Бабочки

Темная дубовая дверь вырастает перед носом, словно сказочное дерево, и кажется таким большим и глухим, что на первых парах Грушницкий не решается стучать. И на кой черт, как говорится, он решил прийти сюда? Удовлетворить секундную хотелку Мэри, чтобы получить крупицу ее внимания, и словно пес подластиться к ногам, умоляя о ласке, которую она не способна ему толком дать? Кажется, именно ради этого. Старался ведь, все у Вернера расспрашивал про этого… Как бишь его…. На двери, чуть выше глазка, позолотой блестит табличка «Печорин Г.А.» Да. Печорин. Жил он далеко от центра, в непримечательном домишке с белыми стенами и прочной крышей: такие и бурю, и ливень, и наверное молнию смогут выдержать. Пара окон, все занавешаны изнутри плотными черными шторами, чтобы не было даже шанса хотя бы глазком заглянуть внутрь; хозяин либо боялся, что за ним станут подглядывать, либо терпеть не мог яркий солнечный свет. В таком случае ему не повезло оказаться на дневной стороне. Небольшое крыльцо слегка выбивалось из общего впечатления о доме своими изогнутыми, слегка прогнившими досками, которые стонали под подошвой в жалобных мольбах и рисковали вот-вот лопнуть. Создавалось ощущение, что оно было построено раньше дома. Остальные дома находились на приличном расстоянии, и Грушницкий ощущал себя не слишком комфортно. Наконец поднял руку; стиснул, вжавшись аккуратными, ухоженными ногтями в мягкую ладонь, чувствуя упругую кожу, и ровно трижды постучал. Звук показался для него почти оглушительным для столь тихой местности, но хозяин не подал никаких признаков жизни по ту сторону. Грушницкий перемялся с ноги на ногу, оглядываясь через плечо, и пожелал постучать еще раз, когда вдруг дверь резко дернулась во внутрь. Перед ним оказался мужчина среднего роста, старше него, может, лет на пять, если не меньше. Светлые волосы заметно были уложены, и все же некоторые пряди игриво падали на лоб, намекая, что хозяин дома занимался чем-то напряженным, напрочь забыв о прическе. На их фоне темнели брови и роскошные усы, слегка задернутые на концах в подобии улыбки-оскала кота. Тонкое, бледное лицо не отражало ничего, кроме холодной расчетливости, а глаза — пронзительные пули, зеркала, разглядывающие насквозь. Он стоял в рубашке и брюках, которые в обществе считаются такими, что нельзя выносить на улицу и подходят лишь для домашнего обихода. Впрочем, этот ледяной мираж легко рассеялся, стоило мужчине слабо кивнуть в качестве приветствия, и Грушницкий наконец вспомнил, зачем он здесь. — Здравствуйте. Мне порекомендовал вас Вернер, доктор Вернер. Он сказал, что вы знакомы и что вы… — Развожу бабочек. — закончил Печорин, подтвердив собственные слова. — Как вас зовут? — Грушницкий. Можно просто Грушницкий. — ответил тот, совершенно глупо зачем-то решив отдать честь, и вызвал тем у Григория улыбку. Подал руку: Печорин, будто не видя, лишь отступил в сторону, приглашая пройти внутрь. Половицы под тяжелым ботинком всхлипнули последний раз, и за Грушницким захлопнулась дверь. Внутри оказалось не так темно, как это выглядело снаружи. То тут, то там были расставлены закрытые лампы, которые разбрасывали пятна света по стенам. Те были старомодны, в выцветший розовый с горошком, и выглядели так, словно в них проели дыры паразиты. Он следовал за Печориным по звуку его шагов, по тихому мычанию какой-то заученной песни, текст которой он так и не мог вспомнить. — Только будьте осторожны, я вас прошу. Они могли выбраться из своих аквариумов, некоторые из них очень хрупки. Убитая может стоить вам состояния. — Григорий надавил рукой на дверную ручку, и они вдвоем быстро проскользнули внутрь. Эта комната, пускай и оказалась просторнее предыдущей, была освещена намного лучше за счет того, что возле каждого инсектария стояла своя яркая лампа; на некоторых из них сидели бабочки разных окрасов, робко вздрагивая крыльями от мимолетного ветра, принесенного открытой дверью. Грушницкий так и застыл на месте, оглядываясь и боясь убить кого-нибудь невнимательным движением. — Вы не сказали, за кем конкретно пришли. У меня есть как зрелые бабочки, так и куколки. От некоторых есть даже гусеницы. — вновь заговорил Печорин, на которого бабочки садились без