Бьёт значит любит

Звонок с урока прозвучал как выстрел стартового пистолета. Ли Мён Ги, аккуратно сложив учебник, бросил быстрый, оценивающий взгляд через класс. Его карие глаза, обычно спокойные и расчетливые, сегодня светились холодным удовлетворением. Он заметил, как Гю Нам Гю резко встал, с грохотом отодвинув стул, и, не глядя ни на кого, направился к выходу. Его длинные, темные волосы, спадавшие на плечи, скрывали выражение лица, но Мён Ги знал там бушевала ярость. И у него были на то причины. Утром Мён Ги, проходя мимо туалета на третьем этаже, уловил знакомый запах сигарет. Он замедлил шаг. Осторожно заглянув, увидел Нам Гю. Тот стоял у окна, затягиваясь самокруткой, а потом быстро запихнул под губу что-то маленькое, белое. Не табак. Мён Ги не колебался ни секунды. Хитрость и рассудительность подсказали ему единственный верный ход прямой путь в кабинет классного руководителя. Спокойно, без лишних эмоций, он изложил факты: курение, неизвестное вещество под губой, нарушение правил. Последствия не заставили себя ждать. Родителей Нам Гю вызвали немедленно. А у Нам Гю и так был толстый лист замечаний: драки, курение, прогулы. Вызов родителей был для него красной тряпкой, ядерной кнопкой. Мён Ги знал это. И нарочно нажал. Теперь, наблюдая, как Нам Гю исчезает в толпе учеников, Мён Ги позволил себе тонкую, едва заметную улыбку трофея. Пухлые губы слегка приподнялись. План сработал идеально. Гю Нам Гю шел домой, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Карие глаза, обычно дерзко сверкавшие, теперь были мутными от бессильной злости и… страха. Вызов родителей. Опять. Его тактильная натура жаждала разбить что-нибудь, врезать кому-нибудь, но сейчас он был парализован грядущим. Он ненавидел этот дом. Ненавидел кучу бутылок пива на входе, ненавидел хлопанье дверей и визгливые перепалки, которые были фоном его жизни. Когда он вошел, атмосфера висела тяжелым, удушающим одеялом. Отец, с покрасневшим лицом, что-то бубнил себе под нос. Мать, с сигаретой в дрожащих пальцах, нервно смотрела в окно. Они только вернулись от директора. — А, герой пришел! — прошипел отец, обернувшись. Его глаза были мутными, но злыми. — Школьный туалет! Курение! Еще и дрянь какую-то ел! Ты совсем обалдел, тварь?! — Пап, я не… — начал было Нам Гю, инстинктивно отступая. — Молчать! — взревела мать, резко вставая. Пепел с сигареты осыпался на грязный пол. — Позорище! Нам уже сказли что следующее замечание и исключение! И что мы скажем родне? Что наш сын — наркоман и отброс?! — Я не наркоман! Это просто… — голос Нам Гю дрогнул. Он чувствовал, как знакомое бессилие подкатывает к горлу. Они не слышали. Они никогда не слышали. — «Просто»?! — Отец шагнул вперед, запах перегара ударил в нос. — Кто этот стукач, а?! Кто сдал?! Ты думаешь, мы не знаем, что ты там с кем-то бодаешься?! Из-за твоих драк теперь еще и это! Нам Гю попытался объяснить про Мён Ги, про их вражду, но слова тонули в лавине их криков. Они перебивали друг друга, обвиняя его во всех смертных грехах. В их бедности, в их пьянстве, в их несчастной жизни. Никто не спросил, почему он курил в туалете. Никто не попытался понять, что это была за «дрянь». Им нужен был виноватый. И он всегда им был. — Ты позор семьи! — выкрикнул отец, и его рука, тяжелая и неуклюжая, резко взметнулась в воздух. Не кулак, а открытая ладонь, но движение было страшным в своей привычной жестокости. — Ничего путного из тебя не выйдет! Только проблемы! Нам Гю замер. Он не плакал. Слезы высохли давно. Карие глаза широко раскрылись, отражая не боль, а леденящую пустоту. Ладонь замерла в воздухе, готовая обрушиться. Он смотрел на лицо отца, искаженное злобой и алкоголем, на мать, которая отвернулась, затягиваясь сигаретой. Они замахивались на него. Как на врага. Как на чужого. Как будто это был не их сын. В эту секунду ненависть Гю Нам Гю, всегда направленная наружу, на школу, на