Посылка

      — Что это тут у вас? — спрашивает Лео со всей доступной ему строгостью.       Тем не менее, громилы, которых нанял Салиба, послушно встают на месте, опускают тяжёлый чёрный мешок, что несли, на пол. От рук и ботинок пахнет сладкой сырой землёй.       — Его сиятельство приказали… — неуверенно начинает тот гигант, что шёл спереди, но умолкает на полуслове.       Громиле заплатили достаточно, чтобы он делал грязные дела, но слишком мало, чтобы он задумывался об их значении. Задумываясь, ты становишься соучастником. «Его сиятельство» Феликс даже не графских кровей; говоря откровенно, глядя на него, очень трудно в таком обмануться.       — Что в мешке? — терпеливо повторяет свой вопрос Лео.       Неловкое молчание продолжается, и когда он своей рукой расстёгивает мешок — никто не пытается помешать ему.       Трупу, что находится внутри, уже пять-семь дней, не меньше. Погребальная сорочка почти чистая, волосы уложены в причёску, а на лице остались следы макияжа. Труп эксгумировали? И об этом вдруг попросил глава культа? Зачем?       Высказывать эти вопросы исполнителям бессмысленно, ровно как все до этого. Поэтому Лео велит:       — Оставьте тут, с делами его сиятельства я сам разберусь.       Хорошо, что «его сиятельство» переместил место встреч культа в заброшенный митреум. В отличие от той съёмной квартиры, здесь нет назойливых соседей, которые, в числе прочего, могли бы пожаловаться на неприятный запах; а там и детектив Мур скоро явился бы. По словам Феликса, Бюро Умолчания до сих пор приглядывает за его студией, а ему не то чтобы есть куда деваться; быстро съезжать в его нынешнем положении было бы опрометчиво и наделало бы много шума.       Лео уже много месяцев заботился о тишине; и он прекрасно знает, что надо делать.

