Пока бьется сердце

      Пахло гарью и мокрым бетоном. Сырой ветер тянулся сквозь пустые пролёты стены, и где-то внизу до сих пор звучали отголоски автоматных очередей. Всё было серо — даже кровь, которая медленно растекалась под телом Кэтсуми, казалась не красной, а чёрной.               Чишия стоял на коленях рядом. Молча. Снял куртку, наспех разорвал её на части и прижимал к ране на животе. Без лишних слов. Без криков. Его пальцы были уверенные, как всегда. Только кожа побелела — он сжимал слишком сильно.              Кэтсуми тихо выдохнула и едва заметно улыбнулась.              — Ты же понимаешь, что это не поможет, да?              Он посмотрел на неё. Лицо было ровным. Чужим. Но она знала — это значит, что внутри всё уже рушится.              — Да. — ответил он просто, без спора.              Она моргнула. Устала.              — Тогда зачем?              — Потому что… — он на секунду замолчал. — это всё, что я могу сейчас сделать.              Девушка коротко фыркнула.              — Забавно. Всё время мы что-то делали. Убивали. Считали ходы. Выживали. И вот теперь — просто сидим, и ты давишь мне на кишки своей курткой. — она криво усмехнулась. — Это похоже на жизнь. Больше, чем всё остальное здесь.              Парень не ответил. Только слегка усилил нажим. Ткань куртки, пропитанная влагой, стала липкой. Холодный воздух окружал его руки, но в месте соприкосновения с телом Кэтсуми ощущалось тепло, быстро уходящее.       Он чувствовал, как пульсирует её артерия под его ладонью — слабый, нерегулярный ритм. Каждое сокращение сердца Кэтсуми сопровождалось влажным пятном на ткани, медленно расширяющимся.              Чишия сосредоточил взгляд на пятне. Его сознание не регистрировало ничего, кроме этого влажного участка ткани, его тепла, его распространения. Он пытался оценить скорость процесса, прикинуть оставшееся время. Это была его обычная реакция на кризис — анализировать, вычислять, искать решение, даже когда решения не существовало.       Сейчас не было ни логики, ни выгоды, ни возможности для маневра. Он просто давил. Его плечи начали болеть от напряжения, колени ныли от холодного бетона. Он не обращал внимания на физический дискомфорт.              Внутри него действительно всё рушилось. Не с грохотом, не с искрами, а тихо, осыпаясь песчинками. Все его тщательно выстроенные барьеры из цинизма, отстранённости, контроля над эмоциями давали трещины. Он всегда считал эмоции помехой, переменной, которая мешала точному расчёту. Он сознательно дистанцировался от людей, от их страданий, от их надежд. Это позволяло ему видеть ситуацию чётко, принимать решения без колебаний, выживать.              Но сейчас эта стратегия потерпела крах. Он чувствовал отчаяние. Оно не выражалось в крике, в слезах, в брошенных предметах. Оно было холодной пустотой, расширяющейся в груди. Он не мог понять это чувство до конца, он не дал ему название. Он просто знал, что это беспомощность. Едкое, неприятное ощущение, которое он избегал всю свою жизнь.              Кэтсуми медленно моргнула. Её глаза, до этого сфокусированные на лице Чишии, стали расплывчатыми. Взгляд скользнул мимо него, к серым обломкам здания, к низкому небу.       Ее дыхание стало прерывистым, каждый вдох давался с усилием. Грудная клетка поднималась и опускалась с хриплым звуком.              Чишия чувствовал это. Он не смотрел на её лицо, он смотрел на её грудь, на движение воздуха. Он слышал каждый хрип. Это было невыносимо.       Он хотел, чтобы это прекратилось. Хотел, чтобы она не страдала. Это желание удивило его. Он никогда не позволял себе желать чего-то столь бесполезного.              Боль в животе Кэтсуми нарастала. Её тело напряглось, потом расслабилось. Холод распространялся по её венам. Она чувствовала, как кровь покидает её, уносит с собой тепло и силу.       Каждое движение Чишии, каждый нажим на рану, вызывал острую, пульсирующую боль. Но она не стонала. Она приняла это. Это было частью процесса, частью того, что Чишия мог сделать. И это было действительно похоже на жизнь — боль, которую нельзя остановить, и чья-то попытка её облегчить, даже если она бессмысленна.              Девушка снова слабо кашлянула. В горле першило. Слюна стала вязкой, горькой. Она почувствовала привкус металла на языке.              — Знаешь, Чишия, — выдохнула она, — я никогда не думала, что ты вообще останешься. Ты же всегда… уходишь. Когда становится по-настоящему.              Её слова растворились в обгоревшем воздухе. Чишия не ответил сразу. Куртка, прижатая к ране, намокала. Красное пятно все росло. Он чувствовал влажное тепло.              — Я должен был, — сухо сказал он. — Но не смог.              Глаза Кэтсуми закрылись на долю секунды. Открылись снова. Она отвернулась, глядя на обугленную плиту над головой. Потолок был разрушен, через пролом виднелось небо. Голос был почти шёпотом, слова еле вылетали из лёгких:              — Ты не обязан меня спасать. Просто посиди со мной. Притворись, что мы живы.              