учителей, на Ли Мён Ги сфокусировалась с чудовищной силой. Она сжалась в его груди раскаленным шаром. Не на родителей. Не сейчас. Они были просто фоном его ада. Весь его гнев, вся ярость, все отчаяние нашли свою единственную, кристально ясную мишень. Ли Мён Ги. Завтра. В школе. Он заплатит. За этот вызов. За этот удар, который вот-вот обрушится. За каждый взгляд свысока. Он заплатит сполна. Отец все еще стоял с занесенной рукой, но Нам Гю уже не видел его. Он видел только насмешливые карие глаза своего врага. И завтрашний день, который уже пах не порохом сигарет, а кровью. Следующий день выдался тревожно тихим. Нам Гю, обычно громкий и резкий, вел себя с непривычной, почти пугающей сдержанностью. Он не спорил с учителями, не грубил, просто сидел, уставившись в одну точку, его длинные темные волосы скрывали выражение лица. Но тишина была обманчива. Он перемещался по коридорам как призрак, нашептывая одному, кивая другому, бросая короткие фразы в проходящих мимо. «После уроков. Стадион. Буду ебашить Мён Ги.» «Приходи посмотреть, как я отпизжу стукача.» «Я ему все зубы выбью.» Слухи расползались мгновенно, как круги на воде от брошенного камня. К концу последнего урока половина школы знала, будет жарко. И многие особенно те, кого Нам Гю когда-то задирал или кому просто нравилось зрелище чужого унижения уже стекались к школьному стадиону, ажиотаж витал в воздухе. Мён Ги чувствовал это напряжение спиной. Его карие глаза, обычно такие наблюдательные и спокойные, сегодня беспокойно скользили по классу. Он слышал шепот, видел многозначительные взгляды. Знание о предстоящем висело над ним тяжелым грузом. Он старался сохранять привычную рассудительность, но внутри все сжималось от холодного страха. Он не был бойцом. Его оружие ум и слова. Против грубой силы Нам Гю это казалось смехотворно малым. Когда прозвенел звонок, Мён Ги нарочито медленно стал складывать учебники в рюкзак, стараясь не показывать дрожь в руках. Он надеялся, что толпа рассеется, что Нам Гю остынет… Надежда была слабой. Тень упала на его парту. Нам Гю стоял рядом. Он не кричал, не размахивал руками. Его лицо было каменной маской, только в карих глазах плясали мрачные огоньки бешенства. Он молча смотрел на Мён Ги. — Нам Гю, — начал Мён Ги, стараясь говорить ровно, хотя голос слегка предательски дрогнул. — Давай не будем делать глупостей. Я знаю, вчера было… неприятно. Твои родители… — Он намеренно сделал паузу, зная, что эта тема как красная тряпка. Весь класс знал про пьяные скандалы семьи Нам Гю. — Они наверное перегнули палку. Но драка сейчас ничего не решит. Только усугубит твое положение. Подумай о последствиях. Исключение… Это была ошибка. Упоминание родителей и перспективы исключения стало последней каплей. Каменное лицо Нам Гю исказилось гримасой ярости. — Заткнись, стукач ебаный! — прорычал он, низко и хрипло. Его рука, быстрая и сильная, впилась в воротник Мён Ги. — Последствия? Я тебе щас покажу последствия! Резким рывком он выдернул Мён Ги из-за парты. Рюкзак со стуком упал на пол. Мён Ги, гораздо более субтильный, попытался удержаться, но Нам Гю тащил его к двери как мешок, не обращая внимания на попытки вырваться. — Отпусти! Нам Гю, одумайся! Это безумие! Мён Ги задыхался, его лицо побелело от страха и унижения, но в глазах, за стеклами очков, все еще горела искра сопротивления. Сдаваться он не собирался, даже понимая физическое превосходство противника. Он цеплялся за дверные косяки, за парты, но Нам Гю был неудержим. Дорога к стадиону превратилась в кошмар. Нам Гю, не выпуская воротника, тащил Мён Ги по школьному двору, оглушительно матерился, его голос, хриплый от злобы, разносился далеко вокруг. — …сука! Стукач! Думал, спрячешься? Думал, отсидишься? Я тебе всю ебаную рожу разобью, мразь! Получай за вчера! За родителей! За все! Матерная брань лилась потоком, перемешиваясь с хриплыми попытками Мён Ги