***

      Покончив с трупом — время, к этому моменту, уже под вечер — Лео покупает булочки по скидке в ближайшем кафе и идёт в Феликсову студию. Если тот работал весь день, то как обычно мог позабыть про обед. И здорово, если с утра перед этим догадался позавтракать.       Лео очень переживает за Феликса. Жизнь очень несправедливо с ним обходилась, и это отразилось как на его нраве, так и на теле. В свои неполные тридцать Феликс почти полностью поседел, на лбу проступили залысины, а из-за плохого зрения ему почти всегда приходится носить очки, из-за которых глаза выглядят огромными и влажными. Худенькие плечи — ссутулены и напряжены, особенно во время рисования; как будто вместе с кистью Феликс всякий раз взваливает на себя очень тяжёлый груз.       В этот раз «его сиятельство» пишет натюрморт.       На холсте свежие розы завяли, кувшин не дышит, а ткани кажутся высеченными из мрамора. Лео ничего не смыслит в рисовании, поэтому не может точно сформулировать, почему смотреть на работы Феликса ему некомфортно. Лео читал несколько разгромных статей о нём в художественных журналах, где критики, не скрываясь, называют его работы плохими, и недоумевают, почему «это дилетантское творчество снискало такой коммерческий успех».       Лео не согласен, что работы плохие и дилетантские. Когда смотришь на плохую работу, не чувствуешь ничего. Когда смотришь на работы Феликса, кажется, что в желудке копошится плотный ком червей. Чуть ослабнет кислота, естественный щит организма, — и это чувство прожжёт тебя насквозь.       — Как вы себя чувствуете? — вместо приветствия говорит Лео.       Некоторое время сосредоточенный на своих мыслях художник не обращает на него никакого внимания. Лео шуршит бумагой. Феликс вздрагивает испуганно, как голубь, заметивший опасность пинка в самый последний момент; но расслабляется, узнав Лео.       — Замечательно, — улыбается Феликс. — Моя посылка пришла?       — Пришла, — говорит Лео.       — Вы её спрятали?       — Я от неё избавился, — покладисто отвечает Лео. — Прошу прощения, но раньше я никогда не работал с такими… «посылками». У вас неприятности?       Лицо Феликса становится белее, чем блики на белом кувшине в мёртвой композиции на початом холсте.       — Ты можешь её вернуть? — осторожно спрашивает Феликс.       — Боюсь, что нет, — отвечает Лео. — Я позаботился о том, чтобы её не вернули ни родственники, ни Бюро Умолчания.       — Почему? — упавшим голосом говорит Феликс.       — Вы же сами меня попросили, — нежно, как ребёнку, намекает Лео. — Детектив Мур не спускает с вас глаз. Возможно, и сейчас тоже.       Ночью подсвеченная в полдюжины ламп студия становится открытой взглядам; доступной, как витрина. Лео достаёт булочку и протягивает её Феликсу. Тот мгновенно вцепляется и запихивает её в себя трясущейся рукой, почти не жуёт. Затем подрывается с места и отхлёбывает мутную жёлтую воду из вазы с цветами, что стоит в центре композиции. Очевидно, одной булочки ему мало, и Лео протягивает ещё, но Феликс резко хватает его за запястье и дёргает. Даже злость в несчастном художнике выглядит какой-то жалкой, и Лео, воспользовавшись случаем, утягивает его в объятия. Феликс замирает, даже перестаёт дышать ненадолго.       Холодный ком червей растворяется чем-то радостным и щемящим. Такое испытываешь, когда держишь в руках горлицу или новорожденного ребёнка. Лео любит метаморфозы; но даже он не уверен, нравится ли ему эта.       — Я жрать хочу, Лео, — тихо признаётся Феликс, уткнувшись носом ему в жилетку. Лео, несомненно, понимает, что именно тот хочет сожрать.       — Вы потерпите ещё день?       — …Неделю, — поколебавшись, говорит он. — Но ни днём больше. Иначе будет очень большая беда.       Иной бы, на месте Феликса, стал бы торговаться, но «его сиятельство», в кротости своей, лишь обозначает крайние сроки. Он не возражает, когда Лео ослепляет его, сдвинув очки с переносицы на затылок, а потом целует, ненавязчиво проталкивая язык сквозь зубы. Вкус налёта — неприятный, даже гнилостный, и только что съеденная булочка его не спасает.       Когда Лео отстраняется, Феликс повторяет:       — Неделю.       Возможно, он так ничего и не понял.

***

      Зато детектив-иллюминант Дуглас Мур понял всё замечательно.       Утром он пришёл в офис позже остальных, захватив кофе, газету и пакетик пышек, и очень громко сел за стол, чтобы всем присутствующим страшно захотелось спросить, как у Дугласа продвигается дело.       Лучше всех улавливает намёки, как всегда, Спенсер.       — Как продвигается твоё дело? — спрашивает он.       — Я в тупике, — мрачно признаётся Дуглас. — По всем уликам получается, что мой кадр невиновен. По крайней мере, пока в Соединённом Королевстве не наказывают художников за дурновкусие. И за то, что с моделями мужеложствуют. Но чует моя чуйка, есть там что-то ещё.       — Можно я посмотрю? — предлагает Спенсер, но немедленно сворачивает тему на девяносто градусов. — У нас на ближайшем кладбище кто-то повадился разорять свежие могилы.       — И много разорили? — Дуглас протягивает ему папку.       — Две штуки. После повторной эксгумации узнали, что гробы вскрыли, тела похитили. Думается мне, что некий авантюрист метит в Вечные Чаши.       Дугласу думается, что Спенсер Гобсон по старой журналистской привычке натягивает сову на глобус. Но подобным образом он уже сажал за решётку чернокнижников, которые опасно близко подошли к Славе, поэтому пускай делает что хочет.       Спенсер берёт досье, берёт — умозрительную — сову и принимается читать.