже как одиннадцать лет как восемнадцать. — Двадцать девять? — приподняла я бровь с лёгкой усмешкой. — Забавно. Я бы дала тебе сорок… в плохом освещении. Когда ты устал. И не выспался. — Спасибо. — Он фальшиво улыбнулся. — Так приятно слышать, что выглядишь как дед у камина. — Да ладно, — я наклонилась вперёд, глаза блестели. — Со старикашками я бы не стала спать. У них суставы не те. А ты, вроде, пока сгибаешься... где надо. Он задержал на мне взгляд, в котором читалось одновременно и развлечение, и вызов: — Правда? Тогда почему ты при офицере врала, будто готова лечь с неизвестным мужиком за деньги? — Может, хотела проверить… ревнив ты или нет? — Я провела пальцем по краю чашки. — Ты же слушал, злился там, скрипел зубами? — А если скажу, что да? — Его голос стал ниже, почти бархатным. — Что меня раздражала даже мысль, что ты способна отдаться к ому-то не за страсть… а за расчёт? Я улыбнулась, медленно, как будто смаковала этот момент: — Тогда тебе следует быть осторожнее, детектив. Потому что ревность — прекрасное топливо… но иногда она поджигает того, кто держит спичку.