воспоминания не умирают

Одетт чувствует колкий ветерок на разгорячённых щеках и, глядя на колыхающийся огонь в остеклении фонарей, думает о том, какой он, должен быть, приятный и тёплый, потому что хочется прикоснуться без оглядки. Отводит взгляд и смотрит на, кажется, бесконечно удаляющуюся дорогу и чувствует, как огонёк, который у неё забрали – вот так, грубо, бесчеловечно и невероятно подло – гаснет, даже не думая сохраниться. Холодные ступени кажутся невероятно неудобными, но этот факт никак не помогал подняться с места, наоборот, приковывал цепями, не позволяя подняться. Впервые за десять лет обретя смысл слишком больно его терять, поэтому просто встать и идти дальше совершенно не хотелось. Хотелось снова всё отмотать назад. Снова увидеть эту растрёпанную девчонку в театре. Снова открыть ей дверь, даже зная, чем всё обернётся. Снова учить её и закрывать глаза на моменты её несерьёзности – она ребёнок и Одетт понимает её в этом целиком и полностью. Хотелось снова почувствовать чьё-то тепло и наконец проявить своё – необычное, странное, но слишком искреннее, чтобы тихо теплить в себе. Она замечает мелкую дрожь в плечах лишь когда на них ложится тёплая ткань сюртука. Она должна скинуть его, продолжив давнюю игру, отвернуться от опускающегося рядом человека, но сил на это притворство совершенно нет. Одетт всегда знала, что может обратиться к Меранту чтобы ни случилось между ними, но последние годы это казалось странным и беспочвенным. Сейчас это было необходимым, как воздух – влажный от едва ощутимой вечерней росы и прохладный, будто в продолжении ночного светила. Поэтому она смотрит – устало, измученно и пусто. Луи это пугает, заставляя замереть и приглядеться. Голубые глаза застелила сверкающая поволока, привычно светлая кожа поалела (это было отчётливо видно даже при таком слабом свете), большой палец пытается расцарапать кожу другой руки, губы исказились в лёгком плаче. Мерант впервые за долгие годы чувствует себя уязвимым, открытым, как детская книжка, но при этом так спокойно и буднично, точно под ласковым взглядом любимых глаз. - Что, если я должна быть одна? – сквозь слёзы выдавливает из себя Одетт, придерживая скатывающуюся с плеч плотную ткань. Луи передёргивает, будто зашёл в разгоревшийся костёр. Одетт опять говорит о том, что не достойна того, что имеет. Одетт опять ненавидит себя и, кажется, никогда не предлагала этого делать. Одетт опять плачет и эти слёзы не её – они не должны скатываться по этой бархатистой коже, не должны оставлять мокрые дорожки на щеках и невыносимо зудящую пустоту внутри. - Ты никогда не должна была быть одна. – тут же возражает брюнет, чуть стискивая зубы. Никогда и Луи это знает лучше всех – Мерант, который всегда был рядом, ненавязчиво появляясь в коридорах Оперы, Мерант, который чуть медленнее проходил рядом, Мерант, которого не было рядом, но который всегда был на ладошке. Сейчас она скажет что-нибудь колкое, вновь плюнет ядом, закроется за семью печатями, скинет сюртук и уйдёт, кажется, даже забыв уже привычную трость. Но она просто опускает голову на острое плечо, даже не глядя на собеседника, будто если обратит на него внимание он рассыпется, превратиться в пыль, что унесёт ветер как очередной пережиток прошлого. Этого хотелось меньше всего на свете. Мерант ждёт. Не торопит, не просит успокоиться, не говорит прекратить или остановиться. Терпеливо ждёт, потому что знает Одетт. Знает её замкнутость, понимает её боль и готов сделать всё что угодно, лишь бы стереть её неправильно написанным карандашом словом, поэтому приобнимает, придвигаясь ближе. Пахнет она точно также, как тогда – та же чистота на одежде, несмотря на её пыльную работу, что-то сладкое на коже, отдающее теплом свежей выпечки и аромат только-только распустившихся полевых цветов (точно таких же, какие он подарил ей впервые) в волосах. - Тебе нужно отдохнуть. – констатирует Луи, когда вздымания хрупкой груди приходят в норму. Одетт слышит его слова как мёд, нетерпеливо льющийся из прозрачной банки, потому что голова отяжелела от мыслей и слёз, а душа намеревается треснуть, минуя швы, а низкий голос помогает держаться над пропастью, поддерживая хрупкий баланс. - Не уверен, что тебе будет комфортно дома. – вспоминая Фелис, тихо рассуждает брюнет. Не успев продолжить, аккуратно подвести к сути мысли, стараясь не задеть девичью гордость, он слышит согласное бурчание под ухом. Теплота наконец разливается по телу. Одетт не бросила очередной штык в его сторону, не отмахнулась от искреннего жеста и приняла его. Впервые за десять лет. Луи поднимается первый – аккуратно и медленно, боясь показаться резким, потревожив этим и без того обессиленную шатенку. Протягивает свою, более устойчивую трость и помогает подняться, поддерживая худые плечи. Сам придерживает в руках простую трость девушки, стараясь казаться уверенным в каждом движении, даже если голень сводит до невероятной боли и даже если хочется упасть и забыться, потому что это ничто по сравнению с болью, что