Присяга. Молли

Молли стояла в толпе, затерянная среди чиновников и журналистов, не привыкшая к этим блестящим мантиям и самодовольным взглядам. Атриум сиял, как будто сам воздух был напитан золотом. Заколдованные фонари бросали мягкий свет на чёрный мрамор, и в нём отражались лица — молодые, важные, занятые. А она просто стояла и смотрела. На него. На Рона. На её мальчика. Не на Билла, не на Перси — их она представляла в таких залах. Один — с 12 ЖАБА, другой — с идеальной выправкой, честолюбивый, как она сама когда-то была. Но сейчас перед всей Британией стоял Рон. Тот, кому они с Артуром не могли купить новую палочку. Тот, кому всегда доставались вещи с чужого плеча. Тот, кого она обнимала перед Хогвартсом и говорила, что всё получится, — а сама думала, что ему будет трудно, слишком трудно. "Я не верила в него", — подумала Молли, и в груди что-то болезненно сжалось. Когда началась клятва, она услышала только одно слово — "Клянусь" — и голос его дрогнул, но не сдался. Он держал жезл власти — не игрушку, не подделку, не что-то временное, а настоящий артефакт, который доверяли самым достойным. А ведь он был потерян. После войны. Она помнила, как он не ел. Как сутками сидел в саду. Как говорил, что всё напрасно. А потом исчез. И вернулся другим. Твёрдым, молчаливым. Рон говорил. Без бумажек. Громко, спокойно, от сердца. — За мной стояла любовь. Любовь моей жены. Моей музы. Дафны. Молли опустила глаза и снова посмотрела на женщину в первом ряду. Дафна. Та, которую она когда-то не приняла. Не потому, что та была слизеринка — нет, после войны это значило меньше всего. А потому, что та была холодной. Резкой. Незнакомой. Но теперь Молли видела: холод — это броня. А под ней — сила. Рон выбрал её, и, видно, не ошибся. — Когда силы тьмы окутали Министерство, она была рядом. — Когда я пил, чтобы забыть. Когда я хотел умереть. Молли не смогла сдержать слёз. Он не рассказывал. Никогда. А она не спрашивала. Боялась. Отговаривала себя: пусть живёт, пусть просто будет. Но он всё это время боролся. И сегодня — победил. Когда Дафна поднялась и встала рядом с ним, Молли впервые увидела их вместе — не как сына и невестку, а как союз. Двух людей, прошедших сквозь шторм. Её сын держал страну. А рядом с ним стояла та, кто держал его самого. — Я здесь потому, что верю, — сказал он. — Верю, что честность и справедливость всё ещё что-то значат. "Ты прав, сынок", — подумала Молли. Когда он назвал имена погибших — Лаванды, Седрика, Тонкс — она сжала пальцы. Эти имена были в их доме. На их кухне. В их фотографиях. И потом он сказал: — А теперь… давайте, чёрт возьми, начнём всё сначала. Толпа взорвалась. А Молли просто стояла. Стояла и смотрела, как мальчик, в которого она не верила, стал мужчиной, которому теперь верит вся страна.