Чишия убрал руки. Кусок ткани, пропитанный кровью, отделился от тела. Кровь тут же пробилась наружу новым толчком. Она растеклась по рваной одежде Кэтсуми, смешиваясь с грязью и пылью. Больше она не чувствовала боли, острого пронзающего ощущения. Осталась только тяжесть. Огромная, давящая тяжесть, которая тянула вниз, к земле. Тело становилось инертным, непослушным.              Чишия не посмотрел на рану. Он сел рядом, скрестив ноги, на холодный бетон. Аккуратно положил голову Кэтсуми себе на колени. Её волосы были спутанными, грязными от пыли, но на ощупь они оставались мягкими.       Он смотрел куда-то вперёд, туда, где ничего не было. Только руины, черные от копоти здания, обломки стен. Молчание длилось долго. Секунды превращались в минуты, минуты — в вечность. Время текло иначе, когда жизнь уходила. Чишия ощущал вес её головы на своих бёдрах. Он чувствовал, как её дыхание становится всё более прерывистым, коротким. Каждый вдох был поверхностным, каждый выдох — слабым, почти неслышным шорохом.              — Знаешь, — начал он, не глядя на неё, его голос был ровным, без повышения тона. — Я всегда считал, что чувства мешают. Они как туман: делают всё неясным.               Он не использовал слова «туман» для метафоры, он просто описывал свой прежний взгляд на эмоции. Он воспринимал их как нечто, затуманивающее ясность мысли, что-то, что мешает видеть факты. Его мозг всегда требовал чёткости, а эмоции привносили хаос. Он всегда анализировал, раскладывал ситуации на компоненты, и чувства не вписывались в эту схему.              — Угу. — слабо ответила девушка. Её веки подрагивали. Она чувствовала, как темнота наполняет периферию её зрения, сужая мир до небольшой точки в центре. Холод проникал глубже, достигая костей. Казалось, каждый атом её тела готовился отделиться.              — Но сейчас… — продолжал Чишия. Он чуть повернул голову, но взгляд его по-прежнему был направлен вперёд, в пустоту, словно ища в ней ответы. — Всё ясно. Ты умираешь. И мне больно. Это не боль из-за проигрыша в игре. Это не боль из-за того, что моя стратегия не сработала. Это боль из-за тебя.              Он произнёс это так, будто озвучивал формулу, которую только что вывел. Слова звучали как утверждение, факт, который он не мог опровергнуть. Боль была новой для него, острой, но не физической. Она была в центре его груди, распространялась волнами, вызывая неприятное сжатие.       Он не понимал точную природу этого ощущения, но знал его источник. Источником была Кэтсуми, лежащая у него на коленях.              Кэтсуми подняла глаза. Её взгляд был мутным.              — Скажи ещё что-нибудь. Только без лжи. Без «всё будет хорошо». Мне не надо.              Она не хотела ложных утешений. Она чувствовала конец. Ей нужна была правда, что-то реальное, что-то, что можно было бы унести с собой.              Он наклонился чуть ближе. Его голос был всё такой же ровный, без единой дрожи. Низкий, спокойный тон, который, как ни странно, приносил ей успокоение.              — Я запомню каждую секунду с тобой. Даже если вернусь. Даже если забуду своё имя — тебя я не забуду.               Это было обещание, произнесённое без пафоса, без какого-либо намёка на сентиментальность. Просто констатация факта. Для Чишии память была самым ценным активом, его инструментом выживания. И он отдавал ей эту память.       Он не мог понять, как именно он будет помнить, но внутреннее чувство говорило ему, что её лицо, её голос, её присутствие останутся в его сознании.              Парень наконец посмотрел на её лицо. Он изучал его, словно впечатывая каждую деталь в свою память: линию челюсти, редкие веснушки, лёгкие морщинки у глаз, которые появились после бессонных ночей в играх. Её глаза, которые сейчас были полузакрыты, но порой смотрели на него.              Он видел в них угасающий свет.              — Я хотел быть один. А потом ты появилась, и мне это перестало нравиться.              Кэтсуми усмехнулась. Её губы растянулись в слабой, кривой улыбке. Это потребовало усилий.              — Ты ужасен.              — Я знаю.              Чишия произнёс это без тени сожаления. Он знал, что он такой. Его прямолинейность, его расчетливость, его отстранённость — всё это было частью его. И он принял это. Даже в такой момент не мог лгать ей, даже если правда была колкой.              Он на секунду закрыл глаза. На мгновение его лицо стало полностью неподвижным, без выражения. Затем снова открыл их. Взгляд снова был сфокусирован на ней.              — Я не знаю, как быть рядом. Но я знаю, как не отпускать.              Для него «быть рядом» означало проявление тепла, сочувствия, того, чего он никогда не умел выражать. Но «не отпускать» — это было о памяти, об удержании образа, присутствия в своём сознании. Это было его способом привязанности, способом удержать то, что уходило.              Она кивнула. Движение вышло медленным, требующим усилий. Голова едва заметно качнулась на его коленях. Кожа на лице Катсуми приобрела бледный оттенок, почти серый, словно весь цвет покинул ее. Губы приоткрылись, обнажая бледную слизистую.              