что-то сказать, успокоить, образумить. Но слова тонули в этом потоке ненависти. Зеваки расступались перед ними, образуя живой коридор, ведущий к импровизированной арене. Лица были разные: одни жадные, предвкушающие, другие испуганные, но все завороженные. Нам Гю с силой толкнул Мён Ги в центр образовавшегося круга. Тот едва удержался на ногах, спотыкаясь. Он видел окружающую толпу, слышал их возбужденный гул. Видел Нам Гю перед собой разъяренного, сжавшего кулаки, плечи которого тяжело вздымались. Страх сдавил горло Мён Ги ледяным кольцом. Он был в ловушке, слабее, и шансов нет… Но сдаваться? Никогда. Он выпрямился во весь свой небольшой рост. Его пухлые губы сжались в тонкую белую полоску. Карие глаза, полные страха, но и упрямой решимости, встретились с горящими глазами врага. — Ну что, умник? — Нам Гю сделал шаг вперед, его голос был хриплым от натуги и злобы. — Говорил много. Теперь покажи, что ты можешь кроме как языком трепать и доносить? Толпа замерла в предвкушении. Воздух трещал от напряжения. Мён Ги глубоко вдохнул, пытаясь загнать страх в самый дальний угол. Его разум лихорадочно искал выход, слабое место, слова… Но времени не было. — Я хотя бы могу — его голос дрожал, но звучал громче, чем он ожидал, — не курить и не закидывать снюс под губу. Это было как спичка, брошенная в бензин. Рев Нам Гю заглушил все. Он бросился вперед, кулак, сметая все на своем пути, понесся к лицу Мён Ги. Исход был предрешен, но в последнее мгновение Мён Ги инстинктивно рванулся в сторону, пытаясь уклониться. Первые минуты драмы на стадионе были… неожиданными. Нам Гю, кипящий слепой яростью, ринулся в атаку как разъяренный бык. Его удары были тяжелыми, размашистыми, но не всегда точными. А Мён Ги, несмотря на страх, действовал с холодной, отчаянной расчетливостью. Его карие глаза сузились до щелочек, анализируя каждое движение врага. Он уворачивался, пригибался, использовал низкий рост как преимущество. Его удары были не такими сильными, но точными. Короткие апперкоты в корпус, резкие тычки в солнечное сплетение, когда Нам Гю открывался. Раздалось несколько смачных щелчков кулака по челюсти Нам Гю, заставивших того отшатнуться. В толпе пронесся удивленный гул. «Он бьет? Ли Мён Ги бьет Нам Гю?!» Это казалось невозможным. На лице Нам Гю, рядом с уже расцветающим синяком, появилось не столько боли, сколько шока и новой волны бешенства. Он не ожидал такого сопротивления. — Ты… тварь! — выдохнул он, вытирая кровь с разбитой губы. — Думаешь, ты что-то можешь?! Мён Ги, тяжело дыша, отступал, пытаясь сохранить дистанцию. Страх все еще сводил ему живот, но адреналин и яростное желание не дать себя уничтожить без боя придавали сил. Он видел замешательство в глазах Нам Гю и, возможно, совершил роковую ошибку, пытаясь этим воспользоваться. Голос его был хриплым, но все еще пытался звучать разумно, колко. — Видишь? Даже твои пьяные родители… наверное… били тебя осмысленнее… — Он хотел сказать «методичнее», но не успел. Фраза о родителях прозвучала как взрыв. Какое-то подобие сознания, сдерживавшего Нам Гю, испарилось мгновенно. Все, что было, боль вчерашнего вечера, унижение, ненависть к дому, к миру, к этому самодовольному стукачу перед ним слилось в единый, ослепляющий импульс разрушения. Рев Нам Гю был нечеловеческим. Он не просто бросился вперед, он взорвался движением. Любая тактика, любая осторожность исчезли. Он был чистым воплощением ярости. Мён Ги попытался увернуться, но Нам Гю уже не бил он молотил. Оглушительный, удар пришелся точно под ребра Мён Ги, с левой стороны. Раздался глухой, влажный хлопок. Воздух вырвался из легких Мён Ги со стоном, больше похожим на хрип. Он согнулся пополам, лицо исказила гримаса невероятной боли. Он не упал сразу, его тело на мгновение зависло, лишенное воздуха, сознание уплывало. Но Нам Гю не остановился. Он вцепился в воротник рубашки Мён Ги и с чудовищной силой