хранит в себе Одетт (и даже после всего произошедшего он считает это аксиомой). Фелис успела стать для неё дочерью, в то время как для Луи осталась лишь упорной ученицей, напоминая напористостью своего учителя. Одетт не помнит дорогу и как оказалась перед светлой дверью в роскошном многоэтажном доме. Помнит только резной ключ, которым Мерант отворял дверь квартиры, светлый коридор и просторную кухню, на которой тут же стал шипеть непоседливый чайник. Девушка думает о том, как Фелис на него похожа – такая же сильная и выносливая как стенки, но внутри такая же эмоциональная и активная. От этих мыслей тут приходится отмахнуться, также как и стереть с глаз успевшие выступить слёзы. Луи ничего не говорит, позволяя привыкнуть голубым глазам к новой обстановке. Одетт была здесь однажды, и он не был уверен, что сейчас рада снова увидеть эти стены, что сейчас пристально разглядывала, будто пытаясь договориться с самой собой. Луи начинает заваривать чай – тот, что Одетт любила десять лет назад и единственный, что остался его в доме с тех пор. - Почему ты не женился? – задумчиво выпаливает Одетт, сверля широкую спину взглядом. Девушка бросает штык, но он успевает оплестись мягкими и нежными бутонами до того, как достигает цели, не оставляя и ссадины на коже. – Ты мог выбрать любую. – вырывается прежде, чем эта мысль помечается лишней и неуместной в голове, ещё более неправильной, чем первая. Мерант ухмыляется и разворачивается, тепло глядя на гостью. - Потому что ты отказывала. – говорит просто и буднично, будто слышит это из каждого угла и повторяет так непринуждённо, как только можно. Шатенка опускает глаза. Луи прав. Она всегда отказывала ему – когда он улыбался, когда шутил, когда был серьёзным и когда был искренним. И, возможно, не будь она такой убеждённой в отвратительном исполнении ей роли жены, всё было бы иначе. Она бы не провела столько дней в постели без сна, он бы не стал таким холодным, они бы не встретили Фелис. - Одетт? – окликает её брюнет, приподнимая брови. - Да, всё в порядке. – она растерянно дёргает уголками губ и придвигает к себе горячую кружку, только что поставленную перед ней. Луи смотрит – долго и настойчиво, зная, что ему лукавит. – Со мной у тебя не будет семьи. – шатенка опускает голову, сглатывая комок. – Ты же знаешь. Он знает. Он сидел у её постели, когда сам ещё не окреп, не отходил и на шаг, поэтому слышал всё, что говорил врач – каждую мелочь и осторожность. Он знал, что у Одетт не может быть детей, знал, что она лишилась не только балета, но и, скорее всего, брака. Знал, поэтому говорил ей об этом – долго и упорно, лишь бы не потерять её, не дать ей утонуть. - Ты знаешь, что я думаю на этот счёт. – хочется опустить голову на холодную столешницу и раствориться в лунном свете, лишь бы не слышать резкий протест. - А что ты скажешь через десять лет? А через двадцать? – голос надламывается, а глаза отказываются более сдерживать сверкающие слёзы. - Ты говорила так десять лет назад. – если бы не было так больно, Луи бы усмехнулся и закинул ногу на ногу, но сейчас хотелось лишь выдохнуть весь воздух из лёгких. Мерант оказывается ближе, чтобы хоть немного облегчить боль, которая кажется такой неправильно и инородной, что хочется забрать без остатка. Одетт сильная, он знает это как никто другой, но брюнет никогда бы не пожелал узнать это на практике. Слишком больно смотреть в пустые глаза, что совсем недавно сверкали озорством, до дрожи неприятно видеть, как грация теряется в неуверенных движениях и до слёз невыносимо смотреть на каменную стену, на месте которой некогда стояла невероятно красивая цветочная поляна. Шатенка падает в протянутые руки, стекает по ним как кристально чистая вода, не в силах оставаться непробиваемым льдом. Луи трепетно и нежно водит по позвоночнику, очерчивает лопатки, выводит круги и, кажется, слышит всхлипы куда реже. – Ничего, - успокоившись отозвалась голубоглазая, - если я останусь? – мысли опускались свинцом в голове, позволяя делать прежде, чем думать. - Я рад, что ты смогла принять мою помощь. – искренне признаётся Луи, придвигая любимый девушкой шоколад, остатки которого нашлись в доме – немного, но лучше, чем ничего. Сердце всё ещё билось, будто его обладательница сделала 32 фуэте, но на душе стало легче то ли от улыбки напротив, то ли от приятного теплого напитка. Одетт впервые за десять лет смогла размякнуть в присутствии мужчины, забыть свою гордость и принципы и просто раствориться в нежной тишине. - Я покажу комнату. – поджимает губы Луи, когда видит опустившуюся на голубые глаза сонливость. Одетт помнила её и знала дорогу, но привычная вежливость напоминала о том, что она не одна и рядом есть кто-то, кто протянет руку не потому, что нужно, а потому что беспокоится. Она опускается на постель, морщится от уже привычной боли, сворачиваясь калачиком и ещё несколько мгновений смотрит на бархатистое кресло напротив, думая о том, что, может быть, она всё-таки не должна быть одна, если её общество кому-нибудь нужно.