The end

      Пространство над головой затянуло серой пеленой — светлой, но не вызывающей радости. Накрапывал холодный дождь, будто оплакивая выпускающихся одиннадцатиклассников вместе с Щербаковым.       Тройка десятиклассников, решившая поглазеть на выпускников, стояла в сторонке у местного дк — Лёша захватил Рустама и Тамби, потому что приходить одному было слишком стыдно. Их окружала удушающая толпа людей — родители, школьники, учителя и даже студенты, когда-то тоже учившиеся здесь. В сердце Лёши кольнуло слишком сильно от мысли, что совсем скоро его Нурлан будет таким же. Просто гостем, заглянувшим проведать родную школу. Щербаков сглотнул, в попытке сдержать слёзы, перевёл внимание на Сабурова.       Нурлан. Самый популярный среди девчонок одиннадцатиклассник, пусть и совсем тихий, всего лишь с двумя-тремя близкими друзьями. Самый красивый человек в этом мире, божески восхитительный во всех проявлениях прекрасного — милые карие глаза, такие выразительные, что похожи на кукольные, скромная улыбочка одними губами, не голивудская, зато с самой чистой радостью, статный силуэт из-за ширины в плечах, высокого роста и ежедневного серого пиджака на плечах Сабурова, повадки, выдающие стеснительность и лёгкую неуверенность, отдающийся в груди быстрым биением сердца низкий голос, слишком непривычный для Лёши, но всё равно самый любимый, шлейфом кружащийся вокруг Нурлана аромат с чем-то морским…       А теперь его не будет. Ничего не будет. Не будет даже самого Лёши. Прямо с сегодняшнего дня, скорее всего, уже через десяток минут.       В последние мгновения их школьной истории хотелось просто насладиться Сабуровым, его приятно выделяющимся внешним видом — костюмом телесного цвета из двубортного пиджака и свободных брюк. В моменте от красоты одиннадцатиклассника захотелось плакать, но Рустам внезапно выдал, что сегодня Нур похож на итальянца, и Лёха рассмеялся, пытаясь забыться, но всё равно чувствовал, как слёзы подступают к краям. В самом деле похож, но это не делало его посмешищем — подчёркивало притягательную особенность среди остальных.        Нурлан стоял совсем не далеко и фотографировался с мамой, через минуту уже ни чем не был занят. Казалось бы, отличный момент, чтобы познакомиться, но Сабуров, пусть и стоящий в паре метров от Щербакова, по-прежнему казался недосягаемой мечтой. К нему до спазма в груди хотелось подойти, но Щербаков не мог этого сделать. Не мог физически, потому что не хотел портить их историю — глупо верил, что в будущем они ещё встретятся. Что они обязательно будут вместе.       — Так и не скажешь? — обычно весёлый Руст поник, был слишком серьёзным, и даже в его выражении лица читалось явное ощущение безвыходности. Конца. От этого сердце сжималось только сильнее, совершенно не таяло от поддержки и понимания. Любое движение окружающей среды делало только хуже, только больнее.       С поджатыми губами Лёша обессилено помотал головой — нет. Явное нет.        — Может, всё-таки надо? Типо, просто дружба.       — Да какая просто дружба на выпускном? Это глупо. — Щербаков нахмурил брови, в голосе слышались нотки раздражения, хотя они были лишь банальным отрицанием, смешиванием слишком большого спектра эмоций для подросткового тела.        Сабуров стоял на верхней ступеньке лестницы, с двух сторон окружённый друзьями, но всё равно заскучал, пока фотографировали его 11 «Е» класс. Лёша в очередной раз за этот вечер достал телефон из кармана и начал в открытую снимать — было наплевать уже в сентябре этого учебного года, когда пришло резкое осознание критичности положения. И пусть он не запечатлял Нурлана на каждом шагу, в особо важные моменты — на совместных вне учебных мероприятиях, на линейках — стеснение исчезало. На фоне трепещущего сердца и ясной мысли, что больше они никогда не будут находиться в одной школе, оно уходило в сторону.       Однако иногда телефон в руках держал Рустам. Когда Сабуров танцевал вальс на последнем звонке, когда выходил на сцену за аттестатом, когда снова танцевал вальс, только уже в вечернем костюме и без ленты «выпускник 2025», хотелось смотреть на него в живую, а не через экран телефона — тогда оператором становился Саидахмедов, и держал ракурс уже он, а Лёха смотрел, пытался запомнить хоть что-то. Потом, правда, из-за замершего сердца и совершенно пустой головы Щербаков мог вспомнить лишь мгновение из тысячи, но этот прощальный ритуал всё равно был важным в выполнении.       Всё медленно подходило к концу: торжественная церемония вручения аттестатов давно закончилась, одиннадцатиклассники нафотографировались со своими родителями и доделывали лишь общие фотографии, школьники, как Лёша, Рустам и Тамби начинали расходиться. Нескончаемой была только боль в сердце, боль по всему телу, что обездвиживала его, наполняла до краёв и делало тяжёлым. Слёзы не переставали ходить по тонкой грани слизистой — Щербаков с вопиюще ноющим сердцем разревелся бы прямо там, меж редеющей толпы, но держался. Держался, чтобы ронять крупные слёзы постоянным потоком дома, чтобы вылакать всё с самого начала и до последней слезы. До глупой пустоты и потери смысла.       — Пойдём?       — Пойдём.       Небольшой кучкой они медленно побрели от дома культуры, молча и невесело — вверх брали и сочувствие к Лёхе, и понимание, что ровно через год они будут стоять на месте сегодняшних выпускников. Уже с другими чувствами и внутренними ощущениями, будто совершенно отличающимися людьми, они станут взрослыми всего через 365 дней. Однако Щербаков плевать хотел на мир, если в нём не было Нурлана — он думал, что собственными ногами уходит от своей самой сильной любви, что собственным разумом принял решение молчать — и в душу прокрадывалось противное ощущение, что он может что-то пропустить. Он думал, что это конец. Не какой-нибудь привычный перерыв в три месяца, а настоящее завершение.       На последок Лёша обернулся — 11 «Е» всё ещё фотографировался — и встретился с глазами Сабурова. Простой взгляд, наблюдающий за уходом ещё каких-то школьников, но ставший самым красивым концом.