рванул вниз и на себя, одновременно подставив подножку. Мён Ги взлетел в воздух и с оглушительным глухим стуком рухнул спиной на утрамбованный песок стадиона. Весь воздух, что оставался в нем, был выбит окончательно. Он лежал, широко раскрыв глаза, беззвучно ловя ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Боль в груди была всепоглощающей. Над ним встал Нам Гю. Его лицо было искажено до неузнаваемости, слюна смешивалась с кровью на подбородке. В его карих глазах не было ничего человеческого только пустота безумия и жажда уничтожения. — Получай, стукач! Получай за все! — Он не кричал уже. Он шипел, как раненый зверь. И его кулаки начали опускаться. Первый удар пришелся в скулу. Голова Мён Ги дернулась в сторону. Второй в нос. Хруст, фонтан крови, брызнувшей на песок и на рукав Нам Гю. Третий. Четвертый. Пятый. Удары сыпались методично, с тупой, страшной силой, по лицу, по голове, которая уже не пыталась уклониться. Мён Ги не кричал. Он не мог. Он просто лежал, его тело вздрагивало при каждом ударе, глаза закатились, оставив виднеться только белки. Тишина на стадионе стала абсолютной. Звонкой, ледяной, давящей. Предвкушающие ухмылки сползли с лиц зрителей, сменившись шоком и ужасом. Веселье испарилось. Кто-то из девочек тихо вскрикнул. Это уже не было «разборкой» или «выяснением отношений». Это было… избиение. Зверское, беспощадное. Лицо Мён Ги превращалось в кровавое месиво. — Хватит! Нам Гю, остановись! — кто-то крикнул сдавленно, но голос дрожал. — Он же не дышит! — завопил кто-то другой, паникуя. — Учителей! Быстрее, зовите учителей! Кого-нибудь! Крик о помощи разорвал гнетущую тишину. Несколько человек бросились прочь со стадиона. Остальные стояли, парализованные, не смея приблизиться к бьющему в бешенстве Нам Гю. И только когда с далекого крыльца послышались отчаянные крики взрослых голосов и шаги, Нам Гю словно очнулся. Его кулак, занесенный для очередного удара, замер в воздухе. Он тяжело дышал, смотря на то, что лежало под ним. На кровавое, неузнаваемое лицо. На неподвижное тело. На песок, темный от крови. Его безумие схлынуло так же внезапно, как и нахлынуло. Остался только леденящий ужас. Ужас от содеянного. Его карие глаза, еще минуту назад полные бешенства, расширились от осознания. Он резко отдернул окровавленную руку, как от огня, и отпрянул назад, спотыкаясь. Мён Ги не двигался. Совсем. Он лежал на боку в неестественной позе, одна рука вывернута под ним. Его пухлые губы были разбиты и опухли, лицо представляло собой сплошной сине-багровый отек, из носа и рта сочилась алая струйка, смешиваясь с песком. На виске зияла рана, из которой медленно ползла кровь, заплетая в красные нити его темные волосы. Глаза были закрыты. Дыхание если оно было, не уловимо. Только слабое, почти незаметное подергивание пальцев левой руки выдавало, что жизнь еще теплилась в этом изуродованном теле. Над стадионом нависла мертвая тишина, нарушаемая только тяжелым, хриплым дыханием Нам Гю и быстро приближающимися криками учителей. Нам Гю стоял, глядя на свои дрожащие, окровавленные руки. В его глазах не было триумфа. Только пустота и нарастающая, всепоглощающая паника. Он переступил черту. И не было пути назад. Больничный воздух был густым от запаха антисептика и непроговоренных слов. Ли Мён Ги лежал неподвижно, как кукла с разбитым лицом. Глаза приоткрылись совсем недавно, щелочками, сквозь опухшие, багрово-синие веки. Каждый вздох давался с хрипом и острой болью в левом боку. Там, под тугими бинтами, скрывался микроперелом ребра. Но физическая боль меркла перед тяжестью того, что он видел сквозь узкую щель сознания. У его кровати стояли родители. Мать, изящная женщина с темными, как у него, волосами, но сейчас растрепанными, бесшумно плакала, сжимая в тонких пальцах край больничного халата сына. Слезы катились по щекам, оставляя блестящие дорожки. Отец, обычно спокойный и