Он ощущал, как ее грудь поднимается и опускается все реже. Реже. Еще реже. Каждый вдох был коротким, выдох — едва слышным. Интервалы между вдохами увеличивались, превращаясь в долгие, напряженные паузы, в течение которых время останавливалось. Каждый раз он ждал следующего вдоха, и каждый раз он приходил с задержкой, тягучей, мучительной, выжимая из нее последние остатки сил.       Чишия знал. Он знал, сколько времени осталось. Он знал, что не мог изменить ничего. Вся его логика, все его знания, не давали ему способа остановить этот процесс.              Катсуми смотрела на него. Улыбка появилась в уголках ее губ, едва-едва заметная, словно легкое движение воздуха. Улыбка предназначалась для его успокоения. Она пыталась успокоить его. Именно это вызывало в Чишии наибольшее раздражение. Это была чудовищная насмешка. Он держал ее, ее жизнь уходила, а она думала о его состоянии.              — Ты злишься? — прошептала она. Голос был тонок, едва различим, слова почти не касались слуха Чишии, но он их уловил.              Он покачал головой. Молчание затянулось, наполненное тяжестью ее угасающего дыхания. Это молчание было не пустым, оно гудело от невысказанного. Затем, после долгой паузы, голос Чишии прозвучал:              — Нет.              Взгляд его стал резким, что-то внутри него сломалось, это был ощутимый разрыв, трещина в привычном порядке его мыслей. Раздражение забиралось под кожу, перерастая в глухую злость. Не на нее, нет. На ситуацию.       На Пограничье, которое довело их до этого момента. На себя, возможно, за свою неспособность понять, за свою логику, которая сейчас казалась холодной и бесполезной.              — Я просто не понимаю, зачем ты все это терпела, — слова выходили ровно, но за ними чувствовалась дрожь, не от холода, а от сдерживаемого напора. — Пограничье ломает людей. Убивает — это правда. Процесс честный. Он не скрывает своих намерений.              Он чуть опустил голову, склонился над ней, его дыхание спуталось.              — А ты все цеплялась за какую-то доброту. За человечность. За нечто, что здесь совершенно бесполезно. Не устала?              — Устала, — ответила она почти беззвучно. Ее губы дрогнули, движение было едва заметным, но он видел его. — Но я не хотела умирать, не почувствовав, что рядом есть кто-то… кто тоже живой. Не игрок. Не солдат. Не пустота. Я хотела уйти, зная, что я не одна, и что рядом был хотя бы один человек, который не стал машиной.              Она снова закрыла глаза. Веки дернулись. На секунду Чишия подумал, что она уже ушла, что последние слова были ее последним усилием, последним аккордом. Холод пробежал по его коже, не от внешнего ветра, а от внутреннего ощущения потери, ледяного, пронзительного.              Но она заговорила. Медленно. С трудом, каждый звук требовал колоссальных затрат сил.              — Я вижу, как ты смотришь на людей…              Чишия поднял брови. Лицо его напряглось, каждый мускул его нижней челюсти ощущался твердым. Он не перебил. Ее слова, тональность, даже этот едва слышный шепот, приковывали его внимание. Он ждал. Он хотел услышать, что она скажет дальше. Его аналитический ум искал разгадку в ее фразе, в ее последних часах.              — Ты смотришь на них, и видишь головоломку, — она говорила спокойно, ее голос приобрел странную ясность, несмотря на слабость. В ее словах не было обвинения, только констатация факта. — Каждый человек для тебя: набор переменных, которые нужно разгадать, чтобы понять, как он движется. Какие у него слабые места. Как его можно использовать.              Ее слова пронзали его, не как вопрос, а как неоспоримое утверждение, высеченное на камне. Он всегда считал людей набором переменных, их реакции — предсказуемыми функциями обстоятельств. Она же… Она видела в нем что-то иное. И теперь, когда ее жизнь уходила, это наблюдение жгло его. Она умирала, и ее последние слова были не о страхе, не о боли, а о нем. О том, как он видит мир, и как она хотела, чтобы он увидел ее.       Это было тяжело. Непривычно. Неприятно.              — А я просто хотела, чтобы ты хотя бы раз посмотрел на меня не как на уравнение. Хотела видеть заинтересованность. Не анализ. Не просчет. А заинтересованность.              Он сжал челюсть. Зубы стиснулись с глухим звуком, отдавшимся в висках. Пальцы Чишии дрогнули. Он сжал ее руку сильнее. Его хватка была крепкой, почти болезненной. Он хотел вернуть что-то обратно, удержать, но ощущал, что его хватка была бесполезной.       Ее ладонь уже начала остывать, ее собственное ответное давление исчезло. Он попытался передать ей свою силу, свою жизнь, что угодно, чтобы остановить это, но все это было бессмысленным.              Кэтсуми закашлялась. Снова. Звук был тихий, с хрипом, рвущийся изнутри. Ее голова слегка соскользнула с его колен. Чишия тут же поддержал затылок ладонью. Он почувствовал вес ее черепа, ощущение мягких волос под пальцами, прохладу кожи. Его пальцы скользнули чуть глубже, цепляясь за воротник ее рубашки, чтобы удержать. Он приподнял ее голову, возвращая на место.              — Кэтсуми… — прошептал он. Слово вырвалось само. Первый раз оно звучало без той привычной иронии, без отстраненности, которая обычно сопровождала его речь. Просто так, ее имя.              Ее глаза приоткрылись. Зрачки немного расширены, взгляд не фокусировался. Они блуждали, не задерживаясь ни на чем конкретном.              — Все в порядке, — пробормотала девушка. Голос звучал рвано, с надрывом. — Только… кружится…              Она моргнула. Один раз. Потом еще. Медленно. Веки казались тяжелыми, требующими усилий для подъема.              — Мне холодно.              Парень быстро снял вторую часть своей куртки. Рукав повис, когда он развернул ткань. Он осторожно накрыл ее плечи, укутывая тело. Он понимал, что это бесполезно. Знал, что внешнее тепло не вернет внутреннюю жизнь. Кровь, вытекающая из раны, уносила тепло из ее тела. Он понимал это. И не остановился.       Движения его рук были автоматическими, продиктованными инстинктом, отчаянием. Он укрывал ее, словно это могло что-то изменить.              — Не уходи, — сказал он. Голос едва достигал его собственных ушей. Это был почти шепот. Слова были чужими для него. Он не умел просить. Никогда не умел. Он не цеплялся за других людей. Никогда не позволял себе такой слабости. Но сейчас это было все, что у него осталось. Единственное, что он мог сказать. Каждое слово давалось с трудом, прорываясь сквозь его обычную невозмутимость, разрушая годами построенные барьеры. Он чувствовал, как его горло сжимается, как дыхание застревает в груди.              Она не ответила. Ее взгляд потускнел, стал еще более расфокусированным. Грудная клетка едва поднималась, движение было настолько незначительным, что его можно было пропустить, если бы он не смотрел так пристально. Он наблюдал. Не отводил взгляда. Он не позволял себе моргнуть. Каждое мгновение, каждое движение ее тела, каждая вспышка света в ее глазах — он хотел запечатлеть это.       Словно, если он увидит каждый ее миг, если его взгляд будет достаточно острым, он удержит ее здесь. На этой земле. Рядом с ним.              — Прости, — сказал Чишия. Его губы едва заметно шевелились. Слова выходили беззвучно, но он произносил их. — Прости, что не был тем, кого ты хотела.              Он не знал, слышит ли она. Возможно, нет. Но он говорил. Он должен был сказать это. Груз, который он носил, эти слова, которые никогда не были произнесены, давили на него. Он видел ее разочарование, ее попытки достучаться до него, ее наивную веру в его лучшую сторону.       Он отталкивал ее, потому что боялся, потому что было проще быть одному, потому что боль от привязанности казалась ему разрушительной. Теперь он понимал, что гораздо более разрушительным было это — ее уход.              — Я все равно… запомню тебя живой, — продолжил парень. — Такой. Глупой. Упрямой. Настоящей.              Его пальцы все еще были в ее руке. Тонкие, слабые пальцы Кэтсуми. Ее кожа была прохладной. Слабое, почти неощутимое движение. Они сжались, один раз. Очень слабо. Почти как ответ. Или просто судорога, последний нервный импульс, угасающий в ее теле. Он не знал. Его сердце подпрыгнуло, потом опустилось. Надежда, такая мимолетная, мгновенно угасла.              Прошло еще несколько минут. Или часов. Время потеряло свой смысл. Возможно, это была вечность. Ночь вокруг была темной. Пустой. Ни звука. Ни шелеста листьев, ни ветра, ни криков. Только тишина. Тяжелая тишина, которая давила на него, обволакивая все вокруг.              Чишия сидел, склонившись над ней. Его взгляд был прикован к ее неподвижному лицу. Он не плакал. Ни единой слезы не скатилось по его щекам. Не кричал. Ни звука не сорвалось с его губ, кроме слов, которые он произнес. Просто сидел. Точно так, как она когда-то просила его. Он сидел рядом с ней. Не двигался. Не шелохнулся. Его тело было неподвижным, его разум — острым, но погруженным в одно единственное ощущение — ее отсутствие.              Он чувствовал холод, исходящий от нее. Холод, который постепенно проникал в его собственное тело. Но он не отстранялся. Лишь оставался рядом, укрывая ее остатками своей куртки.       Его взгляд скользил по каждой черточке ее лица: по линии бровей, по закрытым векам, по тонкому носу, по губам, которые теперь имели легкий синеватый оттенок. Все эти детали навсегда отпечатывались в его памяти.              И только губы Чишии едва заметно шевелились. Слова были едва слышны, растворяясь в глубокой тишине ночи.              — Притворюсь. Только ради тебя.              Он повторял это. Возможно, это была клятва. Возможно, обещание. Возможно, просто последнее, что он мог сделать для нее. Притвориться, что ничего не изменилось. Притвориться, что он все еще тот отстраненный, равнодушный человек, которым был всегда. Или притвориться живым. Притвориться, что мир все еще имеет смысл. Только ради нее. Ради ее памяти. Чтобы ее уход не был напрасным. Чтобы часть ее жила в нем, в этом обещании, в этой игре, которую он продолжит играть.              Он не знал, как он будет двигаться дальше, но знал, что должен. Наверное.              

