Коридоры правосудия: Исповедь

      Он открыл глаза и обнаружил себя распростёртым на траве, столь яркой, будто художнику достались краски из детской коробки. Земля нежно сияла сочным изумрудом, а над головой царило чистое голубое небо, бесконечно глубокое и манящее, словно в зеркале отразилось море, перемешанное с небесным купоросом. Тело мучительно ныло, глаза горели от резкого света, обжигая душу болью.       "Пожалуйста, погасите свет!" — отчаянно молил он, напрягая воспалённые веки. Ему казалось, будто всё вокруг пытается вырваться из рамок реального мира и превратиться в детскую фантазию, жестокую и прекрасную одновременно.       Взгляд блуждал по пейзажу: невероятная зелень тянула ветви деревьев к небу, миниатюрные деревянные домики выглядели как декорации из старого волшебного спектакля, и тут — внезапное прозрение: ожившие аниматронники. Роботы, вчера ещё пугавшие его своей неподвижностью, мертвецким взглядом, содержимым своих тел, теперь выглядели весело и карикатурно, превращёнными кем-то умелым в персонажей комикса.       Осторожно садясь, мужчина ощутил тепло солнца, проникшее сквозь плоть, коснувшись души впервые за долгие годы. Прошло целое десятилетие, целую вечность без ощущений, оставив только одно — острое зрение, дарящее лишь боль. Теперь же забытые чувства вспыхнули вновь, как возрождённая память, и принесли ему страдание.       Его рука машинально потянулась к карману брюк, словно хотела отыскать там хотя-бы частичку о своей любимой жене. Женщине, обожавшей его, несмотря ни на что, пусть даже если муж превратился в фиолетовый разложившийся труп, неспособный чувствовать прикосновение супруги или как тянет за его брюки дочь, насладиться домашней стряпнёй любимых женщин...       "... папа, почему ты опять такой грустный?"       Он вспомнил маленький двор, крошечную девочку, смотрящую на него умоляюще:       — Папа, ведь чувства — это мелочи, верно? Ты будешь любить меня, хоть и потерял всё остальное, правда?       Она обнимала его, заливаясь слезами, понимая раньше времени, что стало с ее горячо любимым человеком, родителем. Тогда ему пришлось пережить мучительный кошмар, пытаясь объяснить дочке неизбежность перемен. Десять долгих лет ада, прожитых с женщиной, страстно любившей своего супруга даже после того, как болезнь лишила его человечности. "Вот и вернулся страх, знакомый и невыносимый."       Снова перед глазами всплыли недавние разговоры: "Прости, я не чувствую твоих новых духов..."

«Ой, папочка, прости, сильно больно?!»

"Нет, принцесса, я даже не заметил..."

«Майкл, дорогой, ты совсем бледный...»

      Жизнь вернулась к нему всей палитрой страданий. Это испугало его, отрезвило и дало надежду. Но, черт возьми, как ужасно возвращаться к чувствам! Ведь теперь он вновь обретал способность чувствовать — ненавидеть, радоваться, бояться.       Или это был конец пути? Он ведь погиб, сгорел заживо, провалившись в пучину боли и ненависти. Значит, он покинул земной мир навсегда? Но почему тогда видит эту идиллическую сцену? Рай это место или ад?       — Приветик!       Над ухом прозвучал приветливый голос, заставивший его резко подняться на ноги. Золотой медведь, взглянувший на него пронзительно-живыми глазами, смотрел снизу вверх, выставив в шуточной манере лапу:       — Это ты, Майк?       Перед ним стояла кукла, наделённая живой душой. Золотистый медведь с эмблемой, знакомой с детства, взглядом, проникнутым теплом и чувством узнавания. Он едва заметно кивнул.       Фредбер запрыгал вокруг, радостно смеясь, хватая за руку взрослого мужчину и говоря без умолку:       — Меня зовут Фредбер! Я так счастлив познакомиться с тобой лично! Пошли, я хочу познакомить тебя с друзьями!       Он быстро потянул его за собой, не дожидаясь возражений. Тело Майкла сопротивлялось, становясь деревянным и тяжеловесным, как будто каждый шаг стоил целого океана энергии. Голова кружилась, горло сжималось от непонятного чувства ужаса, безумия и страха.       — Эй, погоди, отпусти меня, — прохрипел он, останавливаясь.       Робот с театральным сожалением выпустил его ладонь и сказал извиняющимся тоном:       — Извини, я вечно тороплюсь.       Майкл впился взглядом в голубые глаза и спросил глухо:       — Скажи, что здесь происходит? Где я?       Медведь отступил назад, растерянно нахмурив брови:       — Как ты догадался?       Человек тяжело вздохнул, обхватив руками голову:       — Ты ничуть не изменилась, маленькая артистка драматического кружка...       Медведь замер, словно обидевшись, и тихо уточнил:       — Старый пират, с тобой что-то не так?       — Я устал, малыш, — признался Майкл, грустно улыбаясь. — Наверное, я стал скучным взрослым.       Медведь тихо засмеялся, радуясь и удивляясь одновременно:       — Ну, ты не унывай, старый друг. Здесь всё иначе, чем ты думаешь. Всё устроено непросто, но вполне логично. Представь, что твоя жизнь началась заново, только теперь ты живёшь в другом мире.       — В каком смысле? — шептал Майкл, не в силах поверить собственным ушам.       — Давай расскажу тебе правду, старый лис, — откликнулся золотой медведь. — Мир, который ты считал настоящим, был иллюзией. Сегодня ты увидел истинную сущность вещей, Майкл. Мы встретились не случайно. У меня есть причина забрать тебя отсюда. Ты согласился прийти сюда, неужели забыл?       Внезапно мужчина услышал собственный голос, произнесённый изнутри:       — Подождите, я никуда не пойду. Что здесь происходит? Почему вы называете меня старым знакомым?       Фредбер добродушно улыбнулся, уставившись на человека.       — Потому что мы знакомы дольше, чем ты думаешь, — спокойно пояснил он. — Ты помнишь игру, в которую играл в детстве? Нашу старую историю?       Голова Майкла заболела ещё сильнее, он ощутил острый приступ клаустрофобии и внезапно понял, кто стоит перед ним:       — Кэссиди?       Медведь утвердительно кивнул, наклонив голову набок, как в старые добрые времена:       — Наконец-то ты понял, капитан. Давай поговорим о том, что здесь происходит.