рассудительный, как и сам Мён Ги, сейчас был похож на грозовую тучу. Его лицо было каменным, а карие глаза, столь похожие на сыновьи, пылали холодным, неумолимым презрением. Он смотрел не на сына, а на тех, кто стоял в ногах койки. На полу, буквально на коленях, сидели Гю Нам Гю и его родители. Картина была сюрреалистичной и жалкой. Отец Нам Гю, тот самый, что вчера замахивался на сына, сейчас выглядел жалким и сломленным. Лицо его было серым, запавшим, одежда помятой. Он протягивал вперед дрожащую руку, сжимающую толстый, потрепанный конверт. — Возьмите, пожалуйста… — его голос был сиплым, как будто он не спал всю ночь. — На лечение… Мы… Это все, что мы смогли собрать… В его глазах не было раскаяния, только животный страх перед последствиями, перед полицией, перед этим грозным отцом Мён Ги. Мать Нам Гю, худая, с потухшим взглядом, просто монотонно бормотала: «Простите… простите… простите…», уткнувшись лбом в холодный больничный пол. От них по-прежнему слабо пахло перегаром, но сейчас этот запах смешивался с запахом пота и страха. А между ними, на коленях, сидел сам Нам Гю. Он не бормотал, не протягивал денег. Он просто сидел, сгорбившись, в той же одежде, что и вчера на стадионе, только теперь на рукаве засохли бурые, почти черные пятна крови. Лицо Нам Гю было мертвенно-бледным под синяками от ударов Мён Ги, которые казались сейчас такими незначительными. Его карие глаза, всегда дерзкие или злые, были огромными, полными немого, непонимающего ужаса. Он смотрел на Мён Ги. На это опухшее, искалеченное лицо, на трубку кислорода у носа, на бинты. Смотрел, как загипнотизированный. Он словно впервые видел то, что натворил. Видел последствия своей слепой ярости. И этот вид был страшнее любого крика, страшнее отцовского ремня или криков директора. Отец Мён Ги молчал. Его взгляд, тяжелый как свинец, скользнул с дрожащей руки с конвертом на бледное лицо Нам Гю, а потом вернулся к сыну. Он не принял денег. Не сказал ни слова. Его молчание было громче любого осуждения. Мать Мён Ги всхлипнула громче, ее рука сжала пальцы сына осторожно, как будто боялась сломать. И тут Мён Ги пошевелился. Еле заметно. Он попытался повернуть голову, чтобы лучше видеть тех, кто стоял на коленях. Боль пронзила его, заставив сжаться. Он издал слабый, хриплый звук, не то стон, не то попытка заговорить. Все замерли. Даже бормотание матери Нам Гю стихло. Все взгляды устремились на избитого мальчика. Нам Гю вздрогнул, как от удара током. Его широко раскрытые глаза встретились с узкой щелью глаз Мён Ги. В них не было злости, не было даже презрения, которое светилось во взгляде отца Мён Ги. Там была только боль. Глубокая, изматывающая, физическая и, возможно, что-то еще… Что-то вроде вопроса. Или усталого осознания. Нам Гю не выдержал этого взгляда. Он резко опустил глаза, уставившись на свои руки лежавшие на коленях. Его тело содрогнулось в беззвучном рыдании. Плечи затряслись. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. Слова застряли в горле комом, горячим и колючим. Он хотел крикнуть «Прости!», выкрикнуть это так, чтобы все услышали, чтобы Мён Ги понял… Но звук не выходил. Только тихий, надрывный стон вырвался из его сжатых губ. Он больше не видел врага. Он видел жертву. Свою жертву. И этот вид, отраженный в его собственных глазах, полных ужаса и беспомощности, был страшнее любой тюрьмы. Наказание уже началось. Оно сидело внутри него, холодное и неумолимое, и смотреть на сломанного Мён Ги было лишь первым, мучительным шагом в долгой расплате. Тяжелая дверь палаты закрылась за последними уходящими, родителями Нам Гю, которых почти вытолкали в коридор медсестры, недовольные шумом и запахом алкоголя. Гнетущая тишина, нарушаемая только тихим жужжанием аппаратов и прерывистым дыханием Мён Ги, снова заполнила пространство. Нам Гю не ушел. Он стоял, прислонившись к стене в дальнем углу, как приговоренный, не в силах