Ради нее.

      Прошло не меньше часа. Может быть, прошло больше времени. Чишия не двигался. Он сидел на холодной, пыльной земле. Его спина опиралась на шершавую бетонную стену. Рядом с ним на земле лежала Кэтсуми. Его ладонь оставалась на её руке. Кожа была очень холодной. Она не двигалась. Жизнь покинула её.              Чишия смотрел в одну точку на полу. Его взгляд не фокусировался. Он не видел конкретных обломков или пыли. Он видел пустоту. Кажущиеся ему мысли не формировались в слова или логические цепочки. Голова была пуста. Тяжесть давила на затылок, но он не чувствовал её остро. Тело оцепенело.              Небо за бетонным проёмом начало менять цвет. Серые оттенки медленно светлели, предвещая утро. В Пограничье утро не приносило облегчения. Света не было. Напротив, оно обнажало реальность. Оно проливало дневной свет на неподвижное тело, на застывшую кровь, на пыль и разрушение вокруг.       Утро несло с собой лишь холод и пустоту, раскрывая всё безжалостно. Не было надежды на изменение. Только продолжение того же состояния.              Воздух становился прохладнее. Ветер усиливался, проникая сквозь проломы в стенах, заставляя обрывки ткани на теле Кэтсуми слегка шевелиться. Чишия не чувствовал холода. Он давно перестал это чувствовать. Его собственная куртка, разорванная и пропитанная кровью, не давала тепла. Это не имело значения. Ничто не имело значения.              Чишия поднялся. Движение было очень медленным. Каждое сухожилие, каждая мышца его тела реагировала с задержкой. Он поднял одну ногу, потом вторую. Его тело было тяжёлым. Он стоял теперь над Кэтсуми. Его взгляд скользнул по её лицу. Губы синие. Глаза закрыты. Полная неподвижность.       Её лицо не выражало ничего. Оно было просто лицом человека, чья жизнь закончилась.              Чишия не произнёс ни звука. Он не двигался. Просто смотрел на неё долгое время. Секунды сливались в минуты. Минуты теряли счёт. Ее черты были уже выгравированы в его памяти. Он просто смотрел. Наблюдал. Ему нужна эта неподвижность.              