***

      Из рассказов Кэссиди Майкл сумел понять лишь одно: он попал. Причем попал окончательно и бесповоротно.       Во-первых, он находился где-то посредине между небом и преисподней. Кэсс назвала это место «Частилище» — здесь застряли те, кто оказались между раем и адом. Одним из них оказался и добрый старина Ральф из Fazbear Entertainment, который не раз выручал ночных сторожей заведений. Ох, как же Майк соскучился по этому товартщу. Тем не менее, Афтону стал очевиден еще один момент: в этом сумрачном уголке Вселенной собралось немало жертв эксперимента с ремнантом.       "Теперь, вероятно, станет немного проще..." — подумал он, прикусив нижнюю губу от безысходности.       Во-вторых, никто не знал, как выбраться отсюда, поэтому приходилось обживать местные пейзажи — словно декорации детского мультика. Впрочем, были и те, кто исследовал местность, пытались разобраться, как отсюда выбраться.       — Правда, — неуверенно протянул Фредбер, почесав мех за ухом, — нас держит только один человек. Сам знаешь, кто это.       — Да уж, — буркнул Майкл, взглянув на собственное отражение в мутной воде. Он увидел молодого парня, каким был до роковой встречи с младшей сестрой. Никакого шрама на щеке, никакого фиолетового оттенка кожи, никакой странной пурпурной пелены в глазах, подаренной сестричкой. Это был тридцатилетний парень в белой рубашке, с классическим чёрным галстуком, в чёрных брюках и замшевых туфлях.       — Кстати, — добавил Фредбер, указывая пальцем вверх, — тут нельзя материться.       — С ■■■ ли, — пробормотал Майкл, тут же пожалев о своём порыве, так как над головой раздался противный писк. — Господи...       Аниматронник захохотал, рухнув наземь, а Майкл продолжал ворчать:       — Хочешь ещё повеселиться? Я потом тебя поднимать не собираюсь.       — Ну, Майк! — захлёбываясь от смеха, выл робот, крепко прижимая ладони к бокам.       Майкл неодобрительно закатил глаза и бросил взгляд на разноцветный городок внизу.       Всё здесь было невероятно ярким, словно художник разбавлял краски неразбавленными флаконами кислотных пигментов. Город словно вырос из дикого сочетания сюрреалистических сновидений и кошмаров больного художника, выпившего большое количество абсента и намешал все это с кокаином.       На улицах городка бродили десятки таких же аниматронников, притворяясь настоящими жителями: устраивали танцы, играли в догонялки и строили шалаши из непонятно откуда взявшихся деталей конструктора. Было очевидно, что реальность здесь предельно хрупкая, эфемерная, подобная мыльному пузырю.       — Батя бы, наверное, офонарел, — тихо пробормотал Майкл, сцепив руки в замок. — От подобного бедлана.       Отныне придётся привыкать к цензуре. Без матерных слов придется обходиться, увы. Однако другой альтернативы не дано, особенно в этом абсурдном месте, где все смыслы рассыпались, как песок в пустыне.       Попытавшись сдержать недовольство, Майкл попытался обратить внимание на детали. Несмотря на яркость и кажущуюся беззаботность, каждая деталь здесь была неправильной, фальшивой, словно нарисованная на картоне. Даже небо выглядело ненастоящим, похожим на гигантский голубой холст, натянутый над городом, готовый лопнуть от "переизбытка" красок.       «Ну и сцена, — думал он, задорно улыбаясь собственному сарказму. — Такого сюрреализма не встретишь даже на картине Дали, чтоб его».       Внутри Майкла шевелилась надежда, что рано или поздно откроется дверь в реальный мир, где он сможет вернуться к семье, друзьям и, возможно, исправить прошлое. Но пока он оставался заключённым в зазеркалье, полном искусственных существ и кислотных ландшафтов, мечтая хотя бы о паре солнцезащитных очков, чтобы ослабить невыносимую яркость.