всякого страха и желания улетать. Интересно, он к ним относился, как к своим домашним питомцам или просто как к способу заработка? Или, скорее всего, как хобби? Грушницкий спохватился и ответил, поймав на себе насмешливый взгляд: — Мне нужны зрелые бабочки. Две восточно-голубых красавицы и атлас… Павлиноглазка атлас. — Григорий вновь хмыкнул, расхаживая от стола к столу и проводя самыми кончиками пальцев по инсектариям. Бабочки в них шевелились, ласково откликались и спешили к стеклу, дрожа от восторга. — Жадной собаке много надо… — пробормотал Печорин своим бабочкам, и те замахали крыльями в полном согласии со своим хозяином. Одна из них, сидевшая у него на плече, взлетела и переместилась на щеку, своими длинными крылышками закрыв половину его лица, в том числе рот. Теперь тяжело было определить, улыбается он или злится: глаза у него никогда не двигались. — Вы хорошо разбираетесь в бабочках, я могу посудить, раз желаете себе столь редких. Губа у вас не дура. Вы так, поиграться, или собираетесь сушить? — Я не себе. — робко отвечает Грушницкий, словно гимназист, пойманный на плохом проступке, и Григорий в ответ лишь хмыкнул, продолжая ходить из угла в угол и разглядывая свои создания, словно видел каждое из них впервые. В профиль он выглядел как мраморная статуя, с идеально выточенным носом и плотно сжатыми губами. Даже бабочки, казалось, были здесь к месту и не казались чем-то чужим. — Это подарок. — добавил он. — Бабочки? Странный подарок. Взгляните. — На ладони у Григория оказалась совсем крохотная, похоже, недавно вылезшая из кокона бабочка. Она была песочного окраса с четырьмя точками, по две на каждое робкое крылышко. Малютка шевелила усиками, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, но на руке Печорина сидела покладисто, даже не пытаясь выбраться. — Разве это подарок? Хрупкое, тупое создание, которое проживет всего пару дней и умрет. Оно не походит на домашнее животное, к которому успеваешь привязаться и по которому можно скорбить, и как предмет декора тоже: похожа скорее на паразита. И его пальцы вдруг сомкнулись, да так резко, что Грушницкий отшатнулся на шаг назад. В руке жалобно треснуло маленькое тельце, и когда тот раскрыл ладонь, сломанные крылышки посыпались на пол. — Зачем… Зачем же вы… — забормотал Грушницкий, глядя на Печорина во все глаза, а тот лишь пожал плечами. — У меня их тысячи. Десятки тысяч. И все ежедневно умирают. Как я сказал, к ним нельзя привязаться: уж слишком мало некоторые живут. — Григорий подошел совсем близко и слегка улыбнулся, подув на бабочку, которая до сих пор сидела на его щеке, и та послушно перелетела прямо на губы Грушницкого. Ее маленькие лапы касались его рта, перебирая каждую трещинку, и тот побоялся даже дышать, помня наказ. — Так, кто, вы говорите, вам нужен? Красавицы и атлас… Минуту, пожалуйста. Продолжая мурлыкать себе под нос все тот же мотив, Григорий ловко толкнул ногой коробку из-под стола и достал оттуда широкую банку с заранее подготовленными дырками для подачи воздуха. Открутил, зажав между зубами, и подошел к ближайшему инсектарию, приподнимая с него марлю; бабочки внутри беспокойно зашевелились, пока Печорин ловкими руками достал оттуда две голубокрылые красавицы, пересаживая их в банку. Для того, чтобы дотянуться до атласа, пришлось встать на стул — они находились высоко, почти под потолком, и оставалось их внутри всего трое, одна из них, кажется, была с поврежденным крылом. Закрыв банку с заказом, Григорий вернулся к неподвижному Грушницкому и забрал свою бабочку, на мгновение коснувшись его губ пальцами. А после протянул ладонь, характерно задвигав пальцами. — Да… да, деньги. — затрепетал Грушницкий, вытаскивая из карманы купюры и отдавая их, после чего в его собственных руках оказалась банка. Бабочки таращили на него свои маленькие мордочки, лениво похлопывая крыльями. — Если вдруг заскучаете или ваши подарки умрут, вы всегда знаете, где меня найти, Грушницкий. — заговорщицки сказал Печорин. — Вы все же не такой хрупкий, как эти создания. А насколько бестолковый — мне еще предстоит выяснить. Грушницкий вышел из дома, не помня себя и все еще ощущая на своих губах лапки бабочки. А может то была вовсе не бабочка?