Ему нужна эта последняя секунда её присутствия.

             Затем он повернулся. Медленно. Его спина была обращена к ней. Он сделал первый шаг. Потом второй. Его шаги были ровными, размеренными. Он не оглянулся. Он не посмотрел назад. Это был финал. Точка. Его путь продолжался.              Он уходил.              С его плеч соскальзывала порванная куртка. Она цеплялась за его движение. Она была вся в крови, в грязи. Он не остановился. Он не поправил её. Она упала на бетонный пол, смятая, грязная. Он не почувствовал разницы. Холод не достигали его сознания. Пустота внутри заглушала любое внешнее ощущение. Его шаги равномерно удалялись. Звук его обуви стих в отдалении. Воздух вокруг замер. Осталась только тишина.              Прошло ещё немного времени. Неизвестно, сколько. Возможно, минуты превратились в час после ухода Чишии. Может быть, полчаса. В помещении снова стало холодно. Ветер, тонкий поток воздуха, продолжал проникать сквозь проёмы. Он был единственным движением.              Потом произошёл звук. Очень тонкий звук. Почти неразличимый. Звук вздоха. Он был таким слабым, что мог быть просто обманом слуха. Или это был ветер, играющий с пылью.              Но затем это повторилось.              Кэтсуми. Её пальцы. Они слабо дрогнули. Один раз. Просто небольшой спазм. Потом снова. Движение стало чуть сильнее. Оно было настолько минимальным, что если бы кто-то наблюдал, он мог бы это пропустить. Ногти медленно скользнули по шероховатому бетону. Едва слышный звук. Он прорезал абсолютную тишину. Очень тихий скрежет.       Звук был столь незначительным, что его можно было принять за шум, создаваемый движением воздуха.              Её веки едва дрогнули. Они не открылись. Просто легкое, почти незаметное подёргивание. Глаза оставались закрытыми. Сознание ещё не вернулось. Или оно было лишь тончайшей нитью, натянутой между двумя мирами. Её тело находилось на границе. Жизнь не покинула его полностью. Смерть не забрала её до конца. Её существование балансировало между прекращением и сохранением. Это не было пробуждением.              Это был порог.              А потом всё снова стихло. Полная неподвижность. Движение прекратилось. Воздух замер. Это могло быть обманом сознания. Или это был всего лишь ветер. Или это было воплощение желания того, кто ушёл. Желание, чтобы она жила. Надежда, что она не исчезнет полностью. Воздух был по-прежнему холодным.              Но кровь. Кровь на её теле. Она почти перестала идти. Сочившиеся раны затягивались очень медленно. Сердце… оно ещё билось. Очень слабо. Каждый удар был почти неразличимым пульсом. Но оно билось. Оно не остановилось. Кровь продолжала циркулировать. Медленно. Но циркулировала. А он об этом не знал. Чишия ушёл.              

Он оставил её.

      

И она осталась здесь.

      

Одна.

      

С этим слабым, едва слышным биением жизни…