оторвать взгляд от койки. Мён Ги лежал с закрытыми глазами, но Нам Гю знал он не спит. Напряжение в изуродованном лице, едва заметное движение век. Боль и стыд жгли Нам Гю изнутри, сильнее любого синяка от ударов Мён Ги. Вид этого сломанного, но все еще гордого мальчика, вид его плачущей матери и ледяного отца, униженное ползание его собственных родителей… Все это рухнуло на него лавиной, сметая последние остатки защитной агрессии. Он сделал шаг вперед. Потом еще один. Его ноги были ватными. Он подошел к кровати, остановившись на почтительном, но неловком расстоянии. Голос, когда он заговорил, был чужим тихим, срывающимся, лишенным привычной хрипловатой дерзости. — Мён Ги… — имя прозвучало как стон. — Я… Я знаю, ты меня слышишь. На мгновение веки Мён Ги дрогнули, приоткрыв узкую щель карих глаз, полных боли и вопроса. Этого было достаточно. Нам Гю сглотнул ком в горле. Слова рвались наружу, жгли, как раскаленные угли. — Я… Я ненавидел тебя. Казалось, что ненавидел. — Он нервно провел рукой по лицу — Ты такой… умный. Всегда спокойный. Всегда знаешь, что сказать. У тебя… родители. Настоящие. Дом… где не кричат и не бьют посуду. Голос его дрожал все сильнее. — У тебя все есть. И будущее есть. А у меня… — Он махнул рукой в сторону двери, за которой исчезли его родители. — Только это. Вечный позор. Вечная грязь. Он замолчал, переводя дух. Слезы, которые он яростно сдерживал все это время, наконец прорвались. Они текли по его щекам, оставляя чистые дорожки на запыленном лице, падали на пол. — И я… я завидовал. Дико, по-черному завидовал. Твоей жизни. Твоему уму. Твоему… спокойствию. Он сжал кулаки, глядя в пол. — Поэтому я и цеплялся. Дрался. Грубил. Это был… единственный способ. Единственный способ заставить тебя посмотреть на меня. Хотя бы с ненавистью! Потому что просто так… просто так ты никогда бы не посмотрел на такого, как я. На грязного, злого Нам Гю из пьяной семьи. Голос его сорвался на шепот, полный стыда и отчаяния. — Ты мне… симпатичен. И это сводило меня с ума. Я не знал, как ещё… как ещё добиться твоего внимания. Только через боль. Только через ненависть. Признание повисло в воздухе, тяжелое и неловкое. Нам Гю не решался поднять глаза. Стыд жгли его изнутри сильнее любой ярости. И тогда он сделал последний шаг. Осторожно, как будто боясь обжечься, он опустился на колени у кровати. Его сильная, привыкшая к дракам рука дрожала, когда он медленно, с невероятной осторожностью, накрыл ладонью руку Мён Ги лежащей на одеяле. Кожа под его пальцами была прохладной, пальцы неподвижными, но живыми. — Прости — вырвалось у Нам Гю, хрипло и надрывно. Слезы текли ручьями по его лицу, капали на больничное одеяло. — Прости меня, Мён Ги. Пожалуйста. Я не знал… я не думал… Я не хотел… Он не мог закончить. Слова тонули в рыданиях. Он просто сидел на коленях, сжимая руку Мён Ги в своей, как якорь спасения, и плакал. Плакал о содеянном, о своей зависти, о своей глупости, о всей своей сломанной, невыносимой жизни. Плакал, потому что понимал, он не только избил того, кого тайно считал лучше себя, он разрушил последний жалкий мостик, который мог хоть как-то связать их. Рука Мён Ги под его ладонью слабо дрогнула. Не отдернулась. Просто дрогнула. А в щелке его карих глаз, все еще полных боли, мелькнуло что-то неуловимое не прощение, еще нет. Но, возможно, понимание. Понимание чудовищной, искаженной логики, что привела к этой больничной койке. И это понимание, увиденное Нам Гю сквозь пелену собственных слез, было страшнее и больнее любого удара. Он сжал руку Мён Ги чуть сильнее, опустив голову, и его плечи содрогались от беззвучных рыданий человека, который наконец увидел себя и ужаснулся. Это было последнее замечание, Нам Гю теперь исключат из школы. Дома ждут разъярённые родители, которые будут кричать, бить, плевать. Но для Нам Гю это неважно ведь он наконец признался в том что так долго скрывал.